Бунтовщику нужен покровитель.

Царскосельский лицей имел вид статного заведения, откуда по логике дети выходят учёными гениями. Как же Пушкин смог стать исключением? Кто-то не смог вовремя перевоспитать глупого лицеиста, наставить на правильный путь. Первой и главной фигурой в жизни маленького поэта был Мартын Пилецкий. Бенкендорф не питал никаких чувств и представлений перед встречей. У него не было задачи повесить все грехи пророка на других людей, всё-таки он расплачивается. Пилецкий мирно разгуливал во дворе с особой искусностью. Он был как всегда без эмоционален. Его работа дивила графа, который, не подавая виду, появился перед надзирателем. — Доброго дня, господин, кажется, Мартын Степанович? — Бенкендорф принял непринуждённую позу. Мужчина напротив встрепенулся. Он не был готов вести диалог с кем бы то ни было с самого утра. Хоть и незнакомец был одет по-чиновьичьи. — Что вам, сударь? — Мартын Степанович сразу упустил знакомство, видимо его знали, а он понятия не имел, кем приходится эта важная персона. — Без предисловий, смею предположить, что вам знаком Александр Сергеевич Пушкин, — чтобы Пилецкий вспомнил, Бенкендорф предоставил несколько страниц разных сочинений поэта. Мартын Степанович смутился, но тут же принял документы, принявшись внимать пророческие глаголы. — Александр Сергеевич, — кончики губ дёрнулись, а на лбу у надзирателя запульсировала вена. — Кто ж ныне не слыхал о Пушкине? Мартын Степанович заострил взгляд на стихотворениях: «К Чаадаеву», «И.И. Пущину», «Я памятник себе воздвиг...». Нутро мужчины так и вспыхнуло горькостью и обжигающей злостью, смешанной с ядом. Строки задевали бывшего надзирателя такого ничтожества. Что-то не давало признать в Александре талант, который окупился. — А как же о нём не знать его же надзирателю? — Бенкендорф давил подрагивающие уста. Цензур ясно видел ярость в блеске глаз Пилецкого и ещё раз убедился, что ему ничего не помешает свершить гнусную задумку. — К чему это всё? — Пилецкий вскинул листками, как бы случайно позволив им поддаться ветру и соприкоснуться с землёй. — В настоящее время Александр Сергеевич нуждается в вашем покровительстве, до вас же доходили слухи о пропаже? — Бенкендорф искусно на полушёпоте завязывал узел дьявольских игр.

* * *

За долгие дни плена, Пушкин прижился к месту. Наконец время начало ощущаться легче, а поэт переосмыслил происходящее. Может это не то, чего нужно человеку, но именно здесь Саша понял свою ненужность никому, кроме своего покровителя. Бенкендорф уже не казался таким мерзким и господствующим дьяволом. Было в нём человеческое, и этого хватало. Александр замечал, как неосознанно представлял прикосновения покровителя, как хотел потянутся, как боль растворялась в руках графа. Пророк теперь иначе смотрел на своё положение, и сердце особенно билось. Ему нравились эти стены, постель и стол. Комната превратилась в целый мир, новый мир для поэта. Расхаживая в пространстве, Александр постиг небывалое вдохновение. Он плевал на, возможно, нужные бумаги на рабочем месте графа, просто схватил перо и листок, начав скрести, выводить буквы, которые сиюминутно превращались в слова. Саша ощутил себя как никогда живым и свободным. Свободный пленник — смеху подобно. Теперь встреча с графом была наполнена ожиданием, заполняющим одиночество. Пока Пушкин не знал, что ждёт его дальше, он представил, как стерпит всё. Было совсем не страшно признать себя под покровительством. Он готов. Отныне готов. И вот Александр, как послушное существо, приготовился к приходу своего графа. Даже особо не укутывался, оголял участки тела, быть может Бенкендорфа заведёт что-то помимо боли. Хотя пора пророку нужно было признаться самому себе, что боль ему нравилась. Пожалуй, самое огромное открытие для Пушкина за последние дни. Наверное, не попав в такие обстоятельства, он и не осознал бы такой своей особенности... Долгожданный треск ручки, громкие шаги и тишина. В грудной клетке стало до жути тесно. Только бросив взгляд на гостя, Пушкин скомкал одеяло и поспешил скрыться под ним. Поэту не хотелось верить своим глазам, своему разуму, который нарочно подкидывал воспоминания об этом человеке. Перед ним появилась пелена, слышался громкий пульс, отдающий и в руки, и в голову. У самой двери стоял Бенкендорф, ехидно поглядывая на резко изменившийся вид поэта. За ним уверенно выглядывал Пилецкий, не упуская такой же возможности расплыться в улыбке. Как бы Пушкин не хотел отпустить всё, что увидел, он отчётливо слышал каждый скрип под ногами мужчины, который с особым искусством подкрадывался к нему. Первым, кто сбросил одеяло, оказался Мартын Степанович. Александр не мог поверить, как перед ним предстал лицейский надзиратель. Человек, который высмеивал его, унижал, убеждал в ничтожестве и поучал покладистости. И именно сейчас тот разглядывает его нагое и порочное тело. От старого, больного стыда на ресницах блеснули слёзы. Пушкин был готов на всё, чтобы избежать взгляд пропитанных злом глаз. Поэт даже посмотрел на Бенкендорфа, пытаясь отыскать в его стороне помощь… Спасение. Но граф наблюдал так, словно перед ним была пустота. В то время как Пилецкий схватил лицо пророка, подтянув к себе. Мужчина скалился в улыбке неподдельного удовольствия, выпытывал из Александра весь страх, превращая того в беспомощное создание. ­­– Я вижу вы отчётливо помните меня, Александр, – голос надзирателя никак не подлежал изменениям… Всё тот же пробуждающий тысячи мурашек и бесконечную тревогу. Мартын Степанович позволил себе разглядеть детали на теле поэта. Заживающие полосы на спине, раны на устах, бледность, болезненное состояние. В поведении бывшего лицеиста появилась та самая покорность, которой Пилецкий пытался добиться разговорами и малыми, то есть разрешёнными мерами пресечения. Шрам на спине напомнил мужчине времена не столь далёких публичных наказаний беспощадной порки. В розгах Пушкин нуждался чуть ли не с пелёнок. Бенкендорф знатно преуспел. Как бы предвидев будущие действия Пилецкого, Александр в последний раз заглянул в глаза графа, произнёс слова о помощи, только смыкая дрожащие губы, не осмеливаясь подать голос. После чего лицо бедного поэта прильнуло к чужому члену. Надзиратель схватил поэта за волосы, притягивая к органу, который завёлся от давней фантазии порки юного бунтовщика. По лицу пророка покатилась одинокая слеза, оставив солоноватый привкус на губах. Вскоре Пушкин раскрыл уста для пульсирующего члена, который при первой же возможности вошёл в рот поэта без всяких проблем. Сверху послышался лишь вздох, а больше поэт ничего не слышал, словно его слух пропал навеки. Стоило пророку расслабиться, сосредоточившись на стимуляции органа, что заполняет полость и глотку, как сзади Пушкин уловил дрожь нервных окончаний, сообщающих о прикосновении. Бенкендорф гладил бедро поэта, периодически сминая. Сначала Александр отдалился из-за неожиданности: всё его тело было напряженно. Однако уловив мысль о графских руках, что нежно, по-свойски поглаживали ягодицы, стало спокойнее. Пушкин тут же окунулся в новооткрытый мир болезненных ласк Бенкендорфа. Пальцы графа сменились зубами, которые оставляли следы долгими укусами. Александр начал плавиться, ощущая подступающее возбуждение. На мгновение он и вовсе забыл, что держал во рту член своего бывшего надзирателя, но опомнившись, принялся активно водить языком по горячей плоти, только чтобы ещё раз почувствовать своего Дьявола. Граф наблюдал за миленькой попыткой Пилецкого истерзать его бунтовщика. Навряд ли этого мальчика можно было сломить лёгким оральным проникновением. Бенкендорф уже приучил Пушкина к более тонкому пониманию болезненного удовольствия, до которого надзирателю далеко. Александру нужно было большее, чем и занялся покровитель. Для жалкого поэта шаги мужчины растворились в шуме собственного пульса. Сзади особенно было видно, как зажат пророк, как тельце старалось не уступить власть страху. После нескольких прикосновений, Пушкин обмяк в руках Бенкендорфа, что раззадорило мужчину. Одним движением граф пристроился позади поэта, раздвинув ноги подставленным коленом. Александр чуть не сбился с ритма, готовясь тут же упасть. Граф прижался грудью к спине поэта, что оказался в позе рака, закрутил руки Пушкина за спину, где связал запястья заранее приготовленной веревкой, которая не так давно держала его у изголовья роковой постели. Поэт стал неподвижен, при этом кое-как удерживаясь, чтобы не пасть на кучу простыней. В местах, где кожа соприкасалась с Бенкендорфом, всё раскалилось. От графа веяло желанием, интересом, жаждой, страстью и, конечно, грядущей болью, но, пожалуй, эта боль была самой заветной мечтой для Пушкина. Ради графа пророк посасывал головку подрагивающего члена внутри. В такой момент Александр мысленно поблагодарил Дьявола за горловую пытку. Он не боялся, что умрёт, а просто выполнял выученные действия. Пушкин познал, как сделать мужчине приятно, как довести того до предела, при этом избежать прежних ран. Акцентирующий внимание на Пилецком, Пушкин почувствовал инородность в своей промежности… Поэт чуть не поперхнулся плотью, однако знатно прикусил нежную кожу, за что получил звенящую пощёчину. Надзиратель схватил Пушкина ещё жёстче и впустил себя полностью внутрь. Александр перестал дышать, начиная молиться, чтобы освободили рот. На удивление самого пророка, Пилецкий достал орган и прижал тот вплотную к лицу поэта. Саша начал переводить дух, пытаясь хоть на секунду понять, что происходит. Сзади во всю хозяйничали графские пальцы, небрежно изучая внутренние стенки. Пушкин не хотел смотреть на мужчину, возвышавшегося над ним, давно поняв, что сострадания в этом звере – нет. И если у Бенкендорфа была выдержка, терпение, то Пилецкий просто бы убил поэта. Быстро, беспощадно, даже не испугавшись мысли о казни. Дьявол ввёл уже три пальца, перед этим собрав влагу самого Пушкина, который был доведён до высшей точки возбуждения. Всё в теле пророка зудело, требуя прикосновений, ласки и боли… Бенкендорф давал самое малое, удерживая бунтовщика в сладком предвкушении. Он лишь мельком переглянулся с Мартыном Степановичем, чтобы удостоверится в его пределе. Граф сделал последний размягчающий толчок фаланг, размазал остатки смазки на промежности и принялся снимать брюки, продолжая поддерживать Александра одной рукой. Очень быстро Бенкендорф избавился от ткани. Наконец-то мужчина мог пристроится сзади своего послушного бунтовщика, чтобы провести головкой по ягодицам и анусу. Поэт закусил нижнюю губу, удерживая себя от желания вильнуть задом. Спровоцировать покровителя дело из наистрашнейших, но как же хотелось этого всплеска адреналина. Он уже вовсе не замечал член надзирателя перед собой, пытаясь только уловить момент проникновения. Внутри всё пылало в нетерпении: стенки сжимались, когда дёргалось тело, и тут же расслаблялись, когда Пушкин овладевал собой. Он гадал стоит ли начинать молить богов о совершении порока или Бенкендорф смилуется над ним… Первым двинулся Пилецкий, забрав всё внимание на себя. Не спроста. Однако Пушкин принял член, начав активно работать языком и губами, всасывая в себя орган. В это время Бенкендорф что-то колдовал, всё удерживая поэта на грани. Рука графа разгулялась по талии, спине и предплечьям. Всё это отчётливо напоминало пророку самый первый раз с мужчиной… Чёрт. Тогда поэт и предположить не мог, что будет расположен между двумя самыми зловещими мужчинами. Пусть Пилецкого он и не желает, но готов доставлять удовольствие ему, чтобы чувствовать больше боли и унижения. И всё-таки Пушкин не удержался, дёрнувшись на встречу плоти Бенкендорфа. Мужчина среагировал молниеносно, засадив пророку весь изнывающий член, который тот принял с гортанным стоном боли. Внутри начало сразу саднить. Александр ощутил весь спектр болевых ощущений, проносившийся по внутренностям. Но вскоре поэта снова накрыла пелена жара и удовольствия, по нему растекалась пульсирующая жидкостью. Руки Пилецкого сплетали кудри поэта, насаживая на себя с дикой скоростью, что тот успевал изредка провести языком, видимо надзирателю нравилось чувствовать соприкосновение глотки и плоти. Бенкендорф старался не отставать от темпа активного партнёра, впуская свой член всё дальше, при этом начав удерживать трепещущий, вымазанный влагой ствол Александра. От всех действий Пушкин сходил с ума, он буквально терял рассудок с каждым толчком этих порочных органов, поддаваясь в мужскую руку. На своих же поэт ощущал новое трение, воспаляющее старые раны. Он даже забывал дышать, ощущая тяжесть головы и онемелость дрожащих коленей. Каждый раз Пушкин чувствовал соприкосновение бёдер графа с его мышцами, и каждый раз проникновение сопровождалось шлепком. Смазка вот-вот высохнет и Бенкендорф продолжит действие, даже не придав тому значения. Пушкин даже не мог понять в каком состоянии находился, его тело было словно повисшей влагой, которую обуздывали два тела. Ему нравилось всё, до чего его доводила жестокость мужчин. Никогда он не представлял удовольствие такого рода, когда твой член изнывает не из желания осчастливить даму, а из желания довести до пика партнёров. И в это же время горло жгло до слёз, которые поэт не сдерживал, а внутри живота растирались новые контачащие повреждения. Александр кричал от присутствующей боли, но был доволен. Безумно доволен. Очень скоро Пилецкий выплеснул семя на язык бывшего лицеиста, прикрывшего глаза. Видимо мужчина быстро опомнился и поспешил удалится, закончив то, чего хотел долгие годы. Пушкин тут же принялся стонать, переходя с крика на вздохи. Теперь его голова упала на постель, создавая новую опору. Бенкендорф, оставшись наедине с своим бунтовщиком, отбросил приличия. ­– Не предполагал, что вам настолько понравится, – в подтверждении своих слов граф убрал руку с члена поэта, которая была покрыта полупрозрачной жидкостью. К Александру наконец прилила кровь в голову, чтобы понять каким образом он оказался на пике… Боже… В свою очередь граф выпрямился, вцепившись в ягодицы пророка, начал натягивать на всю свою плоть. Мужчина был на грани, Пушкин отчётливо ощущал это всем телом. Он позволял овладевать собой, выжимать из него крики, слёзы и причинять боль. Пушкин его покорный бунтовщик, а Бенкендорф его покровитель. Как только мужчина окунулся в судороги оргазма, Пушкин принялся шептать это прозвище, пытаясь прочувствовать каждой клеточкой внутри появление горящего семени. Было не понятно нравилось Бенкендорфу или нет, однако тот склонился, чтобы прикусить кожу на шее поэта. Вскоре граф отстранился, и поэт полностью залёг на бок, переводя дыхание, шипя от ноющих разрывов. – Каково было повидаться с «любимым» надзирателем? – решил спросить отходящий от извержения Бенкендорф. Мужчины смог дотянутся до верёвки, стягивающей руки пророка. В глазах вспыхла прежняя влага. Пушкин опомнился и, только оказавшись освобождённым, позволил себе ударить графа. Бенкендорф тут же схватился за руки поэта. – Ты чёртов Дьявол… Зачем? – Пушкин был готов к пощёчине, к наказанию, к удушью… Он бы и похоронил себя. Но как до такого безумства можно было додуматься?! Граф никогда не считал себя обязанным отвечать перед подчинёнными, и сейчас он и слова не сказал. По видимости поэту удалось разбить губу мужчине, потому что с него начали падать капли крови прямо на обнажённое тело Пушкина. Своим холодным взглядом чёрт обвёл веки, а затем губы своего бунтовщика. После пары мгновений поэт предугадал его действия, и оба столкнулись в грязном поцелуе, пробуя на вкус дьявольскую кровь.