Бунтовщику нужен покровитель.

День Александра Христофорыча начался скудно. На проверку пожаловали новые рукописи, несколько простых встреч и наконец вызов самого Николая. Мужчина предполагал по какому поводу может быть разговор, но ни одна мышца не сможет дрогнуть на чёртовом лице. Бенкендорфу нечего бояться. Всё, что он будет говорить для него сплошная правда, и уже верить ему или нет будет по части императора. Очень скоро они встретились в излюбленном зале российского повелителя. — Добрый день, Александр Христофорович, как дела на службе? — Николай показательно отложил книгу, что была частично ему интересна. — Без изысков, ваше императорское величие. Разве такая мелочь могла потревожить вашу занятость? — Бенкендорф особенно утончённо держал руки за спиной, направляя свой чересчур спокойный взор на императора. — Верно, — Николай покинул сидячее положение. Чувство чего-либо превосходства подёргивало все внутренности. — Не известно ли вам, как поживает Александр Сергеевич? — Не было ни одной повестки. Быть может бунтовщик взялся за ум, — слова так сладко приходились на язык графа. Возможно, именно это доставляло удовольствие — врать о мальчишке, что сейчас отсыпается в его владениях. — Бунтовщик? — Николай медленно обходил зал, создавая странную обстановку. Граф знал императора намного больше, чем он сам знал о себе. Ничто в мире не выдаст тайну, что отчасти не было тайной. — Да, ему идёт. Однозначно, — император остановился лишь в двух шагах от графа. — Что ж, это прекрасная новость. Однако, если встретите бунтовщика, вручите перо, народ скучает, — как же необыкновенно подозрительно Николай делал акцент на «бунтовщика». — С вашего позволения, — в свою очередь Бенкендорф отступил, не пошевелив ни единым нервом. Николай может говорить, что угодно, вот только графа происходящее лишь забавляло. В голове выстраивалась картина: забитому Пушкину сообщают, что от него ждут новый книги. Что за прелесть? На глазах молодого императора Бенкендорф поспешил удалиться. Всё прошло уж слишком просто, он даже не ощутил башенного прилива адреналина. Во многом удовольствие приносят не столько пытки, как последствия. Последствия для жертвы и истязателя. Графа даже никто не подозревает, и это удручает. В мире гениев как Пушкин, нет гениальнее Бенкендорфа.

* * *

Возвратившись к работе, Бенкендорфа смели потревожить. Кто-то из прошлого Пушкина чуть не с грохотом ворвался в здание. Этого человека граф видел не в первый раз, уже приходилось. И вроде как в прошлый раз они смогли найти общий язык, а что будет сейчас? Ворвавшимся оказался Жуковский. Он был запыхавшимся и крайне обеспокоенным, да так, что его головной убор коснулся пола, а владелец не обратил на это никакого внимания. — Где Пушкин? — наконец выказал вопрос мужчина, начиная подходить к главному столу в этой глупой комнате. — Могу попросить вас успокоиться? — Бенкендорф даже не решился подняться. Сейчас на его территории Жуковский, с которым они не имеют ничего общего, за исключением одного мальчишки. — Я достаточно спокоен! — мужчина остановился в метре от цензура. — В последний раз Александр был у вас! Один чёрт другие не ищут, но позвольте три дня это уже чересчур. Где Пушкин, Александр Христофорович? — Василий Андреевич, я не потерплю такого неуважения. Попрошу покинуть вас сие заведение. — Да, конечно. Сразу же после такого, как ты, чёрт, ответишь куда дел Пушкина?! Бенкендорф демонстративно привстал, но скоро очутился перед Жуковским, совсем не в духе вести подобного рода разговоры. — Александр Сергеевич получил документ о благонадёжности и пустился, смею предположить, к Наталье Гончаровой. Раз вы видели его перед нашей встречей, то должны были знать цель визита, — спокойным тоном Бенкендорф остепенил надоедавшего мужчину. Всё это наскучивало, ведь Жуковский изменился в лице. Неожиданно осознал что-то своё и бросился к выходу, не удосужившись попрощаться. Граф лишь смотрел вслед, понимая по какой тонкой грани он мог сейчас пройтись. Жуковский был именно тем человеком, которого в рассмотрение граф не брал. Но разобраться со столь эмоциональной фигурой получилось слишком просто, хотя нужно допускать, что он вернётся. Правда, вопрос заключался во времени. Может надоест, а может на расспросы уйдут месяцы. Бенкендорфу хватит и четырёх дней.

* * *

Для Пушкина предстояло распутывать огромную последовательность событий и мыслей. Последний раз с графом что-то поменялось. Что-то было не так. Как-то иначе. Виной всему было удовольствие. Но ведь всё до этого и после было пытками, самыми настоящими пытками. Почему же, когда граф ласкал его внизу, то всё резко менялось? Менялись мысли, ощущения и восприятие. Казалось, что Бенкендорф некий мастер, ведь боль мало чем можно заглушить, а граф не глушил, он смешивал что-то приятное и отвратительно неприятное. Кому в голову придёт оставлять прищепки на сосках? Разве что детям, да и то на пальцах. Именно сейчас тело решило отозваться и розоватые области груди защипали. Тело помнила каждое прикосновение терзателя, то отдавало фантомной болью, то приятным трепетом. Что же Бенкендорф с ним сотворил? Спина особенно горела, каждая рана была заботливо обработана, а засохший порез ещё и перевязан. Навряд ли мужчина подпускал кого-то к Александру, значит вся помощь была только от Бенкендорфа. А как давно Пушкин не видел остальных людей? Его отсутствие словно никого и не волновало. Надежда была только на Наташу, но ещё немного подумав, Саша не мог найти в себе прежний интерес к девушке. В каком-то смысле на ней лежит вина за его пережитые терзания. Или здесь что-то другое? Уж этого Пушкин не поймёт точно. Дотронувшись слегка до спины, Александра передёрнуло. Не было отвращения, не было страха. Неужели такое могло войти в привычку? Чудилось, как Бенкендорф стоит рядом, над кроватью, где спокойно лежит поэт, как смотрит со своей ехидной улыбкой, дьявольской улыбкой. Сашу снова дёргает, но в этот раз по телу расплывается тепло, так быстро распространяется и тут же исчезает, а изо рта слышится выдох. Может у чёрта что-то в руках? Что-то новое… Что бы это могло быть? Неизвестность начала щекотливо проходится с бока Александра на спину, словно иглы нанизывались на живую плоть. Тело приняло дрожь. Пушкин скрывал глаза за веками, всё видя покровителя сзади. Что он желает сделать с ним? Пророк закусил почти зажившую губу, руки сами по себе, с особенной медленностью прокрадывались под одеяло, под которым налившийся член испускал порочную жидкость. Вот Бенкендорф снова проводит чем-то по спине поэта. Только сейчас Пушкин понимает смысл такой игры. Всё лишь бы вызвать предвкушение, чтобы кожа пыталась гадать о предмете или о будущих действиях. Захватив большую каплю смазки, Александр размазал её по всему органу, ощущая прилив возбуждение, что невозможно контролировать. Вся тошнота, мысли о неправильности своих действий или действий графа исчезли навсегда. Больше ничего такого не казалось за гранью, даже больше, вызывали у поэта ноющие, горящее, бесконтрольное желание. Будь здесь Бенкендорф, то его задница, ибо спина, ибо горло горело невыносимо ярко, выбивая любые мысли. Этого Александр желал прямо сейчас. Всё к чёрту. Или чёрта к нему?... Как бы поэт не старался сжать ладонь, как бы не выворачивал, ничего и близко не могло сравнять прикосновения Бенкендорфа. Настолько было обидно и жалко, что все представления растворились, словно опал утренний туман на землю. Пушкин почувствовал злость от потерянного возбуждения. Ничего не работало как прежде. Даже здесь смог сыграть роль дьявол. И как только он научился управлять им? Приучил… С разочарованием Александр сбросил ткань и резко встал. Давно он не ходил, а тут такая возможность, тем более спина - это не столько ноги, значит если он не будет лишний раз сгибать позвоночник, то вполне себе сможет пройтись по комнате. Всё же медленно Александр прошёл до цента комнаты, оглядев злосчастную кровать. Ну точно графская. И даже стол у окна идеально сочетался со стилем Бенкендорфа. Больше в комнате не было какой-то выделяющийся мебели, даже не было свечей, что удивили молодого поэта в самом начале этого кошмара. Как всё-таки удивительны люди. Пушкин смотрел на окно, после на дверь, и даже не хотел проверять насколько возможен его побег. Сам не мог осознать, почему? Такая возможность, может он и не причинит Бенкендорфу боли, но что мешает сбежать и вернутся к прежнему? Просто не хотелось, не было надобности. А что там за пределами этой пыточной? Разве он нужен хоть кому? Никто его не ищет, никто не пытается спасти поэта. Все рассказы, стихотворения, что дал Пушкин миру, настолько бессмысленны, раз ни одна душа не желает найти пророка. Всё тщетно. Может Бенкендорф открыл ему глаза? Никто не захочет спасать бунтовщика…

* * *

Для пущей убедительности Бенкендорф снова и снова листал личное дело Пушкина, изредка добавляя какую-то незначительную информацию. Безумно хотелось записать что-то неведомое никому, только самому графу. Что-то вроде описания перевоспитания великого поэта, не упуская ни одной детали. Однако на такое мало кто закроет глаза и мир вновь вспомнит Пушкина. Совсем скоро, но не сегодня. Начало биографии много раз дёргало внутренние нити. Александр с самого юношества был бунтовщиком. Никого не слушал, делал, что взбредёт в голову, писал анекдотичные стихотворения, и вовсе кутил. Тогда первым воспитателем в жизни мальчишки выступал Мартын Степанович Пилецкий. Первый учитель, что видел непостижимую наглость. Бенкендорф мог позволить представить, как Пилецкий желал перевоспитать Пушкина. Но то, что не смог сделать он, сделал граф. Бенкендорф оказался первым, кто показал всю ничтожность бунтарства и глупой буйности поэта. Как же это грело душу истязателю.

* * *

Солнце уже почти село, когда под дверью приблизился искусственный свет, и Пушкин даже не трудился играть в угадайку. Бенкендорф в своей особенно медленной манере открыл дверь, окинул взглядом комнату, после также запер на ключ деревянную преграду, что больше не играла роли для Александра, подошёл к постели, оставил свечу на столике и, наконец, обратив внимание на Пушкина, когда тот уже долгое время пытался уловить глаза графа. — Как прошёл ваш день? — Александр развеял тишину, она была единственным, что напрягало. Поэт вглядывался в глубины чужих глаз, не желая отворачиваться. Хотелось понять этого человека. Что он мог придумать за прошедший день? — На редкость необычно, — граф видел новое поведение его бунтовщика и желал уловить такую сторону Александра, поэтому продолжил говорить, до этого опустившись на корточки перед Пушкиным, таким образом он не разрывал зрительный контакт, но уже не был с поэтом одного уровня. — Хотите узнать что такого сегодня было? — Да, — без любого колебания и без какой-либо паузы, так чётко ответил Пушкин. Ему настолько наскучило бездействие и ожидание пыток, что любой рассказ казался светом перед грядущей смертью. — Сначала я был у Николая. Он, как после выяснилось и Жуковский, интересовался вашей пропажей, — Бенкендорф остановился, как только увидел блеск на радужке глаз напротив, и потянул уголки губ. — Если от Николая можно было ожидать потерю интереса после пары фраз, то Василий Андреевич обошёлся одним словом, и как ни в чём не бывало направился в салон. Тут же весь свет растворился в глазах маленького поэта. Какая надежда и наивность проскочила в мгновение и тут же померкла, разбилась с нестерпимым грохотом. Бенкендорф наблюдал за каждым расширением зрачка, предугадывая вопросы и мысли Александра. Всё оказалось правдой. Никому не нужен Пушкин, никто не помнит поэта, а если вспоминает, то не рискнёт ради него даже лишним глаголом. Поэт смирил быстрое разочарование и вернулся к первоначальным мыслям. Теперь его мир — Бенкендорф. Здесь он проведёт остатки своей короткой жизни. — Сделайте мне больно, — Пушкин подписал себе смертный приговор. Скорее всего ещё в тот день как смел противостоять графу. Бенкендорфа бросило в дикий жар. Будь он безрассуден сразу же поддался и набросился на жертву, но он любит играть долго, оттягивая удовольствие. И сейчас это удовольствие должно быть другим. — Почему вы желаете этого? — граф следил теперь за тенью под веком, сейчас она была особенно крупной. Сколько потерянного, сколько уничтоженного, и обо всём тебе могут рассказать глаза. — Вы заставили желать, — слова, что накладывали тёплое одеяло на внутреннее эго мужчины. О, он о таком и помыслить не мог. Как же хороши плоды его труда. Бенкендорф, посчитавший достаточным пушкинского контроля, поднялся, выпрямив ноги. Лишь секунду глаза поэта побыли внизу, а после безошибочно нашли взгляд графа. Мужчина потянул Пушкина за подбородок. Александр понял сразу чужие желания и послушно встал на колени, при этом оставшись на постели, но теперь достигая уровня графских губ. — Не думал, что так случится, но, Пушкин, вы смогли свести меня с ума, — Бенкендорф не оставил Александру никакого больше времени, никаких размышлений, никаких разочарований. Мужчина схватил за загривок и грубо насадил на свои губы поэта. Уверенно, вожделенно сминал мягкие уста, управляя Пушкиным. Нужно учится целоваться с мужчинами. Особенно, без любого стеснения, искренне и со всем неземным желанием. Поэт нисколько не сопротивлялся, а начал сам тянуть руки к плечам мужчины. Такой поцелуй распускал внутри цветы, открывал потаённую нежность. Чувства смешивались, а губы графа напирали, не давали дышать. Вскоре в ход пошёл язык, который на удивление обводил зубы, щёки и особенно чётко язык, затем устремлялся залезть как можно глубже, что вызвало у Пушкина кашель от попадания смешанной слюны в дыхательные пути. Бенкендорф быстро отстранился, потратив мгновение, чтобы рассмотреть лицо поэта, такое смущённое и сексуальное. Александр не скрывал своих желаний, но допускал оплошности. На смену неведомому удовольствию пришла тяжёлая пощёчина, которая покосила Пушкина влево, пока он падал назад. Не успев осознать происходящего, Бенкендорф слишком резко оказался сверху и одной рукой сдавил шею поэта. Глаза бунтовщика полностью открылись, и расширенные зрачки вцепились в графа. Лицо Александра приняло такой жалкий вид, что мужчина почувствовал лёгкое разочарование и придавил Пушкина, что начал кряхтеть ещё больше, не воспринимая действительность. Бенкендорф опустился к широко открытому рту поэта, что отчаянно пытался уловить кислород, своим острым языком мужчина обвёл губы и пустился внутрь, не смягчая хватку. Кончиком он смог обласкать чужой язык, а после и пройтись до начала. Была бы возможность, то граф бы залез в Пушкина до самого желудка, изучив всё что находится в этом создании. Александр чувствовал пульсирующие вены на лбу и давящее давление головы, ещё удушье не ощущалось им так ярко. Во рту было сухо, но чёрта ничто не могло остановить. Как только Бенкендорф пустил язык до конца, видимо от переизбытка контроля, мужчина надавил ещё сильнее, и поэт почувствовал, что начинает терять сознание. В горле всё так сузилось, а глаза были готовы в любой момент выйти наружу. Отрезвили графа руки Пушкина, которая вонзились в его ладонь, но были такими слабыми, что кроме царапин, не могли нанести больше увечий. Однако этого хватило, чтобы Бенкендорф убрал руку и вовсе бросил какие-либо действия. Пушкин тут же принялся громко набирать воздух и выпускать. От этого сонливость ещё больше оказывало действие, но он не может потерять сознание, точно не сейчас. Как только кислород охладил лёгкие, поэт принялся откашливаться, но вскоре пришёл в прежне состояние. Всё это время Бенкендорф медленно тешил пыл, нельзя терять контроль. Как бы не хотелось переучить бунтовщика, не стоит забывать о жизни. Может сейчас она была не нужна Пушкину, но графу хотелось ещё поиграть с живым человеком. Сейчас Александр был как никогда податлив и мягок. Но граф не мог позволить так быстро завершиться игре. Оставив верхнюю часть Пушкина, Бенкендорф переместился в ноги поэта. Мужчина оценил вид с такого ракурса, лишь когда раздвинул их, заострив внимание на сильной эрекции. Такая же была и у него в штанах. Перед тем как приступить к трепещущему бунтовщику, покровитель снял рубашку, которая явно сковывала его действия. Бенкендорф напал неожиданно, совсем непонятно, резко вцепился во внутреннее бедро Пушкина, оставив на нём яркий след зубов. От такого поэт напрягся, еле как издав стон. Связки болезненно соприкасались и казалось, что сейчас порвутся. Мужчина оставлял укусы резко, с особым усилием на бёдрах Александра, который каждый раз подрагивал, а вместе с ним и член, который пощипывал от невозможного желания. Граф так близко и так далеко... Проводит свои излюбленные ритуалы. Вишенкой всех укусов стали вмятины на ягодицах, которые Бенкендорф оставил, резко подняв ноги поэта, да так, что Пушкин не успел ничего понять и громко застонал, чувствуя жар. Кровь особенно приливала в голову, забирая любой рассудок. Со своеобразными ласками было покончено и граф решил уделить внимание возвышающемся члену у его лица. Пока Пушкин пытался отдышаться и стереть пот со лба, Бенкендорф прильнул к органу. Не церемонясь, он скоро впустил внутрь рта головку. Александра пронзил разряд, такой силы, что тело начало воспроизводить преждевременные судороги. Никогда ещё поэт не ощущал ничего подобного, когда граф принялся усердно посасывать розовый кончик, а потом и вовсе всю длину, создавая невообразимый вакуум. Дьявольский язык ложился как бы случайно именно так, чтобы Александра настиг преждевременный оргазм. И он наступил, когда Бенкендорф прикусил основание члена. Как же чёрт приучил к этой гармонии...