Детские руки – взрослые ошибки

Питер просыпается от стука в дверь. Не сразу, конечно. Сначала он просто переворачивается на другой бок, утыкается носом в что-то тёплое и пахнущее кожей, алкоголем и чем-то неуловимо родным, затем сонно хмурится, жмурится и уже почти снова проваливается в это мягкое, зыбкое небытие, как— Стук. Он вздрагивает. И если бы его мозг работал хотя бы на четверть от своей полной мощности, он бы сразу осознал, что стук этот — вовсе не плод воображения и не коварная выходка Квилла, а самая настоящая реальность, требующая его немедленного внимания. — Паркер, я надеюсь, ты уже проснулся, потому что если мне придётся тащить тебя на завтрак лично, я за себя не отвечаю. Блять. Всё ещё не открывая глаз, Питер судорожно хватает воздух ртом, крепче вжимаясь в тело рядом. Его первым инстинктом становится замереть. Затаиться. Раствориться в пространстве. Может быть, если он будет вести себя достаточно тихо, Старк решит, что ослышался, подумает, что Паркер ушёл, сбежал, переехал в другой штат или умер. Любой из этих вариантов его вполне устроит. — Питер. Но, судя по голосу с другой стороны двери, Старк так не считает. Паркер медленно открывает глаза. Секунду смотрит в пустоту, а затем опускает взгляд. Квилл. Блять, квилл. Он валяется рядом, дышит ровно, спит крепко и, по всей видимости, абсолютно не собирается просыпаться. Куртка его сбилась куда-то на бок, одна рука заброшена за голову, другая всё ещё лежит на талии Питера — тяжело, лениво, с той расслабленной небрежностью, как будто он здесь живёт. И Питер бы, может, даже позволил себе замешкаться — ровно на долю секунды, — если бы его сердце не дало такую судорожную осечку, от которой он буквально подскочил на месте. Питер, охуеть, просыпайся, у тебя в кровати нелегал. Он не знает, что сильнее — обида или паника. Старк, который вчера буквально взорвал все его подростковое, сказал всё, что только можно было сказать, ушёл, потому что даже не захотел находиться рядом, а сегодня, будто ничего не произошло, приходит его будить. Просто вот так. Вставай, Паркер, завтрак стынет. Какого черта? Он чувствует, как в груди что-то распирает, накапливается, как электричество перед грозой. Он хочет что-то сказать, заорать, спросить, почему, почему Тони ведёт себя так, будто вчера он не угробил в Питере всё человеческое, что в нём осталось. Но он не может, потому что, мать твою, первое, что он услышит, если откроет рот, будет не этот справедливый вопрос, а «Старк, подожди, мне нужно спрятать Квилла». И вот этот пункт, вероятно, сейчас важнее. Он дёргается, хватает мужчину за плечо и начинает трясти: — Эй. Эй-эй-эй, вставай, вставай, сейчас же, давай, давай, пожалуйста! Питер морщится, пытается отмахнуться, но Паркер только сильнее вжимает пальцы в его плечи, потому что, кажется, он единственный здесь, кто понимает, что их жизни находятся на волоске. — Малыш, если ты просто захотел меня потрогать, то мог бы сказать.. Младший закрывает глаза, делает судорожный вдох. — Вставай, сука! Он оглядывается по сторонам. Комната, в которой ещё вчера царила приятная разруха, теперь кажется ему минным полем, полным улик. Бутылка, ковёр, раскиданные упаковки лапши, чёртова вилка в подушке. Где его веб-шутер, когда он нужен как никогда ещё? Паркер уже готов сделать что-то кардинальное — вроде как просто взять Квилла за шкирку и выкинуть его в окно, — но не успевает, потому что дверь скрипит, и тень Старка ложится на пол. О, бля. Он делает единственное, что приходит в голову. Резким движением дёргает Квилла за шею и сваливает его под кровать. Старк стоит в дверном проёме, и выражение у него такое, что Питеру хочется сжаться до размеров пылинки, просто исчезнуть в складках реальности, перестать существовать, раствориться, испариться, провалиться в ад. Или, может быть, в небытие. Точно не в ад, потому что в аду его наверняка встретят словами «Паркер, какого хрена?» и, возможно, контрольным в голову. И, будто мало того, что он едва успел запихнуть контрабандиста под кровать, Тони ещё и дёргает бровью — едва заметно, но чётко, почти с механической точностью, будто в его голове заработала программа «сканировать ситуацию на предмет пиздеца». Питер молчит. Просто смотрит на него снизу вверх, всё ещё сидя на кровати, всё ещё ощущая под собой тепло чужого тела, всю эту тягучую, ленивую — и от этого почему-то только хуже. Он понятия не имеет, о чём думает Старк. Но интуиция, злобная, ехидная тварь, подсказывает, что ничего хорошего. — Я надеюсь, ты уже проснулся, — повторяет Тони, и голос у него слишком ровный. Слишком будничный. Слишком безразличный. А Питеру хочется либо наехать на него, либо врезать, либо выйти из комнаты и хлопнуть дверью так, чтобы стекло в окнах треснуло. Потому что почему? Почему Старк ведёт себя так, будто ничего не случилось? Будто он вчера не сломал Питера на миллионы крошечных осколков, а сегодня пришёл — просто так, как ни в чём не бывало. В груди что-то поднимается. Медленно, тяжело, вязко, как густая патока — и хочется, хочется выплеснуть это наружу, швырнуть ему в лицо, чтобы Тони, наконец, перестал делать вид, будто его холодное безразличие не разрывает Паркера изнутри. Но вместо этого он делает глубокий вдох. Один, второй, третий. Делает вид, будто ему не больно. Будто он не чувствует, как под кроватью едва слышно передвигается Квилл, затаившийся, как собака, попавшая в чужой дом. — Уже, — выдавливает он. Тони оглядывает его. Быстро, с прищуром, взгляд скользит по лицу, по волосам, по распахнутой рубашке, по скомканному одеялу. И что-то в нём меняется — почти незаметно, но Питер всё равно ловит этот момент, видит, как в глазах на секунду вспыхивает что-то похожее на подозрение, прежде чем снова гаснет. — Отлично, — говорит Старк. — Тогда через пять минут жду тебя на кухне. Разворачивается, уходит, и только тогда Питер позволяет себе выдохнуть. А под кроватью, сука, Квилл. Который теперь по уши в этом дерьме. Паркер не шевелится. Просто сидит, застыв, выжидая, пока шаги Старка окончательно растворятся в пространстве, пока воздух в комнате снова станет его личным, пока стены перестанут сжиматься, превращая спальню в ловушку для идиотов, которые решают заняться черт знает чем, когда у них над головой маячит угроза неминуемого пиздеца. И вот — тишина. Хрупкая, зыбкая, натянутая, как старые струны на гитаре, которые могут лопнуть от одного резкого движения. Младший снова дышит. Глубоко, судорожно, пытаясь собрать воедино разбегающиеся мысли. А затем, медленно, с жёсткой, выверенной грацией хищника, заглядывает под кровать. Старший там. Разумеется, там. Не растаял, не телепортировался в параллельную вселенную, не испарился от осознания, что их только что едва не засекли, а, наоборот, растянулся, как последний безмозглый идиот, закинув руки за голову и глядя на него снизу вверх с самым самодовольным выражением лица из всех возможных. Питер моргает. Квилл ухмыляется. — Это было опасно. Но мне понравилось. Питер хочет его убить. Честно. Взять и свернуть ему шею. Ну или хотя бы стукнуть чем-нибудь по башке, чтобы в его чудовищном, необратимо сломанном мозгу наконец образовались нейронные связи, отвечающие за инстинкт самосохранения. — Ты, черт возьми, осознаёшь, — шипит он, с силой цапая Квилла за воротник и дёргая его ближе, — Насколько мы сейчас близки к смерти? Квилл, зараза, продолжает ухмыляться. — Ты всегда такой утренний агрессор или это потому, что я спал с тобой? — Да без разницы, с кем ты спал, Квилл! Меня больше волнует, что Старк стоит на кухне, ждёт, пока я соизволю спуститься, а ты, сраный нелегал, лежишь у меня под кроватью и, кажется, нихрена не торопишься исправлять ситуацию! Он задумчиво хмыкает. — Знаешь, а ведь можно было бы.. — Квилл, клянусь богом, если ты сейчас предложишь мне спрятать тебя в шкафу, я реально выкину тебя в окно. Тони, наверное, уже сидит за столом, медленно потягивает кофе, пристально вглядывается в пустое место напротив себя и думает, какого хрена Паркер до сих пор не появился. Ну, конечно. У него, блять, контрабандист в комнате. — Ладно, ладно, расслабься, — наконец говорит мужчина, с неохотой выбираясь из-под кровати и отряхивая джинсы. — У меня есть план. Питер смотрит на него с такой же степенью доверия, с какой смотрел бы на психопата с бензопилой. — Неужели? — Да. И, признаться, он гениален. — Он включает в себя реальное исчезновение? — Почти гениален. Питер прищуривается. — Квилл. — Все-все. Я просто тихо, по стелсу, уйду через окно. Паркер молчит. — Ты не впечатлён. — Ты собираешься слезать с второго этажа, в то время как Тони Старк находится в доме. Ты представляешь себе, как это выглядит со стороны? Квилл пожимает плечами. — Это либо окно, либо мне придётся познакомиться с твоим опекуном, а я почему-то уверен, что он не проникнется моей природной харизмой, как и вчера. Питер тяжело выдыхает. Смотрит на окно. Потом на Квилла. Потом снова на окно. А потом быстро, нервно, на дверь, за которой по-прежнему маячит смертельная угроза в виде Тони Старка, и принимает решение. — Давай. Но если тебя поймают — ты труп. Квилл усмехается. — Не переживай, малыш. И, мать твою, пока Питер бьётся в нервном срыве и пытается осознать, что его утро буквально превращается в сцену из идиотской комедии, Квилла, этот чертов безумец, вскакивает на подоконник, посылает ему лукавую ухмылку и исчезает. Паркер замирает. Подходит ближе. Заглядывает вниз. Квилл там. Уже на земле. Внизу. Жмурится от утреннего солнца, лениво потягивается, словно только что не слезал по чёртовой водосточной трубе, а потом поднимает взгляд и машет ему рукой. — Эй, если что, звони! Питер захлопывает окно. Делает долгий вдох. Затылок немедленно упирается в дверную панель, а колени, только что ещё крепкие и напряжённые, медленно подгибаются, пока он не оседает на пол, запрокинув голову и глядя в потолок. Ему пиздец, если Квилла заметят. Ему, блять, полный, неотвратимый, всеобъемлющий, разрушающий, пиздец. А впереди его ждёт завтрак со Старком.

***

Питер сглатывает, чувствуя, как горло сжимается, будто внутри у него застрял целый кусок его же нервного срыва. Перед ним — стол, чашка, до нелепого идеально расставленные предметы. А напротив — Старк. Холодный. Бесстрастный. Разглядывающий его так, будто он не просто опоздал на завтрак, а буквально вышел из морга и, вместо того чтобы разлагаться в мире мёртвых, уселся перед ним с выражением страдальца. Он пытается не выдавать себя. Спина прямая, руки сцеплены на коленях, ноги — ровно, под столом, не дрожат, не переступают с пятки на носок. Всё в порядке. Он просто сел завтракать. Никого не прятал. Никто не лез в окно. Никто не был зажат под кроватью, пока в комнату не вошёл человек, способный расхуячить Питера на атомы даже взглядом. Старк делает глоток кофе. Медленно, со вкусом. Питер ненавидит этот глоток. Он откидывается назад, складывает руки на груди. — Хорошо, — говорит Тони, разглядывая его, как крысу в лаборатории. — Раз ты уже пришёл, расскажи мне: Что-то случилось? Голос ровный. Слишком ровный. Питер, если бы мог, вцепился бы в этот голос и свернул ему шею. — Ничего не случилось, — отвечает он, глядя прямо в глаза, потому что знает: моргнёт — проиграет. Старк не двигается. Только бровь дёргается. Едва заметно, но Паркер всё равно это видит. — Ничего, значит. — Абсолютно. — Прекрасно. Значит, ты просто решил посидеть в комнате на двадцать минут дольше, чем следовало, потому что? — Потому что мне так захотелось. Тони медленно кивает и младший чувствует, как у него под кожей пробегает холод. Это, блять, худший разговор в его жизни. Старк смотрит. Пьёт. Делает вид, что верит. Но он же не верит. Ни единой секунды. Парень ощущает, как внутри у него всё завязывается в узел. Не выдерживает. — Ладно, что вы хотите услышать? — Я хочу услышать правду. И Питер ненавидит его. В эту секунду — больше, чем Квилла, больше, чем самого себя. — Правда в том, что вы ведёте себя как ни в чём не бывало, хотя вчера буквально меня уничтожил. Вот это правда. — Паркер, мы сейчас об этом? — Да. Именно об этом. Потому что я, в отличие от вас, не могу просто взять и забыть. — Питер, — тихо говорит он, и голос у него наконец становится не таким выверенно спокойным, — Ты в порядке? Питер скалится. Рефлекторно, бездумно, почти что на автомате, потому что в этом вопросе есть что-то до омерзения лицемерное. Ну вот правда, нахрена спрашивать, в порядке ли он, если ему заранее безразличен ответ? Зачем разыгрывать эту никчёмную симфонию притворного участия, если ноты фальшивят, а дирижёр с гнильцой? И что, если он скажет: «нет, Старк, я не в порядке»? Что тогда? Тони его пожалеет? Погладит по голове? Скажет, что был неправ? Что он сам дерьмо, а Паркер не заслужил ни единой колкой фразы, ни одной зазубренной занозы под кожу? Конечно же, нет. Старк не ведёт себя так. Старк не ходит вокруг, не обнимает, не признаёт свою вину. Старк стоит перед ним — омерзительно невозмутимый, чертовски устойчивый, нагло пьёт свой кофе, словно бы ничего из произошедшего накануне не имеет никакого значения. Питер хочет его ударить. Или хотя бы что-то сказать, но его рот будто склеили, сшили, запаяли, и теперь единственное, что он может, — это продолжать пялиться в свою чашку, пока эмоции внутри него заворачиваются в узел. — Да, — говорит он наконец, ровно настолько невыразительно, чтобы это прозвучало максимально отстранённо. Почти плоско. Будто ответил телефону-роботу в банке. Будто он — это не он, а просто тень, пустая оболочка, от которой не осталось ничего живого. Старк его изучает. С явным скепсисом, но ничего не говорит, и Питер самодовольно отмечает, что, наверное, добился своего. Если Тони хочет дистанции — он её получит. Вот так. Целиком и полностью. — Хорошо, — в конце концов говорит тот, и в голосе его даже намёка нет на раздражение. Что, к слову, бесит ещё больше. Питер ощущает, как его собственная ненависть превращается в нечто тягучее, липкое, проникающее под кожу, в межрёберные промежутки, в самую сердцевину его существования. Тони ведёт себя так, будто всё идёт по плану. Будто это и есть норма. Будто не он вчера наорал на него так, что в ушах зазвенело. Паркер не может не задаться вопросом — а было бы ему легче, если бы филантроп не делал вид, что ничего не произошло? Если бы он, скажем, хотя бы взглянул на него по-другому, с намёком на раскаяние или что-то похожее? Или это просто бесполезные иллюзии, пустая трата времени на мечту о человеке, который не станет меняться ради кого-то, а тем более ради него? Он так зацикливается на этом, что только спустя несколько секунд понимает: Старк что-то говорит. — У нас сегодня тренировка, — буднично сообщает он, поднимаясь из-за стола и выливая остатки кофе в раковину. — В два. В комплексе мстителей. Всё. Вот так. Разговор окончен. Занавес падает, и сцена превращается в руины. Охуеть, комплекс мстителей? Он что, встретится с капитаном Америкой? С Тором? С соколиным глазом? И Питер, наверное, хотел бы эмоционально отреагировать, мог бы позволить себе выразить удивление или, что-то по типу: «Офигеть, мстители, это же просто супер!» на этот насквозь профессиональный тон, но он сжимает зубы и через силу выдавливает: — Понял. Старк смотрит на него, и Питер едва заметно дёргает уголком губ, словно говоря; «Видишь? Всё, как ты хотел» – Старший молчит. Секунду. Другую. А после разворачивается и уходит. А парень остаётся один. И вдруг осознаёт, что, может, это была его худшая идея за всё время.

***

В комнате пахнет кофе, металлом, лёгким разочарованием. Тони, не отрываясь, смотрит в зеркало. Изучает себя, будто пытаясь найти что-то новое, чего раньше не замечал. Что-то, что объяснит, почему внутри него всё так раздражающе зудит. Кофе не помогает. Работа не помогает. Даже привычная музыка в наушниках звучит не так, как обычно — глухо, неубедительно. Словно играет не для него. Он глубоко вдыхает. Задерживает дыхание. Выдыхает. Не помогает.

***

Тони Старк сидит за длинным, тщательно вычищенным столом в комплексе мстителей, скрестив руки на груди и ухитряясь одновременно выглядеть как человек, которому на всё плевать, и как человек, готовый в любой момент ударить кого-то по голове первым попавшимся предметом. — Я просто хочу уточнить, — медленно говорит он, глядя в пространство поверх головы Сэма, — У нас здесь принято, чтобы шестнадцатилетние подростки водились с контрабандистами в бегах, или это у меня сегодня в повестке дня особенный, эксклюзивный пиздец? Молчание. Клинт хмыкает, Наташа приподнимает бровь, Сэм разглядывает свои ногти, а капитан Америка, конечно же, слегка напрягает плечи и смотрит на него так, будто вот-вот начнёт свою фирменную нотацию о морали. Тони вздыхает. — Серьёзно, — он упирается локтями в столешницу, потирает переносицу. — Вы же понимаете, насколько это, блять, абсурдно? — Скажи честно, тебе больше не нравится, что он с Квиллом, или что он не с тобой? — Вставляет Наташа, закидывая одну ногу на другую, и взгляд её пронизывает его насквозь. Тони медленно переводит на неё глаза. — Простите, это с каких пор мои эмоции стали темой для обсуждения? — С тех пор, как ты пришёл сюда и начал истерить. — Я не истерю. — Ты истеришь, — со знанием дела вставляет Сэм. — Ты буквально с порога начал на нас орать, — сухо добавляет Клинт. — Я не орал. — Почти орал, — уточняет Стив. Тони щурится. Дышит глубже. Чувствует, как что-то глухо отдаётся в рёбрах, пульсирует, вдавливается в кости, как давящая музыка, звучащая где-то в соседнем помещении. — Неважно, — наконец говорит он, резко меняя тон, делая его легче, спокойнее, беззаботнее. — Я просто констатирую факт. Паркер тусуется с Квиллом. Что дальше? Фьюри пригласит Локи на ужин? Баки начнёт вести детские утренники? — Да ладно тебе, Старк, — усмехается Сэм. — Паучок такой страшный, что ты за него так переживаешь? Тони делает паузу. Смотрит на него, потом моргает и вдруг — слишком резко, слишком эмоционально — выдаёт: — Питер гениален. Тишина. — Серьёзно, — Тони откидывается на спинку стула, складывает руки за головой. — У него реакция, как у меня после четвёртой чашки кофе, и чутьё на опасность, которое я бы с удовольствием вживил в костюм. Он делает вещи, на которые взрослые мужики не способны, и ещё ухитряется выглядеть при этом, как ребёнок, который просто заигрался. — Звучит впечатляюще, — кивает Кэп. — О, и это ещё я вам не рассказывал, как он умудряется раз за разом вылезать из полного дерьма, при этом сохраняя беззаботное выражение лица. Этот пацан — ходячий катастрофный потенциал, если честно. Вот буквально. Вот стоит секунду не следить — и он уже делает какую-то херню, которая должна закончиться смертельным исходом, но не заканчивается, потому что, по какой-то ебаной причине, он всегда выкарабкивается. — Это и правда впечатляет, — соглашается Наташа, и в её голосе слышится искреннее любопытство. — Да, впечатляет, пока не начинаешь задаваться вопросом, не думает ли он случайно, что бессмертен. Ну, или пока не узнаёшь, что он водится с Квиллом. — Ну, Квилла не так уж плох. — Клинт, это говорит человек, который воровал щиты и менял сторону в гражданке. — Это был другой случай. — О, конечно. А Паркер, наверное, тоже просто оказался в комнате с беглым контрабандистом совершенно случайно, потому что Квилл перепутал двери и подумал, что это, блять, отель. Он чувствует, как внутри что-то неприятно перекатывается, горчит, жжёт, словно проглоченный слишком быстро алкоголь. И причина этого не только в том, что Питер водится с человеком, которому, как минимум, нельзя доверять. Проблема в другом. Он был холоден этим утром. Был отстранён, сдержан, отчуждён, и если бы это был кто-то другой, Тони бы, наверное, даже оценил. Но это был Питер. Питер, который должен был злиться, кричать, размахивать руками, жаловаться, что Тони — эгоистичный мудак, а вместо этого просто сел за стол и выдал, блять, механические ответы на вопросы. Это бесит. Это бесит даже сильнее, чем сам Квилл. — Ты прям за него переживаешь, – замечает Стив. — Он подросток, который ввязывается в опасное дерьмо и тусуется с беглецами, — говорит он, — Конечно, я переживаю. — Мы все хотели бы его увидеть. — О, поверьте, когда вы его увидите, вы поймёте, о чём я говорю. Он делает вид, что всё в порядке. Что его раздражает только сам факт ситуации, а не эмоции, которые его самого захлёстывают. Делает вид, что ему не кажется, будто Питер действительно отдаляется, как он и попросил. Что его не ест изнутри мысль, что теперь вместо него будет кто-то ещё. Что паук, возможно, действительно научился закрывать сердце от боли — и если это так, то, возможно, это единственная вещь, за которую Тони хотел бы его убить. — Ну, в общем, вот, — говорит Старк, разводя руками и откидываясь на спинку стула. — Итак, у нас на руках шестнадцатилетний гений с комплексом безнаказанности, который по какой-то причине тусуется с самоуверенным космическим проходимцем. Как думаете, народ, можно ли уже заказать надгробие, или есть шанс, что он всё-таки не умрёт от собственной дурости? Клинт, в своей обычной беспечности, только пожимает плечами. Наташа криво усмехается, Сэм закатывает глаза, а Стив делает глубокий вдох и устало потирает лоб, явно собираясь излить в пространство дозу своей родной морали. — Тони, — начинает он, намеренно медленно, будто говорит с ребёнком, у которого приступ гнева, — Может быть, тебе стоит поговорить с ним? — Гениальная идея, Кэп, а что же я, по-твоему, делал сегодня за завтраком? Ронял слезу в кофе и ждал откровений? — Ты орал. — Я не орал, мать вашу! — Истерил, — добавляет Сэм, и в голосе у него звучит искреннее удовольствие. — Вообще, если честно, твоя реакция не особо отличается от родительской. — Ты хочешь сказать, что я веду себя так, будто я его отец? — А ты нет? — Встревает клинт. — Серьёзно, мужик, ты таскаешь за ним этот взгляд «убью за пацана», волнуешься, злишься, когда он делает что-то опасное. Скажи честно, ты ещё его оценки проверяешь? Родительские собрания посещаешь? Наташа чуть слышно смеётся. – Или, может, вы встречаетесь? Тони щурится, делает долгий глоток кофе, прокручивает в голове десяток саркастичных ответов, но, как назло, все они звучат недостаточно уничижительно. Питер Паркер и правда лезет в его голову так, будто это его законное место проживания. Бесит. И даже не сам факт, что он, возможно, действительно ведёт себя так, будто несёт за парня ответственность — нет, это-то как раз очевидно и уже давно не подлежит обсуждению. Раздражает другое. Раздражает, что Питер ему это позволяет. Он мог бы послать его к чёрту, мог бы громко возмущаться, мог бы.. Но он просто молчит. Сидит за завтраком, не выражает никаких эмоций, смотрит в чашку так, будто его душа тихо утекает туда же. Тони это не нравится. Не потому, что он любит, когда его посылают, а потому что Питер должен был. Потому что Питер всегда это делал. Потому что Питер не молчит, не терпит, не делает вид, что всё нормально. И если он начал, значит, он действительно решил дистанцироваться. Значит, Тони всё-таки его достал. Он с силой сжимает пальцы на чашке. — Ладно, что-то вы меня утомили,— в конце концов говорит он, вставая, — У нас через пару часов тренировка, так что извините, но мне нужно готовиться к тому, как паучок будет пытаться доказать, что он самый умный. — А ты не рад, что он не пытается доказать это тебе за завтраком? Тони прищуривается. — Да пошёл ты, Уилсон. Он уходит. И, к сожалению, так и не понимает, чего именно ему на самом деле хочется.