Детские руки – взрослые ошибки

Ночь накрывает Питера, как придавленная крышка саркофага. Тепло после душа испаряется, оставляя липкий холод внутри. Он ворочается, но бессонница держит его крепче, чем любая паутина. Мысли наваливаются сверху — нелепые, неупорядоченные, обжигающие. Он злится. На себя, на него, на что-то безымянное между ними. Губы шепчут что-то бессвязное, и в этом нет смысла. Он хочет спать. Хочет не думать. Но ни одно из этих желаний не сбывается. Он сжимает простыню в кулаке, почти до боли, и зарывается в неё лицом. Заглушает дыхание. Глушит всё остальное.

***

Вода, стекающая по коже, смывает усталость, но не избавляет от чего-то более вязкого, застрявшего внутри. Тони стоит под горячими струями дольше, чем обычно, вглядывается в своё отражение, но не задерживается на нём. В зеркале всё тот же человек. Тот же, что был утром. Что был вечером. Что был вчера. И всё же что-то не так. Он выходит из душа, лениво набрасывает полотенце на плечи и не торопится идти в спальню. Он знает, что Пеппер уже там. Ждёт. Возможно, уже спит, но, скорее всего, нет. Она слишком хорошо его знает. Дверь скользит в сторону, пропуская его в полумрак комнаты. Лампа у её кровати всё ещё горит, заливая пространство мягким светом. Вирджиния сидит, прислонившись к подушкам, смотрит на него с тем выражением, в котором читается всё: усталость, привычка, что-то, похожее на привязанность, но не на ту, что цепляется за горло и сжимает так, что дышать невозможно. Не на ту, которая жжёт. Он медленно проходит к кровати, садится на край, опуская голову, пока не слышит, как она выдыхает. — Тебе стоит спать больше, — говорит она, касаясь его плеча кончиками пальцев. Легко, мимолётно, но он чувствует это на грани ощущений, — Ты снова перегружаешь себя. Он усмехается, коротко, без насмешки, но и без особого веселья. — Не привыкать, Пеппс. Она качает головой, но не спорит. Лишь медленно опускается ближе, тянется, чтобы коснуться губами его виска. Он замирает на секунду, потом переводит взгляд, встречается с её глазами, и в них всё то же самое — привязанность, привычка. Интим. Он касается её руки, проводит пальцами по коже. Не думая, не осознавая, но в этом движении что-то слишком интимное, слишком настоящее. Она улыбается — мягко, почти благодарно. — В последние ночи я скучаю по тебе, — шепчет она, приближаясь, касаясь его щеки ладонью. Он не отвечает сразу. Девушка снова тянется к нему, целует в угол губ, а он позволяет. Отвечает, медленно, лениво, но это всего лишь жест. Всего лишь рефлекс. В его голове, в его груди, в его дыхании что-то не то. Что-то не совпадает. Её пальцы скользят по спине Старка, едва ощутимо, но мужчина чувствует каждую линию. Чувствует слишком ярко, слишком остро. Чувствует иначе. И, может, именно поэтому перед глазами вдруг всплывает не она. Его пальцы сжимают её бедро, но в голове — другая фигура. Другая кожа. Он вспоминает, как совсем недавно хватал его за запястье, как чувствовал под пальцами напряжённые сухожилия, тонкие кости. Как тепло чужой кожи будто бы оставалось на его собственной дольше, чем должно было. Он вспоминает, как Паркер смотрел на него. Как упрямо сжимал губы. Он движется жадно, резко, бездумно – так, словно заглушает что-то внутри, словно пытается стереть из сознания чужие очертания, чужой упрямый взгляд, цепкие тонкие запястья под своей ладонью, как будто это поможет. Как будто это хоть что-то изменит. Но с каждым прикосновением его пронзает электрическим разрядом осознания: тело помнит не её. Пальцы находят не ту линию ключицы, губы ищут не тот угол губ, и даже дыхание сбивается не в том ритме. Перед глазами вспыхивает не она – другое лицо, напряжённые скулы, слегка прикушенная нижняя губа. Короткий, колкий взгляд из-под лба. Он стискивает зубы, вжимается в неё крепче, словно уговаривая себя продолжать, но предательская дрожь пробегает по телу – не от желания, а от нестерпимого несоответствия. Это не тот голос. Не те движения. Не та близость. Он не хочет это чувствовать. Ему нужна девушка. Он бы, может, продолжил этот лихорадочный, невыносимо бессмысленный поцелуй, если бы она вдруг не отстранилась. Если бы не посмотрела на него так – внимательно, проницательно, в упор. Так, будто в одно короткое мгновение увидела всё, что он так старательно прятал даже от самого себя. Она отстраняется не сразу, но в её движении — что-то медленное, осторожное, словно она вдруг почувствовала что-то хрупкое, поддающееся под пальцами. Её взгляд блуждает по его лицу, цепляется за резкие линии скул, за сжатые губы, за напряжённые мышцы на шее. — Тони? — Её голос мягкий, но в нём уже звучит вопрос. Не тот, что можно задать в открытую, а тот, что застревает в воздухе, стягивает пространство между ними в тугую пружину. Старк не отвечает сразу. Он стискивает зубы, будто пытаясь удержаться в настоящем моменте, будто вынужден напоминать себе, что он здесь, что перед ним она, что её кожа под его пальцами настоящая, живая, тёплая. — Что происходит? Он медлит. На секунду, на две — слишком долго для человека, у которого должен быть ответ. — Ничего, — он моргает, отводит взгляд, тянется к ней снова, словно пытается закрыть этот момент, словно хочет стереть его своими прикосновениями. И она не отстраняется. Она могла бы. Могла бы сказать, что чувствует что-то странное, что-то неуловимое, что заставляет её сердце биться не так. Но вместо этого она тянется навстречу, перехватывает его запястье, пальцы обвивают его ладонь — почти утешающе, почти призывно. — Мне тебя не хватало, — говорит она тихо, не отводя глаз. — Мне нас не хватало. — Я здесь, Пеп, — шепчет он, склоняясь ближе, — Я всегда здесь. И в этот момент она решает, что этого достаточно. Что неважно, что было миг назад, что смутило её, что заставило сердце сжаться в странной тревоге. Она решает, что Тони — её. Её мужчина, её дом, её усталый, упрямый, гениальный и любимый человек. И если в нём что-то изменилось, то это не отменяет их. Не отменяет того, что он здесь, что он накрывает её своей тяжестью, что его губы находят её, что его пальцы скользят по её коже с тем же знанием, что и всегда. — Мне нравится, когда ты здесь, — она выдыхает это ему в губы, дрожащим голосом, пока его руки прокладывают дорожку по её телу. — Не в мастерской, не в костюме, не в мыслях, не с Питером. А здесь. Со мной. Он замирает на долю секунды, смотрит в её глаза, изучая, будто впервые. И в этот миг он вдруг понимает — понимает, что её присутствие — это просто привычка, просто часть его жизни, которая ему необходима. Он склоняется, прячет лицо в её шее, вдыхает глубоко, как человек, который только что выбрался из-под воды. — Я здесь, — повторяет он глухо. И она верит.

***

Он просыпается от звонка. Резкого, неуместного, врывающегося в утреннюю тишину, как выстрел. Сон рассыпается, оставляя после себя липкое ощущение чего-то несказанного. Телефон на тумбочке вибрирует, высвечивая имя – не Пеппер, не Роудс, а один из тех, кого он привык считать надёжными. Тех, кому он мог доверить что-то важное. Что-то, на что у него самого уже не хватало сил. Он моргает, на секунду застывая в полудрёме, затем протягивает руку, ловит телефон, отзывается хрипло: – мистер Старк. На том конце короткая пауза – вежливая, почти почтительная. Затем голос, собранный, чёткий: – Сэр, проект готов к презентации. Через несколько недель он выходит на всеобщее обозрение. Вас ждут в башне, как можно скорее. Проект. Он моргает, не сразу улавливая смысл сказанного. Слишком быстро, слишком резко. В голове ещё остатки сна, тепло Пеппер рядом, ощущение тишины, в которую этот звонок врезался, как нож в плоть. Но он слышит. Понимает. Оружие. То самое, над которым он работал месяцами. Тот проект, которому он посвятил себя целиком, пока.. Пока не появился Паркер. Пока все его мысли, его внимание, его чёртово сердце не начали крутиться вокруг этого мальчишки с упёртым подбородком и слишком большими глазами. Он отдал проект в руки тем, кто мог закончить его без него. И вот теперь – теперь он должен вернуться. – Хорошо, – Старк потирает лицо ладонью, медленно садится на кровати, – Я буду. Он сбрасывает вызов, замирает на секунду, прежде чем заставляет себя встать. Движение машинальное – подняться, одеться, собрать себя по кускам, вернуть себе привычный ритм. Это несложно. Должно быть несложно. Он идёт в ванную, затем в гардеробную, надевает рубашку, которая просвечивает его реактор отдающимся синим освещением, застёгивает манжеты. Он проводит рукой по этой батарейке, вспоминая те моменты, когда он получил это. Он снова поворачивается к комнате и что-то в воздухе меняется. В углу, где свет ещё не успел разогнать тени, стоят фигуры. Смутные, тёмные, окровавленные. Иссечённые, с провалами вместо глаз, с шрамами, которые он знает слишком хорошо. Они не двигаются, не говорят, но их присутствие давит на него, как гравитация. Воспоминания, застывшие в полумраке. Они здесь. Снова. Тони застывает, сжимая челюсти. Заставляет себя не моргнуть, не податься назад. Он выдыхает, заставляя себя смотреть. А после – отмахивается. – Это в прошлом, – говорит он себе. Жёстко, отчётливо. – Я отпустил. И тени исчезают. Он не даёт себе времени на раздумья. Хватает ключи, выходит из спальни. Поттс ещё спит – или делает вид, что спит. Ему всё равно. Он садится в машину, заводит её, выезжает со двора. Утренний свет режет глаза, но он смотрит прямо перед собой, вгрызается в реальность. Впереди башня, работа, ответственность. Тони ехал, погружённый в привычную тишину салона, думал вовсе не о проекте. Создавать оружие – сейчас? В этом дне, где его мысли занимал не кто иной, как Паркер? Глупо. Сейчас ему было не до воспоминаний, не до ненависти, не до старых ран, которые давно должны были зажить. Весь этот проект – зачем он вообще начал его? Он не помнил. Он не думал об этом. Слишком долго он позволял себе отвлекаться. Слишком легко сменил одну одержимость на другую. Но теперь, сидя за рулём, глядя на бесконечно движущийся поток машин за окном, он вдруг почувствовал, как это возвращается. Тихо, незаметно, через едва уловимое напряжение в пальцах, через сжатую до белизны челюсть, через тень, проскользнувшую в уголке сознания, дома. Зачем и почему. Он помнил огонь, помнил песок. Он помнил, как поднимал голову и встречался с безликими тенями в свете раскалённого солнца. Помнил, как в ушах звенели выстрелы, как тело отказывалось повиноваться, как кто-то говорил ему, что он либо соорудит орудие пыток для десять колец, либо сдохнет здесь, в пещере. Так и не успев понять, как он дошёл до этой точки. И он выжил, но ненависть осталась. Он начал это оружие не потому, что хотел революции. Не потому, что нуждался в славе, не потому, что стремился к новым открытиям. Двигатель был один – желание отомстить. Желание разнести их к чертям, чтобы не осталось даже пепла. Вот он здесь. Он едет, и в его руках руль, а не раскалённый металл. В его голове голос Паркера, а не беспорядочные угрозы на чужом языке. На фоне играет незаметное радио, что лишь является ещё одной причиной для усиления мигрени и тремора рук. Новости, валюта, Америка, политика, цены. Имя – его имя. Старк. Тони Старк. Смерть. Оружие. Он застывает, но сжимает ладонь на руле. Оклемаясь, рука тянется чтобы выключить, но замирает в воздухе. Радиоведущий говорит слишком чётко, слишком отчётливо, чтобы можно было просто отмахнуться. Он слышит слова. О том, как его оружие оказалось не в тех руках. Как снаряды с его логотипом уничтожили города. Как война, которую он прекратил, продолжается. «Энтони Эдвард Старк – Да Винчи нашего времени или, напротив, продавец смерти? Недавно СтаркИн сообщили, что в свет через скорое время выйдет совсем новейшее оружие которое, по их словам, изменит изначальный смысл войны. Ещё нельзя подтверждать, что это может быть прогрессом нынешней жизни. Сам миллиардер выбрался из плена в Афганистане только недавно, разве люди могут быть уверены, что это всё тот же ими обожаемый Тони Старк? Мы, разве, можем быть уверены в том, что это пойдет на благо общество или.. » Тони выдернул радио. Стерва. Поганая журналистка. Блестящая студийная крыса. Ни разу не державшая оружие в руках, спокойно говорит в эфире, что Старк — торговец смерти. Господи, блять. Размыленные репортёры понятия не имеют. Никогда не просыпались в холодном поту от звука своей собственной фамилии, выгравированной на снаряде. Никогда не пытались выцарапать дрожащими руками осколки металла из собственного тела. Никогда не создавали сердце заново, потому что старое подохло под завалами. Недавно? Прошло ебучих полгода, почему нельзя замять это чертово дело? Он выбрался. Он жив. Он освободился. Чего этим клоунам ещё не хватает, чтобы наконец заткнуться? Тони не просто злится. Злость – это слишком просто, слишком поверхностно. Злость – это когда кто-то проливает на тебя кофе или переставляет вещи в мастерской. А это – что-то иное. Что-то, что проходит по позвоночнику ледяной линией, что-то, что выворачивает нутро, что-то, что жжёт за глазами, как сраный песок в Афгане. Он сидит за рулём, его пальцы сжаты на кожаной оплётке так, что костяшки белеют, и он даже не замечает, как автомобиль чуть отклоняется в сторону. Резкий рывок – он тут же возвращает его на полосу. Он задыхается. Какого хрена, какого, блять, хрена они лезут в его голову? Почему какие-то дешёвые студийные бляди решают за него, кем ему быть – спасителем или убийцей? Они не видели, не знают, не помнят, каково это – жить с собственной фамилией, выжженной на каждом втором снаряде, который разрывает дома и жизни к чёртовой матери. Его фамилия последнее, что видят жертвы гибели. Он слышит их. Он слышит их слишком отчётливо. Радио выключено, но слова всё ещё гулко отдаются в голове. Старк. Смерть. Оружие. Торговец кровью. Очередное изобретение. Очередное новшество, которое перевернёт смысл войны. И ведь они не врут. Он не ребёнок, не дурак, не романтик, который может позволить себе верить в сказки о справедливости. Он знает – его компания сраный адский котёл, и вот уже он сам не понимает, кто в этом аду главный дьявол. Какое право он имеет рвать голосовые связки на очередной пресс-конференции, доказывая, что Старк индастриз – это про защиту, про безопасность, про мирное будущее? Мирное будущее, мать его. Да кто в него верит? Он выпускает руль, ладони дрожат. Он даже не сразу осознаёт, что машина остановилась. Он не доехал до башни. Теперь башня – последнее место, куда ему хочется ехать. Ему хочется развернуться, вернуться в ту жизнь, которую он так легко забыл. В ту жизнь, где он был уверен в своих действиях. Где он думал, что может исправить этот мир. Потому что если всё это – не ради мести, не ради исправления, не ради чего-то большего.. Тогда зачем? Зачем он вообще всё это делает? Хочется ли ему теперь подписывать контракт? Устраивать пресс-конференции? Показать всему миру его проект, над которым он впахивал сразу, как вернулся с плена? Он пытается дышать глубже, но воздух проходит сквозь лёгкие, оставляя ощущение, будто там разлили ртуть. Тяжело. Не продохнуть. Слишком ярко, слишком резко – мысли, воспоминания, этот ёбаный голос в голове, который повторяет за радиоведущей, как испорченная пластинка. Старк бьёт по рулю, резко, почти рефлекторно – тупая боль в костяшках, и на секунду в голове становится тише. Но он знает: это ненадолго. Он кладёт руки на колени, сжимает, расслабляет пальцы. Внутри кипит – не ярость, не злость, что-то другое. Растерянность, замешательство, гнев, усталость – всё сплелось в один клубок, который, кажется, вот-вот вырвется наружу, но не находит выхода. Питер. Мысль появляется внезапно, и от этого становится только хуже. Паркер – Паркер слишком живой, слишком настоящий. С этим вечным огнём в глазах, с уверенностью, что мир можно спасти, что можно быть героем, что можно делать правильно, если просто делать. И Тони вдруг осознаёт: Он не хочет, чтобы этот мальчишка смотрел на него так же, как эти люди считавшие его убийцей. Не хочет видеть отражение их слов в его взгляде. Старк резко выдыхает, запускает пальцы в волосы, стискивает корни. Боль помогает сфокусироваться, хоть и ненадолго. Он не может сидеть здесь вечно. Машина стоит, город шумит, башня ждёт. Работа. Ответственность. Бизнес. Всё, что он выстроил, всё, что держит его в этом мире. Но сейчас всё это кажется клеткой. Он хватается за телефон. Экран ярко вспыхивает, освещая салон. У него десятки пропущенных – от Пеппер, от Роуди, от сотрудников башни. Но палец Тони зависает на другом имени. Паркер. Он смотрит на фамилию, и внутри что-то дрожит, как слишком натянутый провод. Он не думает, не взвешивает, просто нажимает на кнопку вызова. Гудки. Один. Другой. Третий. Он не осознавал, насколько сильно держит телефон, пока Питер не берёт трубку, и его голос не вырывает Тони из этого гулкого, навязчивого бреда в голове. – Мистер Старк? – Немного удивлённо, с затаённой ноткой тревоги. Старк закрывает глаза, вдыхает. У него нет сил на разговор, но почему-то голос Паркера – это единственное, что сейчас не кажется ложью. Он облокачивается на руль, прикрывает глаза, улыбается – криво, без юмора, но искренне. – Паркер, – говорит он, и в этом имени вдруг оказывается больше правды, чем во всём, что его окружает. — Мистер Старк, с вами всё в порядке? — Питер говорит это чуть медленнее, чем обычно, и Тони сразу понимает, что его голос звучал не так, как должен был. Слишком сухо, слишком плоско, без привычного самоуверенного ехидства, без фирменной непрошибаемой бравады, которой он прикрывался годами. Паркер это слышит. Паркер чертовски проницателен, особенно когда этого меньше всего хочется. Тони резко моргает, цепляясь за звук его голоса, как за спасательный круг. Ощущение липкой пустоты в груди не проходит, но становится чуть менее удушающим. Он трёт лицо ладонью, пытается выровнять дыхание, прочистить горло, чтобы сказать что-то нейтральное. Но ничего нейтрального у него не выходит. — Ты занят? — Глухо спрашивает он, срывая взгляд с тусклого света приборной панели. — М-м.. Не особо? — Питер явно в замешательстве и, скорее всего, хочет отказать, но он не из тех, кто откажет, даже если был бы действительно занят. Он всегда идёт навстречу, слишком добрый, слишком отзывчивый для этого мира, и Тони не знает, радоваться этому или пытаться как-то выбить из него эту черту, прежде чем она приведёт его к могиле. — Что-то произошло? Старк закатывает голову назад, утыкается затылком в подголовник и тихо вздыхает. Он не знает, что сказать. Объяснять не хочется. Объяснять значит разбирать это на части, прикасаться к этому снова, погружаться ещё глубже в болото собственного сознания, а ему уже достаточно плохо. — Просто.. Встретимся. Он не уточняет, где. Паркер сам поймёт. На том конце провода секундное молчание. А потом — короткий, тихий вздох. Питер не спрашивает лишнего. Не суёт нос туда, куда не просят, не требует объяснений. — Хорошо. Тони слышит, как он двигается, как шуршит ткань, как что-то глухо хлопает, — он уже собирается выходить, даже не уточняя, что к чему. Конечно. Конечно, он так и сделает. Он ведь такой. — Быстро, Паркер, — просит он, чувствуя, как что-то внутри сжимается. — Я бегаю быстрее машины, мистер Старк, — лёгкая усмешка, попытка снять напряжение. Но в голосе всё равно остаётся что-то.. Внимательное. Осторожное. Он бросает трубку первым, не давая Питеру возможности сказать что-то ещё. Просто кидает телефон на соседнее сиденье, разжимает пальцы. Ему всё ещё тяжело дышать, мысли всё ещё вязкие, тяжёлые, но — но есть чёткая цель. Точка фокуса. И он за неё хватается. Он не помнит, сколько проходит времени, но когда слышит глухой стук по стеклу, не вздрагивает — просто поворачивает голову, прищуривается. Паркер стоит снаружи, сунув руки в карманы толстовки, и смотрит на него внимательно. Под капюшоном тень, но Тони знает, что в глазах у него этот его извечный, настойчивый огонёк. Тони открывает дверь, и Питер без лишних вопросов запрыгивает внутрь, тут же запахивая куртку. Кидает на него быстрый взгляд, скользит взглядом по лицу, явно что-то анализируя. Старк почти физически ощущает, как его взгляд прожигает его изнутри. — Что с вами? — Спрашивает он тихо. Мужчина усмехается, нервно щёлкая пальцами по рулю. — Тяжелое утро, — отзывается он. Питер медленно моргает, чуть поджимает губы. Он явно не в восторге от ответа, но не давит. Пока. — Хотите куда-то поехать? Тони хочет сказать «нет». Хочет сказать, что вообще ни черта не хочет. Что единственное, чего ему сейчас не хватает — это бутылка виски и, возможно, пробитая стена. Но он поворачивает голову, смотрит на Паркера. Тот ждёт, ровно, спокойно, но в его взгляде всё равно есть эта его чёртова, невыносимая забота. И Тони вдруг понимает, что он не хочет оставаться один. Питер не спешит что-то говорить. Сидит молча, слегка нахмурившись, и сутуливается. У него такой вид, будто он пытается решить сложную задачу в голове, но сам не понимает, какие у неё переменные. Он редко бывает таким. Всегда либо болтает, либо ёрничает, либо язвит, а тут — тихий, внимательный, слишком осторожный, как будто ходит по битому стеклу. И Тони не сразу понимает, почему это его так раздражает. Он не хочет, чтобы Паркер относился к нему иначе. Не хочет, чтобы он смотрел на него, как на сломанную вещь, которой можно коснуться только кончиками пальцев, чтобы не разбилась окончательно. Ему не нужна жалость. Ему не нужно участие. Ему нужно.. Чёрт его знает, что ему нужно. Он закатывает голову назад, вжимается затылком в подголовник, глубоко вдыхает. — СтаркИн, — говорит он наконец, голос чуть осипший. Паркер моргает. Явно не ожидал. — Вы уверены? — Он даже не спрашивает «зачем», не уточняет, что они будут там делать. Не удивляется. Просто глухо выдаёт этот вопрос, но в его голосе всё же сквозит осторожность. Он, наверное, думает, что Тони в таком состоянии не сможет принимать серьёзных решений. Тони усмехается — коротко, нервно, уголками губ. — Я всегда уверен.