Детские руки – взрослые ошибки

Комплекс встречает их приглушённым светом и обволакивающей тишиной — такой, которая, конечно, обманчива, потому что стоит пройти чуть дальше в основной зал, и их уже ждут. Роуди стоит у стены, скрестив руки на груди, и его выражение лица напоминает то, с каким отец встречает сына после особо неудачного решения. Тор, рядом с ним, выглядит расслабленным, но в глазах есть знакомое напряжение — не тот настороженный контроль, которым отличался Роджерс, а скорее терпеливое ожидание: мол, посмотрим, что ты там за птица, паук. Клинт устроился в кресле, закинув ноги на стол, и, судя по всему, к моменту их прихода уже успел провести пару ставок на то, чем закончится эта встреча. Наташа стоит в стороне, опираясь спиной о барную стойку, её взгляд цепкий, но слишком спокойный, чтобы выдавать что-то лишнее. Стив стоит чуть впереди. Ровно, как статуя, с этой его выверенной, безупречно сдержанной осанкой, в которой чувствуется что-то гребаное военное. И это не просто собрание. Нет, если бы всё ограничивалось сухим, официальным разговором, никто бы так не смотрел. Никто бы не молчал так громко. – Ты, значит, Питер Паркер, – голос Тора громкий, чуть насмешливый, но в этом нет злобы, скорее — ленивое любопытство. Паркер оглядывает его, чуть прищуривается, будто что-то прикидывает в уме, после не очень уверенно протягивает руку для рукопожатия. – Да, он.. Он самый! Здравствуйте, сэр. Старк выдыхает. Медленно, почти неслышно. – Питер, – басит Клинт, ухмыляясь, – ты, конечно, четкий, но я всё ещё не понимаю, как тебе удалось зацепить самого капитана Америка. Паркер дёргается. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы Наташа усмехнулась, а Роджерс сделал вид, что его это вообще не касается. – Ничего подобного! – Скромничает Питер, заглядываясь на Тони, – я просто оказался достаточно быстрым. – И настырным, – добавляет Наташа. – И очень гибким, – вставляет Клинт, не скрывая хищной ухмылки. Роуди закатывает глаза. – Итак, Тони. Теперь объясни. Старк смотрит на него. На Стива. А уже после – на всех остальных. В какой-то момент ему хочется встать и уйти. Не потому, что он не хочет отвечать. А потому что он знает, что они не хотят услышать его правду. – Объяснить что именно? Роуди сжимает челюсть. – Твоё решение. – Ты про компанию? – Ты же понимаешь, что это катастрофическая новость? Все орут, что железный человек сворачивает бизнес, что Старк совсем слетел с катушек.. – Не новость, – тихо добавляет Стив. Старк снова оглядывает всех. Медленно. Без спешки. – Ребят, – он делает шаг вперёд, чуть наклоняет голову, – Я что, забыл сообщить вам, что это моя чёртова компания? На какое-то мгновение в комнате становится тише. – Ты не думаешь, что это решение касается не только тебя? – Голос Кэпа звучит ровно, но в этой ровности — вся его ебанная проблема. Он всегда так говорит. Так смотрит. Так формулирует слова, будто даёт тебе шанс передумать. – Странно. Ведь мне казалось, что ты больше всех за закрытие военных проектов. – Старк, ты не ребенок и должен понимать, какие жертвы это принесет. – Больше жертв принесло бы, если бы я не закрыл эту деятельность к черту. – Хэй, не выражайся при ребёнке. И при Стиве. – насмешливо говорит Тор, на что Питер лишь мнет края своей толстовки. – Я понимаю, что каждый из вас хочет сделать из этого какую-то особую драму, но, если честно, я уже давно все решил. – Это неплохо, Старк, но ты объясни.. откуда у нас новый мститель? Асгардец смотрит на паркера, чуть щурясь, будто пытается рассмотреть его лучше. – У тебя сильные рефлексы, паук, – бросает он. – Спасибо! Старк щурится, делает вид, что оценивает Паркера ещё раз, потом переключается на тора и вдруг, без предупреждения, выдаёт: — Слушай, Тор, а ты не староват ли для моего мальчика? Тишина сначала замирает, растягивается, как тягучий сироп, а потом в неё впивается смех — сначала Наташи, короткий, как выстрел, потом клинта, низкий и чертовски довольный. Тор смотрит на него с преувеличенным возмущением, потом бьёт себя кулаком в грудь и с жаром произносит: — я, Старк, всё ещё в самом расцвете сил. — Ну, это ты так думаешь, — лениво тянет Клинт, прихлёбывая из своей бутылки, — а вдруг паучонку помоложе кто приглянется? Питер чувствует, как его кожу прожигает то ли смущение, то ли раздражение, и в этот момент Тони, будто уловив его состояние, без предупреждения тянет его ближе, почти утягивает к себе на диван, вжимая в свою сторону так, будто ему принадлежит право собственности. — Вы шутите, конечно, но Паркер мой, — буднично заявляет он, хлопая Питера по плечу так, что того чуть дёргает, — Смотрите, но руками не трогайте. «Что он несёт?» – задаётся вопросом Питер. Конечно, внутренне. В лицо при них он бы вряд-ли мог такое сказать. «Моего мальчика.» – «Паркер Мой.» Смех заполняет комнату, заливает воздух лёгкостью, которая наконец-то разрезает прежнее напряжение. Парень, конечно, не сказать, что рад оказаться в центре этого балагана, но хотя бы теперь у него есть весомый предлог спрятаться в Старковой тени. — Да уж, — хмыкает Наташа, поигрывая бокалом в пальцах, — со стороны выглядит так, будто он тебя защищает. — Я могу защищать себя сам, — бурчит мальчик, хотя, если честно, против хватки Старка особо не попрёшь. — Конечно можешь, малыш, — ухмыляется Клинт, — но скажи, кто из нас тут единственный, кого вот так держат за плечо? Питер открывает рот, но понимает, что ответов, которые бы его спасли, просто не существует. Тони усмехается, не отпуская его, а потом, чтобы окончательно сменить тему, вдруг бросает: — Ладно, ладно, — снисходительно машет рукой, — давайте просто обсудим всё, что мы тут обсуждали, а не то, кто чьё плечо решил забрать себе в аренду. — Просто забавная деталь, — лениво тянет Наташа, смакуя своё вино, — нечасто видишь, чтобы Старк так яростно кого-то помечал. — Я его не помечаю, — возмущается Тони, на что Питер резко оборачивается, с подозрением всматриваясь в его лицо. — Эй! «Его» — это кто, по-вашему? — Да расслабься, Паркер. Если бы я тебя пометил, ты точно это заметишь. – Мистер.. Всё, что Паркер успевает выдохнуть, прежде чем весь комплекс разносит очередная волна смеха. Клинт, кажется, готов упасть с кресла, Тор с грохотом хлопает себя по коленям, даже Роуди качает головой с каким-то невероятным, истерически-усталым выражением лица. — Потрясающе, — бормочет Роджерс, проводя ладонью по лицу, словно стараясь стереть с себя весь этот разговор. — Вы не те шутки шутите, напоминаю, господи, с подростком. — Вам надо расслабиться, капитан, — Клинт подмигивает. — Мы тут, между прочим, наконец-то чувствуем себя командой. — Командой идиотов, — поправляет Роуди. — Но всё-таки командой, — подытоживает Наташа. В тишине, которая постепенно оседает после смеха, остаётся что-то липкое, почти ощутимое на вкус — напряжение, которое не исчезает, а лишь прячется под этой показной легкомысленностью. Тони начинает: — Хорошо. А теперь вернёмся к серьёзным вещам, пока вы не решили превратить это в ещё одну блестящую страницу в сборнике «как проебать рабочую встречу в три слова» — Звучит, как твоя автобиография. Питер вздыхает и чуть ёрзает рядом со Старком, но тот, кажется, решил, что Паркер не должен отходить дальше вытянутой руки, и подцепляет его за край толстовки, совершенно бессознательно. Надёжно. Автоматически. Так, что Питеру приходится выпрямиться и делать вид, что ему удобно сидеть вот так, с чужими пальцами, сжимающими ткань у бедра. — Слушайте, я не собираюсь оправдываться. Компания — моя. Решения — мои. Если кому-то не нравится, что я не хочу больше тратить свою гребаную жизнь на поддержание военной машины, которую я сам же и пытался развалить, то.. Ну, это очень печально. Для них, но не для меня. — Ты не понимаешь.. — Начинает Роуди, но Старк поднимает руку, обрывая его. — Понимаю. Прекрасно понимаю. Я понимаю, что это создаст кучу проблем. Понимаю, что пойдут слухи, что на меня выйдут те, кому это не по нраву. Понимаю, что кто-то, возможно, начнёт рыть под меня землю, надеясь вытащить на свет что-нибудь вкусное, но.. Он замолкает. Оглядывает всех. Его взгляд цепляется за Стива, который стоит, сцепив руки на груди, будто сдерживая что-то, что вот-вот прорвётся наружу. — Но? — Ровно уточняет Роджерс. — Но мне плевать. — Старк произносит это медленно, чётко, как будто пробует каждое слово на вкус, прежде чем выплюнуть его в воздух, а после свободной рукой показывает распахнутый жест, мол, это всегда было так легко. — И что теперь? — Кэпа сложно сбить с толку. Он стоит так же ровно, не двинувшись ни на миллиметр, но в его голосе есть что-то новое — не то, чтобы сомнение, но.. может быть, что-то, похожее на смирение. — Теперь.. Теперь будет весело. — О да, — Бартон хлопает в ладоши. — Потрясающе. Давайте все приготовимся к очередному выпуску «как Старк умудрился устроить ещё один апокалипсис». — Ты так говоришь, как будто прошлый апокалипсис был моей виной. — Так, альтрон? — Тор вскидывает брови. — Не напоминает ничего? — Давайте не будем превращать вечер в самосуд. Я уже поиграл в этого парня лет десять. — Он хлопает ладонью по спинке кресла и проходит к бару, на ходу снимая пиджак. — Может, просто.. помолчим? Пять минут. Без обвинений, без контекста. Хотя бы раз. Никто не отвечает. Тишина такая, будто каждый ждёт, что скажет другой. — Смотрите на меня так, будто я принёс сюда бомбу замедленного действия. — Тони бросает пиджак, достаёт бокал, не торопясь наливает виски, — Бомба — это не я. — А кто тогда? — голос Стива ровный, почти вкрадчивый. Старк делает глоток, не оборачивается. — Ну, например, ваш идеализм. Вполне токсичное вещество. Смертельно опасное при вдыхании. Роджерс вздыхает, встаёт. Подходит ближе, шаг за шагом, как к раненому зверю — или к себе в зеркало. — Всё это весело, Старк. Пока это просто мы, взрослая компания. Но ты — привёл сюда мальчика. — Я привёл стажёра. — Он разворачивается, кладёт ладонь на стойку. — Вы бы определились уже. Он то гений, то ребёнок. Удобно, когда можно переключать трактовку в зависимости от настроения. — Мы говорим не об умственных способностях. А о том, как это выглядит. Он сидит здесь, среди нас, и делает вид, что ему комфортно. — Потому что комфортно, — глухо говорит Питер, но его неслышно. — Слишком много слухов, Тони. Это уже не просто форумы. Это заголовки. Это репортажи. Журналисты следят за тобой. — Ты правда собираешь досье из фейковых статей обо мне? Кэп, не знал, что ты такой фанат. — Я просто делаю то, что ты разучился. Обращаю внимание. Тишина. Тони кладёт бокал, гулко. И только тогда поднимает глаза. — Ты хочешь поговорить об этом? Стив, конечно, держался молодцом. Честно. Пытался за весь этот вечер. Слушал, наблюдал, даже позволил себе пару улыбок. Но где-то на полпути к моменту, когда Тор вдруг прищурился так, будто впервые увидел в паучонке нечто подозрительное, а Старк начал постукивать пальцами по подлокотнику слишком уж размеренно, в кармане брюков оглушительно взорвался от уведомлений телефон. Он вытащил гаджет и скользнул взглядом по экрану. – Да, Старк, хочу поговорить. Кэп поднимается, хлопает себя по коленям, словно собираясь с духом, и жестом подзывает остальных ближе. На автомате. По привычке. По натренированному до тошноты сценарию: настало время, мстители, давайте соберёмся в кучку и приготовимся смотреть в лицо очередному дерьму. Они, конечно, послушно подтягиваются. Только Паркер морщится, продолжая старательно разминать плечо, будто пытается отвлечься. — Ещё один конец света? — прищуривается Клинт, опираясь на торец стола. — Возможно, даже хуже, — криво усмехается Стив. Он щёлкает по экрану, поднимая голографическую проекцию. Та послушно разворачивается перед ними, заполняя пространство светом. И вот тогда — наступает та самая неприятная, липкая, ледяная тишина. Питер, который до этого момента старательно избегал даже намёков на серьёзность, вдруг напрягается. Губы дёргаются, взгляд цепляется за строки, за пиксели, за комментарии. И все они кричат одно: «Тони Старк — педофил?» «Зачем взрослому мужчине возить с собой подростка?» «Он точно его племянник?» «С каких пор Старк вообще заботится о детях?» «А если он спонсирует талантливую молодёжь? Нет, ну правда, это уже перебор» «Тони Старк? И несовершеннолетний паренёк? Ой, да ладно, кто-то удивлён?» «Это вообще законно?» «Видите как Пеппер злится?» «Тони Старк что, не только педофил, но ещё и гей?» И дальше, дальше, дальше — сотни, тысячи таких же комментариев, репостов, обсуждений, вбросов, где каждый обсирает каждого, но итог один: они все решили, что Питер Паркер — либо жертва, либо тайная родня. Тишина звенела. Она заворачивалась вокруг, сжималась в горле, оседала в ушах, набухала в глазах, давила, тянула, жгла. Питер вдруг понял, что слышит не собственное дыхание, не ровный гул кондиционеров, не потрескивание светодиодов в панели, не нервное постукивание пальцев по металлу – слышит ровно ничего. Пустоту. Он медленно моргнул. Потом снова. Текст всё ещё был перед ним. «Его имя – Питер Паркер.» «Боже, он же ещё школьник.» «Не ожидал от Старка.» Питер моргнул ещё раз, но текст не исчез. Не растворился, не стёрся, не оказался глупым розыгрышем, за который кому-то очень скоро прилетит по морде. Нет, он всё ещё был здесь, был правдивым, омерзительно реальным, и он всё ещё вонзал в него тысячами крошечных, мерзких иголок. Голографическая проекция растворяется, оставляя после себя тонкий шлейф голубоватого свечения, но этой иллюзии больше нет. Нет уже и прежней, легкомысленной, чуть напряжённой атмосферы, где всё ещё можно было отшутиться, можно было сделать вид, что ничего не происходит. Где всё ещё было место для каких-то глупых подростковых жалоб, для привычного обмена колкостями, для чего угодно, кроме этого. В этой тишине что-то внутри Тони Старка ломается. Он не двигается, абсолютно никак. Только стоит, неподвижно, поникшими пальцами сжимая поверхность стола, до боли в суставах, до того, что белеют костяшки. И даже в этом – вся его суть: он держится. Он умеет держаться. Он умеет держать удар, держать контроль, держать всё, что только можно удержать, но, блять, не это. Его считают педофилом. Его. Его, у которого свадьба через три недели. Его, который, мать вашу, сделал, кажется, всё возможное, чтобы доказать – он не чудовище. Чтобы показать, что он изменился. Что он не человек, продающий оружие, не человек, несущий смерть, не человек, от которого надо избавляться. И вот оно. Всё зря. Всё оборачивается против него. И – хуже всего – он даже не может сказать, что это ложь. Он не может. Не может сказать, что всё это выдумки, потому что он знает, он чувствует, он осознаёт каждую жалкую, мерзкую и гадкую истину, что прячется в этих комментариях, в этих поганых, но, сука, таких пугающе точных словах. Он не педофил, но он смотрит на Питера дольше нормального. Он не гей, но его тянет к этому парню, так, как его не тянуло никогда и ни к кому. И он не хочет.. он не хочет, но, сейчас понимает, что чёрт подери, он хочет его. А это значит – они правы. Все эти ублюдки. Все эти безликие никнеймы, эти мерзкие рожи, эти остряки, которым плевать, что он за человек, которые видят в нём только картинку, только обрывки заголовков, только очередной скандал. Они правы. Они увидели это раньше него, быстрее него, точнее него. И он их ненавидит. Ненавидит за это, но ещё больше – себя. — Питер. Голос звучит хрипло. Сухо. Как гравий под сапогами. Парень всё ещё стоит с напряжённой спиной, кулаками, сжатыми у боков, он не двигается. Не дышит. Не моргает. И Тони это бесит. Бесит, что он уже понял, что он уже всё понял. Что он стоит так, будто готовится к удару. — Уйди. Минуту он думал, что сможет помириться. Он почти пообещал себе, что не сорвётся, что выдохнет, что не будет лезть в бутылку и не станет вести себя, как тот самый придурок, каким все его представляют. Но, блять. Блять. Всё пошло по пизде. И сейчас ему просто нужно, чтобы Питер ушёл. Он не справится, если тот останется. Он не справится, если ещё хоть мгновение будет видеть этот упрямый, растерянный, до боли юный взгляд, в котором уже зарождается знакомая смесь: Недоумение, замешательство, боль. Он не справится, если Питер задаст хоть один, мать его, вопрос. Потому что вопросов слишком много. И ни на один из них Тони не хочет отвечать. Не может. Не имеет права. Он качает головой, отступая назад, в сторону барной стойки. Ему хочется выпить. До дрожи. До ломкого желания. Он скользит взглядом по бутылкам, но тут же отбрасывает эту мысль. Нет, он не вернётся к этому. — Я сказал, уйди, — голос уже не хриплый, а жёсткий, резкий, как ржавый нож. Питер дёргается, будто его ударили. — Мистер Старк, — тихо начинает он, но Тони тут же взрывается. — Нахуй отсюда, Паркер. Комната замерла. Молчание бьёт по ушам, остро, звонко. Клинт напрягается, Роуди хмурится. Наташа делает шаг вперёд, но её опережает Стив. — Старк, ты перегибаешь, — спокойно говорит он, но в этом спокойствии таится угроза. Тони выдыхает, тяжело, болезненно. сжимает пальцы на стойке. — Нет. Я не перегибаю. Паркер качает головой, ошарашенно, всё ещё не понимая, куда бить, чтобы остановить этот момент. — Серьезно, мистер Старк? — Питер, — говорит Наташа, мягче, чем обычно. — Может, и правда.. — Да вы издеваетесь? — Питер вдруг резко оборачивается к остальным, его голос срывается, взгляд метается. — Вы серьёзно думаете, что это поможет? Что если я уйду, всё волшебным образом решится? — Мы думаем, что так будет лучше, — глухо говорит Роуди. — Для кого? — Питер смотрит на него так, будто тот его предал. — Для всех. — Исчезни, Питер. Прямо сейчас. Старк видит, как сжимаются пальцы. Как вздрагивает дыхание, как дрожит губа, прежде чем Питер резко смыкает челюсти, будто сдерживает что-то – то ли злость, то ли отчаяние, то ли, блять, бога ради, просто слёзы. Это его в нем тоже бесит. Но Тони делает шаг вперёд, собираясь с духом, будто не хочет говорить это. Да, он не хочет. — Ты больше сюда не вернёшься. Питер делает шаг назад, пытаясь хоть как-то уловить во взгляде Старка что-то, что будет намеком на обратное. Что он не всерьез, как всегда. Что сейчас зал мстителей накроется смехом от неудачного розыгрыша, как было то всегда. Старк смотрит на него, и он не хочет. Он не хочет делать ему больно, но считает, что должен. — У тебя больше нет доступа в комплекс. Он не видит, как Питер оступается назад, врезается спиной в стол, хватаясь за край до боли в пальцах. — Ты не появишься в моём доме. Он не слышит, как Питер делает резкий вдох, но не выдыхает. — И если я увижу тебя в СтаркИн.. Не видит, как Наташа опускает голову, как Роуди стискивает зубы, как Тор отводит взгляд. — Своего дома ты больше не увидишь. Питер стоит с вытянутой спиной, сражаясь с собственным телом. Оно требует дёрнуться, выдать хоть что-то, хоть один глухой, выдавленный звук, хоть какое-то движение, но он не позволяет. Не позволяет, потому что стоит здесь один. Воздух сжимается. Всё перед глазами будто становится слишком резким – Тони Старк всё ещё стоит перед ним, без единой эмоции, сжимая край стойки так, будто боится разлететься на части, и Питер бы поверил. Поверил, что Старк злится, что ненавидит его, что на полном серьёзе хочет избавиться от него, как от какой-то проблемы, но он знает. Он, блять, знает. Видит сквозь. Ощущает нутром, этим слишком обострённым паучьим нутром, что всё это – ложь. Что не так надо было прогонять его, не такими словами. Что Старк сказал то, что сказал, потому что считал, что должен, но не потому, что хотел. И Питер вдруг осознаёт: это страшнее всего. — Ладно, — сипло говорит он. Тони не реагирует. Не поднимает взгляда. Не дёргается. — Просто.. ладно. — повторяет Питер, отступая назад. Он на ощупь находит карман худи, сжимает ткань пальцами так, что костяшки ноют от напряжения. от обиды. От ебанного разочарования. Он отворачивается, делает шаг, другой, третий – и всё. Никто не пытается его остановить. Никто даже не дёргается. Никто не говорит ему ни слова. Телефон в кармане вибрирует. От звонка. Скорее всего, от тети Мэй, которая боялась этого больше всего. А может, от ЭмДжей, которая боялась этого больше, чем Мэй. Но Питер равнодушен к Мишель. Уже да. У Старка телефон так же разрывается – мисс Поттс, быть может. А он ведь ей обещал разговор. Парень уходит, не оглядывается. Он не слышит, как что-то звонко трескается о стену позади, как кто-то резко, с матом, выдыхает, как Наташа шипит на Старка, как Стив бормочет что-то глухо, низко, зло. Не слышит, потому что в ушах всё ещё гудит от слов, от боли, от того, как мерзко, как предательски обжигает грудь. Питер идёт, и ноги делают шаг за шагом, и коридоры кажутся слишком длинными, и двери перед ним открываются сами собой, словно спеша избавиться от него, вышвырнуть, вытолкнуть прочь, вон. Он чувствует. Как гудит в ушах. Как ломит затылок. Как сердце стучит – нет, колотится – где-то не в груди, а в самом нутре, в самой кости, противно, тупо, как молоток по железу. Ему не больно. Ему смешно. Где-то в глубине черепа закрадывается мысль – нелепая и абсурдная в своей очевидности – что это самое нелепое разлука в его жизни. Даже не разлука. Что-то другое. Какое-то позорное, унизительное «пошёл нахуй», сказанное слишком чётко, слишком безжалостно. Он пытается рассмеяться, но звук выходит сдавленным, будто отхаркиваешь комок чего-то липкого и мерзкого.