boreas

в ушах звенело. не от музыки — от феликса. хотя музыка действительно давила: отбивала чёткий ритм прямо в висок, сотрясая череп изнутри, пока люди вокруг вертелись в танце, теряя головы и лица. кто-то задел плечо, кто-то прошёл слишком близко — раздражало всё. особенно жжение на щеке, где та проклятая купюра задела кожу. хван машинально провёл по лицу ладонью, словно хотел стереть этот момент, вычеркнуть его из памяти — но с каждым движением злился ещё сильнее. — мелкий ублюдок, — прошипел себе под нос и, не дожидаясь, пока эмоции накроют по-настоящему, уселся за бар. первый стакан виски — залпом. горло обожгло, но не прочистило голову. феликс всё ещё там. засел, как заноза.да кто он вообще такой?почему он, блядь, не выходит из головы? «пусть катится к чёрту со своей игрой», — почти вслух сказал хван, и лишь тогда поднялся. рука скользнула в карман брюк, другой он крепко держал второй стакан — и шаг за шагом поднялся на второй этаж, в вип-зону. туда, где проще притворяться, что ты выше всего. что ты выше него. сел на свой привычный стул у перил. именно отсюда вчера смотрел на светлую макушку, которую хотелось сначала размазать по полу, а потом — схватить за затылок и… он сжал челюсть. взгляд скользнул вниз, по толпе — снова этот холод, сосредоточенность, почти хищная отрешённость. и всё же каждый силуэт проверялся: а вдруг… вдруг он вернётся? потом взгляд ушёл к своей зоне. люди, смех, вино, руки, тела. а внутри — пусто. всё не то. и хван это прекрасно знал. у него всегда была пустота внутри, и будет, с чего бы ему заполнять эту пустоту чем-то, если он всё равно сново станет пустым? пусто только не в его голове, человек он умный, сказать хороший — будет грехом, но он был сам по себе человек хороший, хоть и натура у него не такова. пустое сердце, пустая душа, там была лишь дыра, а у сердца только линии, без внутренних камер и клеток. не в прямом, конечно, смысле, в переносном. любить? не его. жалеть? не его. тактильность и тепло? не его. он — не человек, он — дьявол, по словам его отца (покойного отца, да и к счастью). хван уже и сам понял, что он в этом мире лишь дьявол, который одаривает всем свой тёмный свет, холод, безразличие, не умеющий любить и чувствовать. чужая рука коснулась плеча и он почувствовал, как рядом кто-то сел. ни один мускул на его лице не дрогнул, он равнодушно повернул голову и заметил йеджи — близкую подругу. девушка сидела в алом платье до колен, подкрашивая губы ярко-красной помадой от chanel. волосы были бордовым оттенком, но из-за того, что оба сидели в темном помещении, разглядеть не получалось. девушка весело хихикнула и наклонилась к уху хвана. — ты что-то глаз на своего блондинчика оставил, — кокетливо говорила она, глядя куда-то вниз, кажись, пытаясь найти его, — уже оставил пометку на его белоснежной шее «мой»? мой. ага, конечно, так и пойдёт хван и оставит засос на чужой шее (хоть и может). гомофоба. этот парень гомофоб, или просто не гей, он в самом начале сказал. да и хуй с ним, зачем он ему? такой, как этот блондин — скучные персоны, не знают, что такое жизнь. как личность, он хорош, явно хорош и знает вкус жизни, но не саму суть жизнь. — мне делать нехуй? — проворчал он, тоже смотря на танцпол, почему-то каждый раз задерживая взгляд на каждой блондинистой макушке. зачем?.. — у меня нету моего. да и не будет. тем более этот блондин, он же малыш совсем для меня. пусть малыш пока учится жизни, он ещё ничего не знает. — так говоришь, будто тебе уже за 40, — фыркнула вторая хван, кладя помаду в сумку и беря свой телефон, — чувствую, этот малыш будет твоим. — не называй его так, — резко выдохнул хван, не глядя, но голос был почти режущим. — воу-воу, — усмехнулась она, — это что, наш мистер айсберг дал трещину? влюбился, что ли? — заметив, как он помрачнел, она рассмеялась и встала, — да не кипятись ты, я же видела, как ты на него смотрел. холодно, как всегда, но глаза выдали. интерес был, сто процентов. ладно, мне к рю — опаздываю. пока-пока! каблуки стучали по полу, растворяясь в клубной какофонии. а хван остался — со своими мыслями. навязчивыми. разъедающими. блондин. малыш. как его звать то? мелочь. хотя… интересно, как его зовут? мину? ёнсо? может, джуни? бля, а почему он интересуется? его пожирает этот интерес, внутренне прожигает что-то в груди. он хочет знать об этом мальчишке всё. от имени до детства. до семьи. до запаха одеколона. всё. отрицать он не любит, раз хван чувствует, он знает точно, это интерес — но простой интерес. ничего большего. неопасный. пока что. *** на третьем этаже всё принадлежало ему. каждая лампа, каждая занавесь, каждая тень. там не играла музыка, там говорили шёпотом. туда не пускали никого без имени, а уж без повода — и подавно. хёнджин сидел в кресле, скрестив ноги, с бокалом коньяка в руке. за окном мерцал город, но он даже не смотрел туда — всё, что ему было нужно, уже пришло. дверь открылась без стука. как и положено тому, кто считает себя важным. вошёл мужчина. высокий, лет за тридцать, в дорогом пальто, с холодными глазами, в которых было слишком много крови и слишком мало жизни. он не улыбался. и не нужно — их разговор был не из тех. — ты долго не звал, — произнёс он, закрывая за собой дверь. голос — словно нож по стеклу. — ты долго не появлялся, — спокойно ответил хван, не двигаясь. он не встал. тот, кто на троне, не встаёт. мужчина усмехнулся — уголком губ. подошёл к столу, медленно, не торопясь, и сел напротив. между ними — тонкая линия напряжения. как леска, на которой держится чья-то жизнь. — слышал, ты снова начинаешь двигаться. — он смотрел прямо в глаза. — и слухи… интересные. — слухи — это пища для тех, кто не знает правды, — сказал хёнджин. — а ты ведь знаешь, да? молчание. лёгкое покачивание бокала. наконец, мужчина кивнул. — ты давно был тихим. без конфликтов, без сделок, — он помолчал, глядя пристально на сидящего напротив хвана, — ты что-то ищешь? глаза хвана на мгновение задержались на стекле в его руке. в голове — образ: белые волосы. светлая кожа. голос, полный гнева. и отчего же он не выходит из головы, а? он поднял взгляд. холодно. прямо. как выстрел. — нет. я просто вспомнил, кто я. собеседник прищурился, и в этом было уважение. или страх. или предчувствие, что мир снова качнётся. — если ты возвращаешься, — медленно проговорил он, — значит, скоро снова начнётся хаос. хёнджин усмехнулся. беззвучно. — может, он никогда и не заканчивался. тишина между ними повисла вязкая, как дым от дорогих сигар. хёнджин ждал. мужчина ждал тоже — как будто проверял, не сдал ли тот позиции, не подался ли мягкости. но у хвана не было мягкости. не осталось. — мне нужно, чтобы ты кое-что вывез, — наконец заговорил мужчина, не отводя взгляда. хёнджин медленно поставил бокал на стол. — что именно? — люди. — ни капли эмоций. — не твои, но близкие. с юга. с ними — товар. чистый, без шума. через порт. хёнджин молча смотрел, а внутри уже знание: это не просто «люди». не просто «товар». здесь грязь. настоящая. и он по уши в ней был когда-то. — почему не свои каналы? — холодно спросил он. мужчина усмехнулся. — потому что ты — гарантия. потому что твоё имя до сих пор шепчут. а если ты снова в игре… — он сделал паузу, — ты не откажешься. он прав. он, чёрт побери, прав. хёнджин не ответил сразу. пальцы медленно сжали подлокотник кресла. глаза остекленели — мысли куда-то вглубь, к тем временам, где он не сидел в клубе с бокалом, а стоял с окровавленными руками посреди ночи. и никто не знал. и никто не должен был знать. никогда. — что взамен? — голос ровный. он всегда знал цену. — контроль над портом. весь южный выход. твоё имя возвращается. тебя боятся снова. тишина. хёнджин чуть наклонился вперёд. глаза как лезвия. — и если меня снова захотят сжечь? — пусть попробуют, — мужчина улыбнулся, — ты же дьявол, не так ли? огонь — твой дворец. он встал, не дожидаясь ответа. знал, что оно будет. хёнджин не откажется. потому что он уже давно сделал выбор — быть тем, кого боятся, а не тем, кто боится. и уж лучше так, чем наоборот. быть жертвой — не то, ради чего он жертвовал своей кровью и душой. дверь захлопнулась. и в комнате снова осталась только тьма.  тьма и он — хёнджин. *** дорога до дома заняла чуть больше часа. феликс всю дорогу молчал, упёршись лбом в холодное стекло машины. водитель его не трогал, знал — если ли молчит, значит, лучше не дёргать. внутри всё кипело, бурлило как чертовски перегретый чайник, и всё никак не могло найти выхода. раздражение? да. злость? ещё какая. на хёнджина? да похуй на него. уже. загородный дом встретил тишиной и сыростью. окна были запотевшими, воздух — как в аквариуме. но феликс не стал открывать. он любил, когда душно. как будто так можно забиться в угол своей же головы и не думать. сбросил куртку прямо в прихожей, небрежно пнув ботинки. пошёл на кухню. достал вино. не бокал — бутылку. кто он, блядь, чтобы соблюдать приличия? сел на подоконник, смотрел в темноту. в темноте не было хёнджина. в темноте был он. сам. на вид он светлый и яркий человек, внутренне тоже, не подумайте, но его обычно всегда тянуло к темному. яркий человек — тёмный стиль, неплохо, да? хотя в клубе он был в белом костюме, хотел выделяться. внимания. и он получил это внимание. — блядь, — выдохнул он и залпом отпил. он был зол. не на него — на себя. за то, что вообще дал шанс этим ощущениям прорасти. да кого он из себя строит? нужен ему этот хёнджин, как… как гвоздь в башке. пусть катится к чёрту. в телефоне было пусто. ни одного сообщения. и правильно. нахуй все.  он поджал ноги, уткнулся подбородком в колени. сердце уже не стучало, как сумасшедшее. просто ныло. он хотел позвонить родителям, сказать, что всё в порядке и он у себя дома, но сейчас ничего не хотелось. тем более, отец твердит ему пойти на свидания вслепую, ведь ему уже пора бы искать себе партнёра. отец хотел поскорее найти ему жёнушку, и конечно, с такой же расы, как они сами — аристократичных, богатых. он не хотел женщин сейчас. не до этого. родителей он любил, непременно, на всё готов, просто сейчас… из-за чего-то на него нахлынула усталость, ему нужно отдохнуть. он уже прикрыл глаза, положив подбородок на колени, но вдруг в его двери позвонили. ликс вздрогнул и взглянул на настенные часы. 01:36 часов ночи. кого в такое время могли принести?.. ли встал, подошёл к двери и взглянул на глазок. никого. он тихо открыл дверь и высунул голову. он осмотрелся, никого, даже водителя своего нету. только тихое шуршание деревьев и слышны кузнечики. он чуть нахмурился, заметив на земле перед дверью небольшую коробочку и торчащую оттуда бумажку. феликс наклонился, забрал коробку, закрыл дверь и щёлкнул замок. ну и хуйня, подумал он, не спеша возвращаясь на кухню. он сел за стол, поставил коробку перед собой. несколько секунд просто смотрел на неё. интуиция орала — не открывай. любопытство шептало — давай, ну. он открыл. внутри — тонкая серебряная цепочка. его. его цепочка. та самая, с которой он не расставался уже лет пять. исчезла в клубе, в тот момент, когда хёнджин стоял слишком близко. слишком. грудь к груди, дыхание в дыхание. тогда он не заметил, что с шеи исчезла вещь. не до того было. он взял её в пальцы. тяжёлая, холодная. знакомая. его будто ударило током. не от цепочки — от мысли: кто-то подобрал её. кто-то принёс. не написал. не позвонил. оставил на пороге. молча. как… как хёнджин. сука. феликс резко откинулся на спинку стула, сжал кулаки. — вот только не вздумай думать, что это он, — выдохнул он в пустоту. однако в ту же минуту он резко выпрямился, глаза округлились, а по телу прошлись мурашки от собственных мыслей. сердце гулко застучало в груди, его окутал небольшой страх. стоять… а откуда хёнджин знает о его загородном доме? какого хуя? ликс даже не назвал своего имени, ни возраст, ничего о себе… блядь, что, мать вашу творится… рука с цепочкой слегка дрожала. голова гудела от адреналина, пока пазлы с глухим щелчком складывались в картину, от которой стало не по себе. хёнджин. он знал. знал, где он живёт. не в городе. не в его квартире. здесь. в загородном доме. том самом, о котором феликс не говорил никому. ни имени, ни адреса, ничего. он даже в соцсетях не светил это место. никогда. а теперь вот — коробка на пороге. цепочка внутри. сигнатурно. тихо. без слов. он встал. медленно, как будто каждое движение давалось с усилием, с натяжкой. цепочка всё ещё была в руке — холодная, будто только что из морозильника, будто насмешка. он посмотрел на неё, как на улику. или предупреждение. в груди нарастал глухой гул — страх, злость, всё сразу. он резко отбросил цепочку на стол. после вспомнил про бумажку и потянулся в мусорку, куда выкинул коробку. он судорожно искал бумажку среди других, тяжко дыша. может, у него просто паранойя, а?.. может, он просто надумал себе всё это?.. спокойно же сидел, вот нахуй… он нащупал её — тонкий, мятный прямоугольник. вытащил, развернул. пусто. чистый лист. без надписей, без следов. просто белая бумага. ликс уставился в неё, как в портал. в голову тут же полезли мысли — может, там был текст, который исчез? может, написано симпатическими чернилами? — блядь… — выдохнул он, смяв бумагу в кулаке и бросив обратно в урну. всё горело внутри. он не знал — злиться ли на себя за то, что вообще полез в это дерьмо, или на хёнджина, который, мать его, умеет так тонко пробираться под кожу. хотя, лучше злиться на себя. или на этого психа… блядь, он не знал. лучше злится на себя за всякие мысли, разве ему не плевать на хёнджина? успокоившись и умывшись, он обратно сел на подоконник, надел на шею свою цепочку и взглянул на мусорное ведро, однако рядом заметил прямоугольную бумажку. или он перепутал те бумажки?.. любопытство взяло вверх, он выпрыгнул с подоконника и уже более спокойно взял бумажку с пола и раскрыл. «у тебя красивая шея, блондинка»  красивый и ровный почерк. но я не блондинка! я блондин! возмущался внутренний голос ликса. однако щёки загорелись, а сердце застучало быстрее, на этот раз от… смущения? может, он и вправду просто надумал себе? всё возможно… он сунул бумажку в карман, всё ещё ощущая её шершавые края. поднял взгляд в окно — и резкий стукзаставил его вздрогнуть. что-то ударилось о стекло — резко, тяжело. он дёрнулся, сердце пропустило удар. но страх мгновенно сменился тревогой, когда он увидел: сова. большая, светлая, с раскинутыми крыльями. феликс не медлил. накинул пиджак, схватил фонарик с кухни и выскочил наружу, босиком в туфлях, по холодному крыльцу. он всегда был раним к животным. не мог иначе. а сейчас… сова лежала, хрипло дыша, в крови. один глаз подрагивал, второе крыло было подломлено. — чёрт, чёрт, только не это… — прошептал он, опускаясь на колени прямо в землю, поджав пальцы, будто боялся прикоснуться. глаза защипало. мгновенно. сердце сдавило, будто её боль — его. слёзы скатились по щекам, как в детстве, когда он находил мёртвых воробьёв под окнами. он резко провёл ладонью по лицу, не отрывая взгляда от птицы. — всё хорошо… я помогу… я помогу, слышишь?.. свете фонарика блеснула машина, подъехавшая к дому. он щурится, пытаясь разглядеть… и узнаёт. минхо. тот выходит из машины с таким же удивлением на лице, как и у самого феликса. пауза. тишина между ними, только дыхание совы и ночной воздух. — у тебя… загородный дом? — хрипло выдавил минхо, поднимаясь по ступеням, но в голосе не было упрёка. просто удивление. феликс не ответил. только продолжал сидеть на коленях у умирающей птицы, стирая слёзы с покрасневших глаз. — ты же сам… — начал было минхо, но тут заметил кровь. сову. феликса. на лице промелькнуло понимание. он не задаёт вопросов. не сейчас. вместо этого он медленно опускается рядом, смотрит на птицу, тяжело вздыхает, а потом тихо, почти шёпотом: — её не спасти, ликс. слова вонзаются, как ледяная игла. но минхо уже поднимается, берёт феликса за локоть и мягко, но настойчиво тянет вверх. — пойдём. не для тебя эта картина. — но я… — ликс, хватит. без истерики. без грубости. и всё же в голосе столько решительности, что тот не сопротивляется. цепочка всё ещё висит на его шее, бумажка в кармане жжёт, как клеймо, а в груди пульсирует пустота. он поднимается. пальцы дрожат. минхо, не отпуская, затаскивает его в дом. а снаружи всё так же тихо лежит сова, а ночь кажется слишком… неживой. феликс молча заходит в дом, слишком много чего за день. он плюхнулся лицом на кровать и тяжко выдохнул. старший ли сел рядом и погладил младшего по спине, снимая с него пиджак. видя ли, этого яркого лучика в таком виде он ещё не привык, всегда видел капризного младшего брата в нём, но сегодня видно было, как он устал. он молча поглаживал его спину, давая расслабиться, и вскоре услышал тихое сопение. он аккуратно разгладил его волосы, глядя на его мирное, спящее лицо. не спешил уходить. потом аккуратно подтянул плед, прикрыл ликса до плеч. рука по инерции прошлась по его боку — и тут он заметил. торчащий уголок бумаги из кармана брюк. минхо нахмурился. не лез в чужое. никогда. но сейчас… нечто внутри кольнуло. инстинкт, чёрт его подери. что-то тут было не так. он аккуратно достал бумажку, выпрямил. прочитал. «у тебя красивая шея, блондинка» минхо замер. да, он знал, чьё это перо. и знал, кому адресовано. ему не нужно было спрашивать — всё и так было ясно. он только горько усмехнулся. ну конечно. конечно, именно он. хёнджин. тот самый, кого он пытался вычеркнуть из возможных сценариев в жизни своего брата. и, блядь, не получилось. он посмотрел на феликса. тот всё ещё спал, тяжело дыша, нос уткнулся в подушку. такой малыш. а лезет туда, где кровь, холод и бетон под ногтями. минхо медленно сложил бумажку пополам, потом ещё раз. и аккуратно сунул в карман своей рубашки. не для шантажа. не для выяснений. просто потому что… это нужно было убрать подальше. от него. он выдохнул и поднялся с кровати, тихо, стараясь не разбудить брата. вышел из комнаты и ушёл в дальнюю спальню. за его спиной дверь закрылась — не со щелчком, а с тяжёлым вздохом.