Надежды не существует

Надежда умирает последней, говорили они. Наша надежда умерла, ещё не успев воскреснуть. Номер отеля холодный и на первый взгляд слишком одинокий для двух людей. Раскрытые окна, кровать, которую заправить было некогда, мятые простыни и запах сырости из-за дождя — всё, что нужно, чтобы умереть окончательно. Недавно оставленные сумки с аппаратурой у входа, наспех снятые ботинки и ветровки, неаккуратно висящие на вешалках — всё, что выдаёт нахождения двух парней здесь. Совсем тихое и неуловимое шмыганье носом, редкие всхлипы и шуршащий звук одежды рушат звенящую тишину за раз на успех шансов не давая. Всё так странно. Данил, полностью с макушки до пальцев ног погрязший в пучине собственной ненависти и грусти, не выдерживает это первый. Грузно приземляется на кровать, локтями о колени опираясь и голову совсем печально на ладони опускает. Сложно, слишком много он видел для своих то лет. Слишком много пережил, чтобы воспринимать всё легче. Единственное, что не даёт забыться в этом мраке — Мирослав, что ходит явно где-то рядом, облизывает собственноручно убитые губы и голову задирает выше, когда горячие слёзы вновь проступают. Но сейчас всё не так, сейчас сложнее. Он шумно опускается на коленки перед юношей, по затылку нежно гладит и смотрит потерянно совсем. Непривычно. Данил умирает стремительно. Мирослав за ним же. — Дань, пожалуйста... — он потерянно гнёт брови, разводит руки чуть в стороны и смотрит куда-то выше его головы. Тяжко дышит, не зная как выразить всё то, что копится огромным горьким комком в горле. Эмоции, нервы, забытые слезы и чужие глаза, что застыли в одной точке, лишь накапливая влагу всё больше и больше. Мир дрожащими руками сжимает совсем слегка его бёдра, будто пытаясь не упасть окончательно в пучину своего горевания и не умереть от малейшего признака паники. — Мир, не нужно это всё, хорошо? — он кладёт руку на его макушку, совсем легко жмёт жёсткие волосы пальцами и всхлипывает громче нужного. Совсем случайно, не хотел он так. Уже расстраивается, думает, что опять слабым стал хоть и на мгновение, но стал. Чувствует всем нутром, как грудь Мирослава нервно дёргается, сердце делает кувырок, а и так убитые нервы рвутся с треском стекла. Но в ответ он слышит точно такой же жалобный всхлип и, наверное, даже более убитый. У Миры подкашиваются локти, он падает на чужие бёдра совсем без сил, начиная беззвучно реветь. Навзрыд, всем телом дрожа, словно продрог до костей ещё давно. Закрывает лицо ладонями, понимая, что ничего больше сделать не в состоянии. Слабость — Мирослава когда-то убьёт. Слабость — ставит его на ноги каждый раз. — Мир... Данил — Мирослава спасёт вновь. Данил — и есть живая слабость Мирослава. Голос его охрипший после недавней простуды, застуженного горла и горечи проигрыша, но его. Такой родной и близкий, такой, который хочется слушать, просыпаясь утром. Такой, который хочется слушать, убиваясь от своих же мыслей каждой тёмной ночью. Даня его к себе ближе жмёт, лбом о чужой затылок стукает и чувствует каждой клеточкой организма, как Мир к нему, словно кот ластится. Домашние спальные штаны начинают намокать от чужих слёз, а по шее Мирослава течь мокрые дорожки точно таких же горьких слёз. Так забавно. Мы в своём горе погрязли давно. Нам отсюда не выбраться. Мы останемся тут вдвоём навсегда. Надежды для нас даже не было. — Я не смог, не смог спасти нас... — шепчет неразборчиво куда-то в сторону и прерывистый вздох рушит хлипкую стену между ними в мгновенние. Он руки выпрямляет, в замок цепляет на чужом копчике, большими пальцами поглаживая последние позвонки. Плахотя таким никогда не был, он сам себя пугается до безумия. — Мир, знаешь, я ведь тоже. — он мягко хлопает пару раз его по плечу, поднимает голову с чужой и смотрит куда-то за Мирослава, в ощущениях окончательно теряясь. — Мы такие идиоты... — Да... Ты прав. — Мира интуитивно ладони жмёт сильнее, вжимаясь в парня и от мурашек отмахивается головой. Этот момент — мгновение, его пережить сложнее. Момент — один, его прочувствовать равняется смерти. Они — чувствуют друг друга, переживают одно и тоже, за мгновение цепляются и смерти не боятся. Только если навсегда. А навсегда — не бывает, ведь надежда вечна, её переплюнуть — невозможно. Они друг для друга, что-то на грани невозможного. Их переубедить не получится. *** Тёплые ладони касаются острых лопаток, гладят рёбра и в душу лезут капризно, стараясь тревогу забрать. За окном весна, тёплая, тающая, такая родная, что дышать становится легче. Окна открытые нараспашку дают больше кислорода, больше возможности для вздоха последнего. Постель ощущается как никогда комфортной, удобной, такой, на которой хочется провести всю оставшуюся жизнь. На улице редкие ночные крики, шум проезжающих машин и совсем привычный ветер, раздувающий тонкий тюль. Мирослав бы желал в себе замкнуться, не говорить ни слова и замолчать примерно до момента, когда тоска неудачного матча пройдёт хотя бы чуть-чуть. Но сегодня всё по-другому. Нет чтобы со своими Чëртами в голове разбираться, расставить всё по полкам и наконец понять, что он от себя хочет. Он чужую панику вкупе с истерикой старается свести на нет, но получается, если честно, не очень, когда в душе собственной всё бьется и рушится. В героя играешь, Мирослав, не думал? Данил в его объятиях кутается, словно замёрз до страшного где-то, хотя ладони его горячие, как и всегда, аккуратно лежат на чужой груди, вздохи тревожные хватая. Мир зарывается тонкими пальцами в его каштановые волосы, которые на солнце выгорать по чуть-чуть начинают, на пару оттенков светлее становясь. За окном — темнота, она их и баюкает в спокойствии. Даня старается с Мирославом в одно целое слиться, забраться с ногами и не вылезать, пожалуй, до момента ровного дыхания, но не может. Это расстраивает ещё больше и он даже не замечает, как истерика накрывает его с головой. В полной мере осознать то, что всё же случилось, удаётся с трудом. Осознание оно строгое, быстрое и больное до ужаса, ведь бьёт всегда сильнее. Слёзы мгновенно льются из тёмно-коричневых глаз, брови гнуться на подобии треугольника, а пальцы даже больно вцепляются в чужую грудь. Страшно, больно, до хруста челюсти горько, а главное сделать с этим нечего. Плахотя его жмёт ближе, второй рукой вдоль спины водит, позвонки по-особенному страшно торчащие из-за позы считает и плечи элегантные, но такие хрупкие обводит, целуя макушку совсем невесомо. Он не говорит ни слова, знает, что они сейчас не нужны, что сейчас нужен просто момент. Нужно просто успеть Даню вытянуть из пучины самобичевания, за руку схватить и дать всё накопившиеся на себе, словно художнику на холсте расписать. Он готов ради него на всё, всё что угодно, только бы слёзы из глаз его убитых прекратились. Но сейчас может лишь ждать. Ждать момента, когда можно будет говорить. Сейчас всё по-другому. Всё меняется слишком быстро и к этому нужно привыкать. Готовы ли они? Странный вопрос, но ответ на него таится только в их душах, и хотят ли они его раскрыть — неизвестно. Им просто нужно время, на этом, пожалуй, всё. В тишине номера будут лишь звучать и от стен отскакивать больные высказывания, которые терпеть они оба не могут, но добьют друг друга во вред себе: — Дань, я с тобой, всё будет... — Зачем мне будет, если нужно чтобы было? — Потому что все проигрывают... И это нормально. Всхлип, который рушит тишину в ушах стоящую. — А если я не хочу? — А нас и не спрашивают. Думаешь, я хочу? — Мир его щёку гладит нежно, влагу солëную собирает. Даня на него взгляд поднимает, с ужасом точно такие же красные и влажные глаза наблюдает. Поджимает губы и целует в подбородок, улыбаясь краешком рта. — Люблю я тебя, Мир. — искренность, пожалуй, полное олицетворение Крышковца. Это просто о нём. Приходит в голову — говори, всегда. Всегда, когда посчитаешь нужным. Мирослав его такая же искренняя полная противоположность, так смешно всё же. — И я тебя тоже очень люблю, а теперь спать. Слёз сегодня и так не мало было. — поцелуй в лоб ставит жирную точку на всём этом вечере, улыбаясь хитро напоследок. Проиграть, разумеется, неприятно, больно, не здорово в общем, но проигрывать уметь надо. Ошибаться ясно дело горько, но без ошибок невозможно пройти дальше и шагу. Грустить нужно и можно, копить в себе все эмоции, чтобы потом тихонько умирать внутри от них же, зачем? Будьте, как море — поволнуйтесь и перестаньте. Будьте, как ливень — пролейте слёзы, а потом затихнете на хорошей ноте. И всё у них будет, просто чуть позже. Не волнуйтесь.