Князь-Шиповник

Вернувшись в комнату и улегшись под остывшее одеяло, Антон не смог сомкнуть глаз. Произошедшее казалось ему странным сном, наваждением, сказкой, которую рассказывали в детстве перед сном. Только пока у сказки вырисовывался грустный конец.  И все существование Антона в стенах этого прекрасного поместья вмиг изменилось. Стены завибрировали от напряжения, и на секунду показалось, что он услышал, как тикают часы, те самые на первом этаже в гостиной – тяжелыми узорчатыми стрелками перепрыгивают с деления на деление, отсчитывая последние минуты жизни великого князя.  Антон больше не мог бездействовать. Арсений Сергеевич стал вполне реальным, и хоть болезнь его казалась плодом больной фантазии, Антон убедился в ее существовании. Теперь крайне необходимо было ее скорее излечить.   Антон ворочался и досадливо смотрел в окно, то закрывал глаза, то снова открывал их в надежде, что сон все же решит посетить и его. Ближе к утру, когда дождь за окном на секунду прекратился к восходу пряного солнечного божества, Антон отодвинул одеяло и поднялся, разминая шею. Завтрак был нескоро. Антон оделся и вышел в пустой холодный коридор. Он совсем не спал, и теперь казалось, что день длится бесконечно. Спустился в библиотеку, закутавшись в теплый халат. Приглушенный мягкий свет касался полок осторожными пальцами, и Антон провел пару часов, только разглядывая цветные корешки и аккуратно вытягивая книги, которые могли бы быть полезными. Поиск литературы немного успокаивал, хотя осознание, что он стоит в самом начале ответов, пугало. Время наступало на пятки, подгоняло, и в груди невольно сжималось сердце. Антон понял, что боится подвести не только Сергея Борисовича, но и себя. До сего момента ни один его пациент не скончался, и если такое случится с великим князем, то Антон себя никогда не простит. — Еле вас нашла, Ваше Высочество! – Олеся зашла в комнату с подносом. – Испугали вы меня, Антон Андреевич! Уж подумала, не исчезли ли вы! — А куда же мне исчезнуть? – Антон спустился с лестницы, сжимая в руке очередную книгу. — Мало ли вы заблудились. – Олеся разложила на небольшом кофейном столике завтрак, налила в фарфоровую чашечку чая и неловко застыла рядом, виноватым взглядом смотря на Антона. — Что-то не так? — Простите, — прошептала она. — За что же мне вас прощать? – Антон упал в кресло и потянулся к хлебу. — Я не должна этого говорить, — зашептала Олеся. Ее глаза вмиг стали еще более испуганными, и она сжала ладони на груди. — Вы пока ничего не сказали, — подметил Антон. — Я знаю, что вы знаете, какого рода болезнь у Арсения Сергеевича, — заговорщицки сказала она. — Вы ошибаетесь, — возразил Антон. – Я знаю про болезнь, но пока не имею и малейшего представления, какого она свойства.  — Но вы знаете про цветы. – Олеся сжала в ладонях фартук. Антон заметил, как ее глаза вмиг стали напоминать две полноводные дамбы, готовые вот-вот выпустить воды из берегов, но обострять на этом внимание он не решился, так как сам ощущал внутри себя нечто подобное, тревожное и пожирающее изнутри. — Про цветы знаю, — согласился он. – Но необходимо установить более четкие причины их появления, понять все симптомы и начать лечение как можно скорее. Именно поэтому я провел все утро в библиотеке. Олеся закивала, и ее подбородок предательски затрясся. Она невидящим взглядом уставилась в окно, сжимая губы. — Я сделаю все, что смогу, — пообещал ей Антон. — Поклянитесь, — прошептала она. – Поклянитесь, пожалуйста, Антон Андреевич, что ваши слова не пусты, что вы не бросаете их на ветер, что они имеют силу и вес. Арсений Сергеевич не заслуживает такой страшной смерти. Он вообще смерти не заслуживает. Каждый в этом поместье обязан ему жизнью. Таких людей больше не найти, а то, что он винит себя в смерти своей покойной жены – чудовищная, чудовищная ошибка. И слава Господу Богу, что вы узнали всю правду и теперь поможете нам. В горле застыл ком. Антон не хотел показывать, что и сам пребывал в таком же отвратительном подавленном состоянии, но скрывать это с каждой секундой становилось все сложнее. — Я клянусь, что сделаю все возможное, — сказал он. — Хорошо, — выдохнула Олеся. – Спасибо. Ее голос дрогнул еще раз, но она развернулась на каблучках и выбежала из библиотеки, пряча слезы, все-таки прочертившие дорожки на бледных щеках. Антон пододвинул к себе книгу и потянулся к чаю. Есть совершенно не хотелось, но впереди был долгий день.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

В церквушке, стены которой были пропитаны пряным ладаном и горячими молитвами, Антон провел большую часть своей жизни. Там отец Василий научил его самому главному: верить и не сдаваться, и какой бы безвыходной ни казалась ситуация, в каких бы слезах ни приходили прихожане в храм просить Господа о помощи, отец находил слово, чтобы вера внутри оставалась тверда, невзирая на грозовые тучи над головой. Болезнь Арсения Сергеевича пугала тем, что раньше Антон о ней не слыхал, но точно так же он и не видел широкого синего моря, что солью касалось ладоней шумными волнами; не видел пустынь, песками утягивающих в зыбь под опаляющим солнцем; не видел гор, протыкающих белоснежными пиками покрывала небосвода; не видел богатств, произведений искусств и чудес света, что тревожили душу и тело своим величием и тайной. Антон читал, но не видел, а потому болезнь великого князя приравнял к подобному, что еще не было увидено доселе, но не отменяло существования лекарства, которого Антон не нашел, но был в пути. Поместье выпустило морозное дыхание, пригласив слабое весеннее солнце в свои стены, и стало казаться, что оно осознанно встало на сторону Антона, теплыми лучами облизывая щеки, когда он, засидевшись в библиотеке, искал в пыльных книгах подсказки. Он начал с книг по ботанике. Их было так много, что Антон потратил почти три дня на поиски информации о шиповнике, но растение оказалось настолько непопулярным из-за своей неприхотливости, что эту идею пришлось отбросить. Шиповник был самой обычной дикой розой, которой требовался малый уход. — А если бы жена Арсения Сергеевича любила другие цветы? – прошептал Антон, склонившись над книгой. – Протекала бы болезнь так же? Люби она незабудки, был бы у болезни другой анамнез? Или же сроки состояния совпадали? Стебель шиповника был покрыт острыми шипами и страшно было даже представить, если растение решит, что соцветий мало, и упрется в легкие колючкой. Нет, Антон об этом и думать не мог. Арсений Сергеевич и так страдал, представить страшно, что могло бы случиться, будь любимым цветком его покойной жены кактус. — Вы напрасно тратите свое время, – Арсений Сергеевич незаметно подкрался к Антону со спины и сел рядом на ступеньку винтовой лестницы. – В этих книгах нет ничего, что стоило бы вашего внимания. — Откуда вы знаете? – Антон оторвал взгляд от пожелтевших от времени страниц. Князь хоть и перестал скрываться в стенах поместья, больше не боясь быть застигнутым врасплох приступом кашля, выглядел неважно. На дне его синих глаз плескалась вселенская усталость, с которой необходимо было что-то немедленно делать. — Я их уже прочитал. — Все книги? — Чем еще заняться в поместье? – Арсений Сергеевич мягко улыбнулся. – Здесь совершенно никого нет. — Меня это удивляет, — честно признался Антон. – Меня удивляет, как вы в одночасье отказались от людей. Вы совсем не похожи на того, кто не любит общества. Я понимаю, что причина всему ваша болезнь, но абсолютная изоляция может причинить еще большую боль. — Вы правы. Общество я безмерно люблю. – Арсений Сергеевич сложил руки под подбородком и устало прикрыл глаза. – Раньше это поместье считалось летним. Внизу, в центральной гостиной, играл оркестр из Петербурга, со всей страны приезжали самые именитые гости – владельцы фабрик и заводов, лучшие литераторы, коллекционеры и меценаты, самые красивые дамы страны и их богатые отцы. Стены поместья видели не один бал, и даже мой дядя, Его Императорское Высочество, бывал со своей семьей в этих стенах частым гостем. Но с болезнью не осталось выбора. Увидь меня кто в таком состоянии, что довелось вам, Антон Андреевич, и по всей стране тут же поползли бы слухи, которые принесут урон не только моей репутации, но и репутации императора.  — Вы так считаете? – удивился Антон. Об этом он не задумывался. Судьба императора интересовала его в меньшей мере, так как казалась настолько далекой и недосягаемой, что любая мысль о ней тут же превращалась в нечто фантазийное и лишенное любой правдивости. Сейчас же, сидя на холодных ступенях рядом с его родственником, Антона озарило, что не так уж император в эту секунду был далек от той божественности, про которую говорили простые люди. Он буквально мог коснуться ее пальцами. — Конечно. – На лице Арсения Сергеевича застыло мрачное выражение. – Вы и представить себе не можете, как изобретательны нынче газетчики в сочинении сплетен, хотя не уверен, что в моем случае они были бы далеки от правды. Возможно, в своем сочинительстве кто-то из них будет близок к истине. — Его Величество Император знает, что вы больны? — Нет, и я надеюсь, что эта информация до него не дойдет вплоть до моей смерти. – Арсений Сергеевич приоткрыл глаза и посмотрел на Антона так, словно тот в мыслях и вправду имел желание обратиться к императору. Вместо этого Антон опустил взгляд в книгу, шрифт которой вмиг расплылся перед глазами, и выцепить хоть одно слово показалось сущим кошмаром. — Мне не нравится ваш настрой, — честно признался он. — Я знаю, — Арсений Сергеевич хитро улыбнулся. – Не обижайтесь, Антон Андреевич, на мой пессимизм. Честно вам признаюсь, что верю лишь в половину того, что говорю. Другая часть меня отчаянно сопротивляется, но это пока что кажется мне единственным вариантом смирения со своей участью, и чем чаще я говорю о возможном и наиболее пугающем варианте исхода событий, тем больше смирения во мне рождается. — Не притянут ли ваши слова действий? – Антон нахмурился.  — Вы верите в эту ерунду? — Вы же верите, что ваша болезнь была послана в качестве наказания, так почему же вы решили, что там, наверху, ваши слова проигнорируют? Арсений Сергеевич фыркнул, отвернувшись, но ничего не ответил. Он, опрокинувшись назад и локтями оперевшись на ступеньку позади себя, застыл наподобие греческой статуи, и Антон невольно задержался взглядом на его прекрасном лице. Темные длинные тени от ресниц падали на бледные скулы ровными линиями, на переносице образовалась глубокая складка, которой непременно хотелось коснуться и разгладить. Точно так же хотелось очертить контур бледных сухих губ, острых углов челюсти, коснуться кончика носа, чуть сплющенного на конце. Антон отвернулся, застигнутый врасплох вспыхнувшим в груди чувством. — Вы необычайно мудры для своего возраста и положения, — сказал Арсений Сергеевич.   — Спасибо, Арсений Сергеевич, но я стараюсь искать светлое в нашем с вами положении.   — Удивительная особенность, — продолжил он. – Сергей Борисович сказал, что вы сирота? Неужели такое дивное качество взросло в вас без чьей-либо помощи? Подозреваю, что ваше детство было не самым легким. — Если под «легкостью» вы подразумеваете теплый дом и родителей рядом, то да, вы совершенно правы. Судьба не была ко мне столь благосклонна, и большую часть жизни я провел в приходском доме, где моим учителем был местный священник, любезно взявшийся за воспитание после смерти матери. — Вы ее помните? – в голосе Арсения Сергеевича Антон различил сочувствие. Жалеть себя не хотелось. Жалость казалась ему  горькой и кислой одновременно, сравнимой с тяжелой плитой, что падала на плечи, придавливая к земле. — Да, мать помню, – Антон кивнул. – Она умерла, когда мне было десять. Хоть это и было двадцать лет назад, я до сих пор могу вспомнить запах ее волос, какими мягкими были ее руки, когда она касалась моих плеч, обнимая, помню ее голос и нежный взгляд. — Вы скучаете, — подметил Арсений Сергеевич. – Удивительно, как вы сохранили оптимизм. — Скучаю, — согласился Антон. – Но мысль, что уныние делает меня слабее, как бы прозаично это ни звучало, делает меня сильнее. Мать не вернуть, но, мне кажется, судьба ко мне благосклонна. У меня есть две руки, две ноги. Я молод и не глуп. Священник сделал все, чтобы я стал достойным членом общества, и растрачивать себя на печаль сейчас видится мне лишь потерей времени, которое я лучше проведу в поисках лекарства для вас. Арсений Сергеевич не сдержал веселого смешка. — Вы мне нравитесь, Антон Андреевич. Возможно, Сергей Борисович был прав, привезя вас сюда. В вашем обществе мне точно не будет одиноко. Антон почувствовал, как кончики его ушей предательски зардели, и он снова отвел взгляд в книгу, ища в ней спасение. — Очень рад, что мой оптимизм вас веселит. Надеюсь, он заразен и в скором времени обоснуется в вашей душе. — Очень сомневаюсь, — все так же посмеиваясь сказал Арсений Сергеевич. – Во мне столько цветов, что вряд ли там осталось место для оптимизма. 

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Февраль выдался ветреным и снежным – бил в окна метелями, просачивался в оконные рамы сквозняками, и по ночам  Антону казалось, что тот вот-вот ворвется в его комнату и порывами-лапами прибьет к полу. Спать в поместье у него не получалось, сон был рваным, прерывистым, и каждое утро он поднимался задолго до восхода солнца и спускался в библиотеку, объятый чувством тревоги и беспокойства. Взгляд постоянно упирался в круглый циферблат часов над дверью, стрелки которых считали деления, и звук их громко растворялся в утренней тишине. Часы подстегивали читать быстрее, но книг становилось меньше, а о таинственной болезни Антон так ничего и не узнал: о ней не писали в трудах о ботанике, не говорили в методичках врачи, не упоминали даже в сказках. Антон не чувствовал отчаяния, нет. Внутри него разрасталось недоумение и бесконечное неверие. Такого просто не могло быть. Он так погрузился в книги с самого утра, что не услышал, как к поместью подъехала карета. В комнату зашла Катерина и, сделав книксен, прошептала: — Антон Андреевич, у нас гости. — Не знал, что князь приглашает кого-то. — Антон разогнулся от книги и смахнул со лба отросшие кудри. — Я спущусь через пару минут. Спасибо. Катерина кивнула. Из малой гостиной доносился смех. Антон застыл у двери, вслушиваясь и не решаясь зайти. Помимо Арсения Сергеевича в комнате были двое: женщина, чей смех Антону напомнил перезвон колокольчиков – острый, звонкий, резкий, — и мужчина. — Прости, дорогой друг, мы без предупреждения, но оказались неподалеку и не смогли не заглянуть к тебе, увидев свет в окнах. Я и представить не мог, что застану тебя здесь в такой лютый холод! Неправда ли, Катя, ты только подумай! На улице чуть ли не метель, а Сень Сергеевич прячется в своем летнем имении. — Если ты не заметил, то к дому подключено электричество, — Арсений Сергеевич ответил мягко, но в его голосе Антон все равно распознал настороженные нотки. – Здесь тепло даже в самые лютые морозы, поэтому не беспокойтесь за меня и присаживайтесь, раз приехали. Я попрошу принести нам чаю. — Очень мило с вашей стороны. – Антон услышал, как зашуршало платье гостьи, как она опустилась на кресло и мягко продолжила. – Расскажите, почему вы здесь? Мы думали с вами встретиться в Петербурге, но там о вас давно никто не слышал. Сергей Борисович на любые вопросы отмахивается, как не родной. Неужто вы никого не хотите видеть? Мы о вас переживали особенно после… Гостья замолчала, и в комнате повисла тишина. Она Антону показалась такой долгой и оглушительной, что закралась мысль, что сейчас его раскусят и в этом молчании расслышат, как бьется его несущееся сердце. — Не стоит обо мне переживать, — сдержанно ответил Арсений Сергеевич. – Я в полном порядке, как вы видите, но и мне порой нужно уединение, а это чудесное поместье как нельзя пришлось кстати. Ни одной живой души в округе. — Вам не одиноко? Вы так бледны. Вам срочно необходимо на солнце! Арсений Сергеевич усмехнулся. — Мне и здесь прекрасно, не переживайте так за меня. Лучше расскажите, как там Петербург? Все так же прекрасен? — Куда он от тебя денется, твой Петербург. Все так же стоит на скованной льдом Неве. Холодный и унылый. — То есть все так же прекрасен, — Арсений Сергеевич рассмеялся. – Надеюсь, в скором времени посещу его снова. — Что же тебя останавливает, дорогой друг? – в голосе гостя проскользнула улыбка, словно тот чувствовал, что в мотивах Арсения Сергеевича скрывается тайна, никак не мог ее раскрыть, а сейчас зацепился крючком. — Я волен как ветер, — ответил Арсений Сергеевич. – И скоро обязательно вернусь в город, но пока не чувствую в этом острой необходимости. Говорил он так, словно сам себя убеждал в правдивости своих слов, и если бы Антон не знал всей картины, то не сомневался бы ни на секунду, что Арсений Сергеевич пребывает в добром расположении духа, сбежав от шумного светского общества, выдохнуть в поместье. Мимо Антона прошла Катерина и наградила его странным взглядом, отчего Антону показалось свое поведение крайне неприличным. Он натянул на лицо улыбку, словно не слышал всей той лжи, что Арсений Сергеевич искусно лил в уши своих гостей, и вышел в гостиную. Девушка в темно-синем платье с кружевными манжетами посмотрела на Антона с изумлением, явно не ожидая в поместье посторонних. На ее вытянутом нежном лице Антон заметил легкое непонимание, которое она умело скрыла за улыбкой. Мужчина же, сидевший рядом с Арсением Сергеевичем, нахмурился и коротко кивнул в приветственном жесте, переведя непонимающий взгляд на князя и ожидая, пока их представят. — Арсений Сергеевич, мы не знакомы с вашим другом! Мы, должно быть, совсем не вовремя, — сказала гостья, но было совершенно очевидно, что лишней себя она не чувствовала, а наоборот зажглась как спичка, в интересе переводя взгляд с Антона на Арсения Сергеевича. — Позвольте представить вам Антона Андреевича, который любезно согласился стать новым смотрителем за садом и оранжереей. – Арсений Сергеевич подошел к Антону и положил ему руку на плечо. Его ладонь была горячей, прожигающей сквозь твидовую ткань пиджака, и Антон расценил это знаком, что внутри Арсения Сергеевича все было не так, как он утверждал. Там было пламя, рвущееся наружу и жаждущее жить. – Антон Андреевич, это мои давние друзья – Дмитрий Темурович Позов и его жена Екатерина. С Дмитрием Темуровичем мы учились в одном университете и немало всего прошли вместе.  — Рад знакомству с вами. — Дмитрий Темурович поднялся с дивана и протянул Антону ладонь. Та оказалась небольшой, чуть мозолистой. Рукопожатие вышло крепким. – Арсений Сергеевич ничего про вас не говорил. — Рад знакомству. Я только недавно прибыл в поместье, уверен, что у Арсения Сергеевича было полно хлопот помимо меня. – Антон подавил в себе смешок. Все-таки его приезд сюда наверняка бы шокировал гостей, особенно если бы Антон уточнил детали в виде мешка на голове. – Надолго вы здесь? Екатерина, грациозным лебедем вставшая рядом с мужем и протянувшая аккуратную белоснежную ручку, и сказала: — Мы бы хотели задержаться на несколько дней, но дома ждут дети, – она сжала локоть мужа. – Еще раз просим прощения за столько неожиданный визит, но терпеть эти слухи было уже невыносимо и… Арсений Сергеевич оборвал ее: — Какие слухи? — О вашем таинственном исчезновении, Арсений Сергеевич. Неужели вы думали, что оно останется незамеченным? — А в наше время вдовцу нельзя уединиться и пережить горе так, чтобы никто не плел сплетен? – говорил он со смешинкой, натянув на лицо улыбку, но была она похожа на мрачный оскал. Слова Екатерины его серьезно задели. – И что же говорят, позвольте узнать? — Глупости говорят, — вмешался Дмитрий Темурович. — Тем не менее вы поверили слухам, раз приехали в такую даль? – Арсений Сергеевич жестом пригласил всех вернуться за стол, где Катерина раскладывала чайные приборы.   — Мы давно собирались вас навестить, — Екатерина бросила осторожный взгляд. – И очень рады, что все сказанное злыми языками оказалось неправдой. — Неправдой? — Распускают слухи, что вы серьезно больны, причем не просто больны, а одержимы самим дьяволом. Я в эту ерунду, конечно, не поверил ни на секунду, мой дорогой друг. Ты же знаешь, что я человек неверующий, и если в Бога не верю, то в Дьявола тем более, а потому все эти сплетни не воспринял всерьез, но обычной болезни никто не отменял, а потому рад увидеть тебя в добром здравии. Антон осторожно посмотрел на Арсения Сергеевича, но и вправду не заметил в его внешнем виде ни одного признака болезни. Приступа кашля у того не было очень кстати. Держался он ровно, спокойно, как самый настоящий актер безупречно отыгрывал свою роль.  — Не стоит верить всему, что говорят, — заметил Арсений Сергеевич. – Одержимый Дьяволом? Неужели в Петербурге стало настолько скучно, если уже обсуждают сверхъестественные и религиозные темы? А как же любовные интриги, дуэли и скачки? Или я совсем одичал, и все это вмиг стало немодным в мое отсутствие? — В моде то, что говорите вы, Арсений Сергеевич, – Екатерина засмеялась. – Так что мы терпеливо ждем вашего возвращения. Полно пребывать в одиночестве и скорби. — Я не одинок.  Екатерина мягко посмотрела на Антона, все это время тихо сидящего напротив нее, но никак не обозначающего своего присутствия. — Уверена, что Антону Андреевичу тоже будет полезно сменить декорации. – Екатерина развернулась к нему и чуть подалась вперед, спрашивая. – Антон Андреевич, никогда не поверю, что вам нравится проводить здесь время. Неужели работа в оранжерее доставляет вам столько удовольствия? Здесь же смертельно скучно!  — Это моя работа, и я рад ее выполнять. – Антон взял в руки чашку с чаем и спрятал взгляд на дне, где кружились темные чаинки.  — И вы не считаете, что Арсению Сергеевичу пора вернуться? — Боюсь, я не в праве отвечать на этот вопрос, — напомнил он. — Но тем не менее вы сидите с нами, а значит имеете право голоса? – не унималась Екатерина. – Вы здесь чуть больше, чем смотритель за садом? — Я сижу здесь, потому что так захотел Арсений Сергеевич. – Антон перевел взгляд на князя, сидевшего по правую руку от него, но тот с задумчивым видом разглядывал обивку дивана, никак не вмешиваясь в дискуссию, что Антона повергло в смятение. — Катя, это не наше дело. – Дмитрий Темурович накрыл ее ладонью своей. – Я думаю, Арсений Сергеевич в скором времени вернется. Этими разговорами ты, наоборот, только отдаляешь нашу встречу в Петербурге, как будто ты его совсем не знаешь. Сделает все в точности наоборот, лишь бы не идти на поводу. — Как хорошо ты меня знаешь, — усмехнулся Арсений Сергеевич и посмотрел на Антона. – Дмитрий Темурович говорит абсолютную правду. В жизни не буду делать так, как он захочет. — Этого человека не переделать, – Дмитрий Темурович потянулся к чашке и откинулся на мягкие подушки позади себя. – Воевать с тобой сил у меня нет. За годы я этот урок хорошо усвоил. Заставить тебя что-то сделать невозможно. Антон невольно улыбнулся. То, с какой обреченностью Дмитрий Темурович говорил о своем друге, забавляло, хоть Антон и сам стал невольной жертвой упрямства. Арсений Сергеевич его улыбку поймал и едва заметно пожал плечами, дескать извините, но тут же его лицо скривила гримаса нового приступа. Он поднялся с дивана и вышел из комнаты, оставив в растерянности своих гостей, которые непонимающим взглядом уставились на Антона. — Арсений Сергеевич во время последней охоты немного простыл, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Боится, что кто-то по его вине сляжет.  — Нам стоит волноваться? – нахмурился Дмитрий Темурович. Антон не ответил. Врал он плохо, и что-то подсказывало, что ложь спрятать от гостей не удастся, а потому он не стал и пытаться. — Давно вы занимаетесь цветами? – сменила тему Екатерина. Чашка в ее нежных руках была пуста, и Антон попросил Олесю принести гостям еще чаю. — С самого детства, — сказал Антон, что было правдой. — Как удивительно, — заметила Екатерина. – Никогда не понимала наслаждения любоваться цветами вечно. Безусловно, они красивы и трогательны, но мое очарование растением длится не более десяти минут, дальше глаз привыкает и уже нет того очарования. — Я в цветах вижу чуть больше. Не хочу показаться грубым, — сказал Антон, — но для меня цветок такое же живое существо, как и мы с вами. Не любуетесь же вы каждым встречным на своем пути, не ждете только услады для глаз и приятного аромата, ведь так? — Я проще смотрю на жизнь, — смутилась она, сжав платок в руках. – Для меня цветок есть цветок, и ничего более. Но вы правы в своих суждениях. Знаете, покойная жена Арсения Сергеевича так же смотрела на вещи, я никогда не понимала почему, но… — Катя, это неуместно, — одернул ее Дмитрий Темурович, и Антон, втянувшийся в любопытный диалог, встретил хмурый взгляд вернувшегося Арсения Сергеевича, который нет, не прожигал в нем дыры. Напротив, Арсений Сергеевич спокойно и безучастно изучал его, как врач изучает препарируемую лягушку на столе. — Извините, — сказал Антон. – Мы чрезмерно увлеклись темой. — Ничего страшного, — Арсений Сергеевич кивнул. – Моя жена и правда очень любила свой сад и проводила там бесчисленное количество времени. Надеюсь, Антон Андреевич с такой же страстью к своей работе сможет его сохранить. То, как Арсений Сергеевич говорил о своей покойной супруге, наводило на мысль, что чувства его к ней еще были сильны и живы. Сколько может прожить любовь? Неужели он сейчас видел то вечное, о котором пишут книги и стихи, о чем молятся и твердят каждую минуту жизни. Неужели оно сейчас нежно сквозило в словах Арсения Сергеевича? Пока Дмитрий Темурович увлек Арсения Сергеевича в диалог о последней охоте, Антон невольно бросил на него изучающий взгляд – князь любил. Сильно любил. И теперь эта любовь напоминанием проросла у него в легких, у самого сердца, как вечное напоминание. От догадки Антон содрогнулся и невольно нахмурился. Нужна ли любовь вообще, стоит ли она мучений, если ее последствия могут свести в могилу? Неужели любовь дороже жизни? Арсений Сергеевич не казался Антону тем, кто готов на все ради любви. Если бы Антон не знал диагноза, то вовсе бы решил, что тот холоден и самовлюблен. Но в каждом слове о покойной в голосе Арсения Сергеевича чувствовалась ничем не прикрытая скорбь и нежность. Так не говорили о тех, к кому были равнодушны, и на короткую секунду Антон даже позавидовал. Нет, не покойной жене.  Арсению Сергеевичу.  Доведется ли ему самому испытать это чувство любви, способен ли он любить или судьба не одарила его? С такими мрачными мыслями Антон провел остаток вечера, отстраненно слушая гостей. О своих догадках Арсению Сергеевичу он не знал, рассказывать или нет, хоть тот и считал, что болезнь дана ему в наказание. Божья кара? Глупость, как жена Арсения Сергеевича могла его проклясть, у Антона в голове не укладывалась. Нет, такого быть не могло никак.  Цветы были символом любви, настоящей, пылкой. Они были свидетельством того, что сердце Арсения Сергеевича было способно любить, и любовь эта была сильна,  и теперь не знала выхода. Как лекарю Антону предстояло теперь понять, как чувство усмирить. — Мне не нравится ваш задумчивый взгляд, – Арсений Сергеевич сел в соседнее кресло, проводив Екатерину и Дмитрия Темуровича. – У вас между бровей залегает такая глубокая складка, которую нестерпимо хочется разгладить, так она вам не идет.  Антон улыбнулся: — Это лишь еще одно свидетельство об умственном процессе. Было бы хуже, если бы мое лицо ничего не выражало, так ведь? Арсений Сергеевич на это лишь хмыкнул.  — Так о чем вы столь сосредоточенно думали весь вечер? — Вы заметили? – удивился Антон. — Как хозяин я должен замечать настроения моих гостей, — Арсений Сергеевич расстегнул пуговицы и распахнул полы пиджака, откидываясь на мягкую спинку кресла. Супруги его утомили, и если в их присутствии тот умело держал лицо, то при Антоне расслабился, устало прикрыв глаза. Такое доверие приятно отозвалось в сердце, и Антону неожиданно для себя стало лестно. — Я думал о причине вашей болезни, — признался Антон, хотя минутой ранее еще не был уверен, что стоит делиться догадкой.  — Пришли к каким-то выводам? – Арсений Сергеевич задумчиво изучал разгорающееся пламя в камине. — Что ваша болезнь вовсе не проклятье, – выдохнул Антон. – Что ваша любовь и скорбь так сильны, что проросли ее любимыми цветами в доказательство полноты чувств. Лицо Арсения Сергеевича превратилось в отстраненную маску. Антон видел, как все то сокровенное пряталось за ней, предательски выглядывая лишь в темноте зрачка, где отражался огонь. — Я не думаю, что это та самая любовь, если вы об этом, – голос его вдруг стал низким, трескучим, отстраненным, и Антон совсем растерялся той сменой эмоций, что произошла за считанные секунды. — Но все говорит об этом.  — Моя жена была мне близким другом. Соратником. Но никак не любовью всей моей жизни. Да, я скорблю о ней, потому что потерял невероятно умного, талантливого и увлеченного друга, который знал меня лучше всех, понимал с полуслова и поддерживал. Мы были близки, но… — Арсений Сергеевич одернул себя, замолчав, но потом продолжил, собравшись с мыслями. – Все это не имеет никакого смысла сейчас. Ваша догадка, возможно, правдива, но лишь наполовину. Антон замолчал, не зная, что ответить. Слов князя он до конца не понимал. — Могут ли цветы появиться из-за скорби? – прервал молчание Арсений Сергеевич. — Скорбь – сильное чувство.  — Сильнее ли она любви? — Не могу вам сказать, – Антон поднялся с места, потому что оставаться в кресле было невозможно. Внимательный взгляд Арсения Сергеевича прожигал в нем дыру. – Иногда я склонен думать, что любви не существует. — Смотря что вы подразумеваете под любовью.  — Что-то вечное, могущественное. Что нельзя сломить ссорами, что не поддается предательству. Что схоже с дружбой, но в сто крат нежнее и глубже. – Антон подошел к окну.  С неба все так же продолжал падать снег, пряча сад под легким пуховым покрывалом. – Это не страсть. Не яркая искра. Не разряд на кончиках пальцев. Это самый любимый камень под ребрами, который не тянет вниз, а наоборот греет, но не обжигает. Антон обернулся. Арсений Сергеевич смотрел на него по-новому, словно увидел нечто большее, чего совсем не ожидал. Его взгляд был наполнен удивлением и задумчивостью, отчего Антону стало неловко, и он отвернулся.  — Вы правы, Антон Андреевич. – Антон не увидел, а скорее почувствовал, как Арсений Сергеевич кивнул. — Вы думаете, это чувство существует? — Я очень хочу в это верить, — признался он. – В противном случае, все потеряет смысл.