Князь-Шиповник

Когда стало понятно, что сбегать из поместья Антон не собирается, ему было позволено гулять по аллеям ближайшего леса. Он брал новую книгу из библиотеки и шел к спрятанной в глубине леса скамейке, ласково укрытой голыми ветвями ивы. Здесь ему казалось, что дышать становится легче, что сердце судорожно не сжимается от печальной атмосферы, что тишина не давит со всех сторон тисками. Снег под ногами распадался в полноводные лужи, но новые башмаки не пропускали влагу, ветер не продувал пальто насквозь, а потому сидеть здесь в одиночестве Антон мог подолгу, лишь иногда слыша вдалеке недовольные возгласы, полные матерных слов, конюха, одного из тех мужиков, что вез Антона в телеге в морозную ночь.  За пару часов в уединении Антон мог прочитать несколько книг, но все они были лишены смысла — о болезни никто не писал, и с каждым днем Антона сильнее одолевали сомнения: не первый ли это случай в истории? — Антон Андреевич, а я вас везде ищу! Антон вскинул голову. По узкой дорожке к нему, широко улыбаясь и поправляя полы раскрывающегося от ветра пальто, шел Сергей Борисович. Более загорелый, посвежевший, словно оставивший тяжелые думы далеко за горизонтом.  — Добрый день! – Антон улыбнулся и отложил книгу в сторону. Толку в ней было мало. – Судя по вашему внешнему виду и посвежевшему цвету лица, вы вернулись из очередного путешествия? Как только успели за такой короткий срок? — Вернулся, – Сергей Борисович сел рядом на лавку, тут же натужно прогнувшуюся под его весом и издавшую надрывный всхлип. – Недавно довелось побывать в станице Кисловодской. Не спрашивайте, как я там оказался, видимо, на то воля Божья была, сейчас никак иначе не могу объяснить. Иду я по улице, а мимо процессия похоронная, да не простая, Антон Андреевич, хоронят человека знатного. Сразу видно: провожают с почестями, все при параде, лица скорбные с натугой, словно покойный поднимется из гроба и проверять начнет, а у женщин светский выход! Вы бы видели, какие украшения нацепили, даже в Петербурге такие не сыщешь. Дай, думаю, подойду, узнаю хоть, кого хоронят. — И кого же? – спросил Антон.  — А хоронили Ивана Дмитриевича Ознобишина! – Сергей Борисович выразительно посмотрел на Антона, словно ожидал, что тот, услышав имя, тут же все поймет, и заметно расстроился, когда озарения не произошло. – Вы не знаете, кто это? — К сожалению, не доводилось познакомиться, — улыбнулся Антон.  — Хотел бы я сказать, что это поправимо, но, к сожалению, не в этой ситуации, — Сергей Борисович покачал головой и продолжил: — если фамилия несчастного Ивана Петровича вам ничего не говорит, то труд его отца вы точно не читали. Какой интересный был человек! Какой фантазер!  — Почему же похороны его сына вас так обрадовали, Сергей Борисович? — А причина удивительная. Стоило мне прийти на эти похороны, как я тут же вспомнил отца покойного – Дмитрия Петровича – «Селам, или Язык цветов». Книга была крайне популярна у молодежи в свое время. Даже игру придумали – «я садовником родился». Не слышали про такую? Как же так, Антон Андреевич, крайне популярная игра! Так вот, вспомнил я про эту книгу и тут меня осенило! Нет ли связи в болезни Арсения Сергеевича с цветами? — Признаться честно, я сам такой вариант рассматривал и совсем недавно обсуждал его с князем, — поделился Антон. – Только языка цветов я не знаю.  — А это упущение мы в состоянии исправить, – Сергей Борисович отодвинул полы пальто и достал из внутреннего кармана аккуратный томик в небесной обложке. – Приобрел в местной книжной лавке и сразу же привез вам. — Вы ее не читали? — Нет, — Сергей Борисович покачал головой. – Когда бы я успел? — Тем не менее до станицы вы успели добраться в рекордные сроки, — улыбнулся Антон.   — Тут ума много не надо. Возьмите книгу, надеюсь, что послужит на благо. — Спасибо, Сергей Борисович, – Антон взял томик в руки. Обложка была толстой, шершавой на ощупь, и захотелось немедленно поднести ее к носу и вдохнуть аромат страниц. – Прочитаю сегодня же.  — У нас никаких изменений? — Вы про поиск симптомов болезни или состояние князя? — Я буду рад любому из названных вами пунктов, – Сергей Борисович хоть и не хотел показывать своей сильной озабоченности, вмиг изменился в лице.  — Пока ничего, — сказал Антон. – Но хуже Арсению Сергеевичу не становится, а значит, у нас есть время. — Время, — кивнул Сергей Борисович. – Много его или мало. Вот в чем вопрос.  — Нам остается только надеяться.  Сергей Борисович на его слова только покачал головой.  — Пока я шел к вам, видел, как служанка Катерина выходила в сад с новым ведром. Цветов стало больше. Не критично, но даже со своего места я заметил, что ведро в ее руках потяжелело.  — Кроме кашля и цветов князя ничего не беспокоит, — заметил Антон. – Я склонен думать, что ситуация пока не критична. — Критична? – Сергей Борисович горько засмеялся. – Антон Андреевич, я вижу, что вы так же, как и он приняли болезнь как нечто обычное, но цветы не должны расти в легких ни при каких обстоятельствах. Им там не место, а потому я считаю критичным даже лепесток в горле князя, не говоря уж о целом бутоне.  Антон поджал губы. Сергей Борисович, конечно, был прав.  — Как вы думаете, — продолжил Сергей Борисович, — какой следующий этап болезни? — Мое предположение вам не понравится, — предостерег Антон. Говорить о болезни князя было тяжело не из-за ограниченности знаний, или даже, вернее сказать, их отсутствия, нет. Что-то в смиренности и принятии болезни Арсением Сергеевичем Антону претило. Ему вдруг резко расхотелось давать прогнозы – они могли стать реальностью, к которой князь так отчаянно был готов, а поощрять его веру в мрачное будущее Антону не позволял собственный оптимизм. Но как не сказать Сергею Борисовичу о собственных догадках, когда тот так переживает за близкого друга, что, даже будучи за сотни километров, возвращается мыслями к поместью.  — Мы все равно до конца не узнаем всей правды, пока она не настанет, — словно прочитав его мысли, сказал Сергей Борисович. – Так что говорите, как думаете. Хуже мне не станет, но хотя бы буду готов морально.  — Я боюсь, что цветы станут крупнее, прорастут стеблями в легких. — Возможно ли это остановить хирургическим путем? — Можно попробовать, – холодный ветер налетел новым порывом, обжигая щеки и шею, и Антон укутался в теплое пальто. В воздухе витал аромат мокрой земли, мороза и дерева. – Но я никогда не делал таких операций, сомневаюсь, что мои коллеги тоже. Последствия могут быть непредсказуемыми.  Сергей Борисович не отвечал, задумчиво смотрел на синеву леса, нахмурив густые брови и потирая бородку с чуть проглядывающей сединой.  — Только Арсений Сергеевич мог подхватить такую заразу, — признался он. – Вот вроде ходишь, кашляешь, краснеешь, а на деле цветы из тела выходят. Позер.  Антон мягко улыбнулся. — Вы знали, что это шиповник? Любимый цветок его жены. — Да? – Сергей Борисович посмотрел на него нисколько не удивленно. – Не знал, но вы меня не поразили. Они были до ужаса близки.  — Арсений Сергеевич это отрицает, — не без любопытства сказал Антон. Тайна отношений князя с его покойной женой не давала ему покоя. Как могло получиться так, что это была не та самая любовь? — Отрицает, что были близки? – Сергей Борисович поднялся со скамейки и кивнул Антону в сторону поместья, приглашая прогуляться.  — Я смел предположить, что Арсений Сергеевич болен не от проклятья, а от большой любви. Цветы – напоминание о сильном чувстве и… — Глупости, — прервал его Сергей Борисович. – Уверяю вас, что Арсений Сергеевич говорит правду. Между ним и покойной были нежные чувства, но как между братом и сестрой, и связывали их тесно общие тайны, но никак не та самая любовь, о которой кричат поэты. Антон нахмурился: — Боюсь, я не в состоянии понять, о каком виде близости вы говорите. Возможно, с годами семейной жизни их чувства изменились, а потому Арсений Сергеевич не решается называть их любовью? Но это может быть вполне она. — Боюсь, что не в праве раскрывать тайну, Антон Андреевич, скажу лишь, что вы не правы в своих догадках. Антон плотнее прижал к груди книги. Он не понимал. Искренне, возможно, по-детски наивно, а оттого становилось противно. Незнание горечью отдавало на языке. Он был неопытен, судя по всему, а потому какое право вообще имел прикасаться к чужим телу и душе? Никакого, совершенно никакого! От этой неполноценности все внутри заскребло сильнее, и Антону даже пришлось сделать пару медленных выдохов, чтобы успокоиться.  Он что-то упускал, не только в анамнезе болезни, но и в жизни.  — Загляну к князю. – Сергей Борисович отдал пальто в руки подоспевшей Олеси.  — Спасибо за книгу. Был рад с вами увидеться. Разговор с Сергеем Борисовичем хоть и послужил поводом для рефлексии, все равно стал глотком свежего воздуха. Антону в поместье было не одиноко, но тоскливо. — Взаимно, — он похлопал Антона по плечу и ушел наверх.  Антон попросил Олесю вернуть книгу, которую читал ранее, в библиотеку, а сам пошел в маленькую гостиную, где удобно устроился в кресле у окна.  Книга, подаренная Сергеем Борисовичем, была новой. Под пальцами приятно шуршали страницы, а от чудесных цветных иллюстраций замирало сердце, и если вначале Антон хотел пролистать ее мельком, не вчитываясь, то, открыв, тут же отбросил эту глупую мысль. Книга была совсем небольшой, но захотелось запомнить каждое значение цветка. Антон читал по нескольку раз вслух, повторял, и ему казался этот язык настолько красивым, что вряд ли бы любой другой смог посоревноваться в красочности описаний всех тех чувств, о которых говорили цветы.  Шиповникъ — «Можно ли тебѣ повѣрить?» Антон сверился несколько раз с написанным. Он был уверен, что догадка подтвердится, и шиповник на языке цветов непременно будет означать скорбь, грусть или тоску, но никак не веру. У него у самого веры становилось все меньше с каждой минутой. Ему верить? Каким образом? Да и почему Антон вообще решил, что книга поможет? Глупость какая! Он лекарь, а не садовод.  Антон в досаде отложил книгу и закрыл глаза.  Он совершенно не знал, чем мог быть полезен. Это чувство вдруг показалось ему таким новым, таким горьким на вкус, что он подскочил на ноги и распахнул окно. Немедленно хотелось проветрить голову. 

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Следующим утром Антон застал Арсения Сергеевича на пороге, придирчивым взглядом рассматривающего себя в зеркале, и Антон невольно замер на верхней ступени не в силах оторваться. Как князь, пребывая в тяжелой болезни, умудрялся оставаться прекрасным, не могло найти объяснения. Даже в уставшем от бессонной ночи лице Антон все равно видел то яркое, живое свечение, не сравнимое ни с чем. Вглядываясь в бледную линию губ с чуть опущенными уголками, черноту ресниц и словно умелыми руками скульптора выверенные скулы, Антон неожиданно почувствовал теплоту в груди. Арсений Сергеевич обернулся и улыбнулся. — Доброе утро! Вы сегодня необычайно рано встали, — заметил он. – Еще и восьми утра нет. — Светает раньше. – Антон сказал лишь отчасти правду.  Князь не спал всю ночь, мучился от необычайно сильного приступа кашля. Антон сидел в постели, а у самого сердце билось в горле, и так хотелось завыть от отчаяния, что он не мог сомкнуть глаз до самого утра.  – Мне подумалось, что я мог бы немного смягчить ваши приступы отварами. Не знаю, насколько это действенный способ, но мы попробуем.  — Хорошо, — Арсений Сергеевич равнодушно поправил накрахмаленный воротничок рубашки и взял с лакированного комода кожаную папку с бумагами. – Надеюсь, я не утомил вас ночью? Выглядите скверно.  И улыбнулся вроде бы хитро – скосил уголок рта чуть вбок, – но в глазах застыла такая пугающая пустота, что Антон не смог выдавить улыбки в ответ.  — Не лучше вас, — сказал он.  — Я так плохо выгляжу? – Арсений Сергеевич смахнул с пальто пылинки, которых и не было в помине, и бросил настороженный взгляд в зеркало. Выглядел он замечательно, у Антона сердце снова пропустило удар. – Вроде приемлемо. В городе никто не должен заметить.  — Вы собираетесь в город? – удивился Антон. – Разве это не рискованно? — А вы умеете хранить секреты? — Арсений Сергеевич многозначительно посмотрел на него. – Меня не будет всего пару часов. Надеюсь, Сергей Борисович к этому времени не проснется, а вы сохраните нашу маленькую тайну. — Тайна не будет такой уж маленькой, если кто-то заметит вашу болезнь, — тихо сказал Антон. – Не думаю, чтобы свет видел кашель цветами и… — Увы. Мне необходимо решить кое-какой вопрос. Я на вас полагаюсь, Антон Андреевич.  Происходящее Антону не нравилось, но разве он мог сказать поперек воли князя?  В окно он видел, как тот сел в карету, и та покатилась по аллее, исчезая в густом тумане. Антон еще несколько минут смотрел вдаль, пытаясь различить ее черный силуэт, но стало так неспокойно, что он отказался от завтрака и пошел к оранжерее, где его еще ждало много работы.  У покойной жены Арсения Сергеевича в одном из небольших садовых шкафчиков, аккуратно скрытых в тени вьюнов, Антон нашел укропные семена и лакрицу, которые спрятал в кармане брюк, чтобы позже отдать служанкам заварить в чайнике. В одной из кадок сорвал несколько свежих листьев мяты, можжевельника, чабреца и календулы, о которых служанки не забыли и регулярно поливали.  Утро мягкими лучами прорывалось сквозь прозрачные стекла, Антон чувствовал, как оно ласково касалось его голой шеи и рук, торчащих из рукавов завернутых манжет рубашки. Успокаивало, обещало, что будет лучше, и мысли притуплялись, пока Антон занимался садом.  Сад оживал, словно избавился от всех лишних сорняков, ненужных отростков и больных ветвей, и вот-вот готов был сделать первый вдох.  Катерина зашла в сад и, с ничем неприкрытым восхищением, замерла рядом. — Вы волшебник, — прошептала она.  Антон убрал со лба отросшую челку и потуже затянул узелок веревки, соединяющей опорную дощечку и стебель страстоцвета.  — Сад не был в ужасном состоянии, как вы думали, — улыбнулся Антон. Он достал из кармана отложенные семена и вложил в тонкую женскую ладонь. – Вы сможете заварить в чайнике? Мне кажется, Арсению Сергеевичу станет легче, если удастся приготовить капли датского короля. А вот эти листья тимьяна, можжевельника, чабреца и календулы заварите отдельно и оставьте до вечера настаиваться, и как князь пойдет спать, оставьте у прикроватной тумбы, чтобы при очередном приступе он мог смочить горло.  Катерина сосредоточенно кивнула, запоминая, и спрятала в фартуке листья, оставив семена в ладони.  — Сергей Борисович проснулся, — сказала она. – Приглашает вас и Арсения Сергеевича на завтрак, да только Арсения Сергеевича я так и не нашла, а лошадь здесь. Ума не приложу, где искать. Возможно, вы его видели, Ваше Благородие? Антон отвернулся к страстоцвету. В листьях насыщенного темно-зеленого цвета спрятались небольшие бутоны, которые Антон не сразу заметил. Врать у него выходило скверно с самого детства, и к своему позору за все эти годы он так и не научился.  — Нет, — сказал он. Катерина кивнула растерянно и сильнее сжала ладони, а Антон решил сменить тему. Его положение в поместье было неоднозначным. С одной стороны, он здесь был в качестве лекаря, кто должен был спасти князя, и ни в коем случае не завтракать с ним за одним столом. С другой — слуги поместья не стеснялись общения с ним и считали за своего, а потому Антон мог узнать больше. — Скажите, какой была хозяйка этого сада?  — Покойная княгиня? — Да. Арсений Сергеевич сказал, что она умерла от болезни? — Да, ангина в августе. – Катерина вздохнула. – До сих пор не верится. Бедняжка. Организм не выдержал. Она была так молода и так добра.  – Расскажите о ней больше, прошу, — невероятно сильно хотелось знать, кто так попал в сердце великого князя, что даже после смерти оставил настолько сильный отпечаток. – Как они познакомились с Арсением Сергеевичем? — Боюсь, что мы не в праве это обсуждать. – Катерина оглянулась на закрытую дверь оранжереи и шепотом сказала: — Их родители давно заключили согласие, что, когда дети вырастут, обязательно поженятся. Такая инициатива, казалось бы, должна была вызвать сопротивление в юных сердцах, но ходил слух, что те так были дружны, что сразу заключили союз, как им исполнилось восемнадцать. — Такая сильная любовь? — Да, — сказала Катерина. – Правда, невероятно романтичная история? Арсений Сергеевич так горюет после ее смерти. Сердце разрывается. Он же сам еще так молод, а смотришь ему в глаза, а там океаны скорби и боли, так еще и болезнь эта демоническая не отпускает. Почему хорошие люди должны страдать? Разве князь заслужил? Антон совсем не знал, что ответить.  Арсений Сергеевич в его сердце вызывал смешанные чувства, непонятные. В его печальном образе он видел одновременно и скорбь, и сухость в словах о покойной жене, яркую пылкую дружбу к друзьям, и непреодолимое желание скрыть от них часть своей жизни, которая в скором времени может прерваться. Антон невольно отвел взгляд, только подумав, что вылечить великого князя не получится. Князь был соткан из противоречий, и Антону хотелось эту паутину распутать и посмотреть, что за ней прячется. Имел ли он на это право? Вряд ли. Разве допустит такой знатный человек в свой круг такого, как Антон? Это казалось немыслимым, настоящим дерзким заявлением.  — Вы очень дорожите Арсением Сергеевичем, — заметил Антон. – Я искренне рад, что он окружил себя такими людьми. Верными. — Все мы здесь многим ему обязаны, — согласилась Катерина, смутившись. – Любой бы в этом доме отдал за него жизнь. Она поднялась со скамейки: — Мы с вами совсем потеряли счет времени. Пойдемте, Антон Андреевич, не будем заставлять господ ждать. Сергей Борисович и правда уже спустился к завтраку. С задумчивым видом он курил сигару, утонув в мягком кресле у самого окна. На кофейном столике перед ним стоял недопитый остывший кофе и недоеденная яичница. — Аппетита совсем нет, — признался он, как только Антон расположился напротив, и потянулся к ароматной выпечке в большой вазе. – Всю ночь не мог сомкнуть глаз.  — Вас мучает бессонница? – предположил Антон. – В оранжерее есть травы, которые могут помочь с недугом. Вы бы могли меня разбудить, мне не составило бы труда сделать настойку.  Сергей Борисович, нахмурившись, только покачал головой. — Дело не в этом. Вчера я неожиданно осознал, что болезнь моего друга прогрессирует, еще пару недель назад такой силы кашель не мучал его по ночам. Слышать, как князь страдает, невыносимо.  — Я прочитал подаренную вами книгу, — сказал Антон. — Был ли в ней толк? — Не могу сказать наверняка. По Ознобишину, цветок шиповника означает фразу:  «Можно ли тебе поверить?» Не хочу от вас ничего скрывать, Сергей Борисович, но, признаться честно, она меня смутила. Дело в том, что согласно моей теории, болезнь Арсения Сергеевича ничто иное, как скорбь по потерянной любви. Уместен ли тут вопрос про веру? Сомневаюсь. Чему нужно верить? Кому? — Действительно, вопрос кажется странным. С чего я вдруг решил, что старый дед знал этот чертов язык, а не придумал от балды глупые строчки. – Сергей Борисович поднялся с места и подошел к окну. – Но обстоятельства вынуждают цепляться за что угодно. На войне все средства хороши.  — Понимаю, — кивнул Антон. – Возможно, в этой строке есть смысл, но нам пока не дано понять.  — Не каждый день пытаешься спасти друга от такого недуга, — Сергей Борисович в глубокой задумчивости не обратил на его слова никакого внимания. – А вы знаете, где виновник наших бессонных ночей? Час поздний, ни за что не поверю, что этот невозможный человек спит до полудня.  — Как ему не спать после такой изматывающей ночи? – возразил Антон, хотя внутри все сжалось. Должен ли он объяснять пропажу Арсения Сергеевича? А вдруг с ним в городе случится инцидент? — Мне уже и выспаться в собственном доме нельзя? – Арсений Сергеевич зашел в гостиную так, словно действительно все это время был наверху. Выдавал его едва заметный румянец на скулах, который Антон заметил не сразу, а только лишь потому, что всматривался, и чересчур ясный озорной взгляд для человека только что проснувшегося. — Можно, друг мой. – Сергей Борисович осмотрел его таким же внимательным взглядом, но если и заметил, то ничего не сказал. – Как твое самочувствие? — Все в полном порядке, тебе не стоит беспокоиться. – Арсений Сергеевич мягко упал на софу рядом с Антоном, перекинул ногу на ногу и широко улыбнулся. – Не мне ли вы косточки перемываете, раз столь живо замолчали с моим приходом? — А кому нам еще косточки перемывать, если не тебе, — с усмешкой сказал Сергей Борисович. – Думаем, как тебя спасать.  — Избавь меня от этого, будь добр, – он произнес это с улыбкой, но в голосе послышались стальные нотки, и Антон невольно застыл взглядом на его уверенном чуть надменном лице. – Или постарайся меня спасти так, чтобы я этого не замечал. Устал тебе повторять, что исход всей этой суматохи известен и нужно смириться. — Твой пессимизм выводит меня из себя, — сигара в руке Сергея Борисовича дотлела, и он небрежно бросил ее в пепельницу, в поисках поддержки повернувшись к Антону. – Искренне вас жаль, Антон Андреевич, что приходится работать с таким бараном, но, как видите, помочь я не в силах. Приходится терпеть. — А ты не терпи. Тебя же никто не заставляет.  — У меня обостренное чувство сострадания, никуда от тебя не денусь.  — Тогда смиритесь, Сергей Борисович, как можно быстрее, что дружба ваша со мной будет не так продолжительна, как хотелось бы. – Антона снова поразило, с какой уверенностью князь говорил о своей смерти. С каким разительным смирением заглядывал ей в глаза, словно таким образом пытался отпугнуть, заставить отступить на пару шагов назад, дескать «смотри, я тебя не боюсь», и эта смелость вперемешку с чугунным смирением в Антоне переворачивала что-то в самой глубине сердца, куда он отчаянно боялся прорваться.  — Слушать тебя не могу. – Сергей Борисович поднялся с кресла, намеренно игнорируя Арсения Сергеевича, вышел из зала.  — Задержись! – крикнул тот ему вдогонку. – Мне нужно с тобой обсудить одно дело.  Антон, молча наблюдавший за сценой, развернувшейся перед ним, не решался ничего сказать. Внутри него разливалась бесконечная тревога, которую унять никак не получалось, и весь этот диалог только сильнее раскачал мысли в голове. Арсений Сергеевич сидел рядом, с виду расслабленный и с легкой, едва заметной, улыбкой на губах, но стоило Антону поймать его взгляд, как полноводный Северный Ледовитый океан в глубине радужки обрушился на него, окатив с ног до головы, и пришлось снова отвернуться, спрятав взгляд в фарфоровой чашке на дне кофейной гущи.  — Мои слова вас пугают. Я вижу. — прервал молчание Арсений Сергеевич. – Это нормально.  Антон поставил чашку на столик и развернулся к нему.  — Вы правы, — возразил он. – Ваша готовность умереть меня пугает, да.  Но и до глубины души возмущает то, как вы не хотите бороться. Это разные вещи, послушайте меня, — Антон, сам от себя не ожидая, поднял руку, прося не перебивать. – Вы так отчаянно не хотите цепляться за жизнь, так отталкиваете от себя людей, которые вас любят, которые хотят вам помочь. Далеко не каждый может похвастаться такими друзьями, а вы вытираете о них ноги. Вы заранее убиваете в них любовь к себе, и на это невыносимо смотреть.  Все, что за этот месяц болело в груди у Антона, прорвалось наружу словесной буйной рекой, которую он теперь не мог остановить. Его возмущение и непонимание были такой силы, что он, не отдавая себе отчета, подался вперед и хватился за тонкую ладонь князя, крепко ее сжав в своей широкой. — Вы молоды и прекрасны. Перед вами открыт весь мир и все дороги. Вокруг вас столько настоящих верных людей, которые готовы все отдать, лишь бы вы не сдавались, а вы все их старания обесцениваете. Я знаю вас совсем недолго, но от этой несправедливости внутри меня все горит огнем. Такие люди как вы должны жить, ведь вы прекрасны не только внешне, но и душой, и как же мне печально смотреть на все происходящее. В синих холодных глазах напротив спокойствие сменилось замешательством, и в ту же секунду Антон понял, что переступил черту. Его словно окатило с головы до ног, и он отшатнулся назад, врезавшись спиной в деревянную спинку софы.  — Извините, – прошептал он. – Я не должен был…  Арсений Сергеевич молчал с каким-то странным выражением смотря на руку, которую еще несколько секунд назад держал Антон.  Внутри все похолодело, и показалось, что даже в комнате температура упала на несколько градусов. Он чувствовал себя последним дураком. Как он мог так забыться? Как он позволил себе коснуться князя? Немыслимая дерзость! Понять, что у того происходило в голове, было невозможно, да и Антону было страшно только от одной мысли, что тот теперь о нем думает. — Вы правы, — сказал Арсений Сергеевич. Он на него не смотрел, и в блеклом освещении дня его застывшая фигура напоминала статую. – Я поступаю жестоко.  — Извините меня за мою дерзость, — прошептал Антон. – Я не имею никакого права говорить вам, как себя вести и…  — Глупости, — перебил Арсений Сергеевич. – По воле моих друзей вы заперты здесь со мной, а я сейчас не самый гостеприимный хозяин.  — Вы болеете, вам простительно.  — Вы слишком добры ко мне, — выдохнул Арсений Сергеевич. – Так не должно быть. Я веду себя как истеричный ребенок. Антон смолчал. Он все еще был в смятении от своего порыва, и ему мерещилось фантомное ощущение чужой ладони в своей. Дерзкий, непростительный поступок, но в груди разливалась горячая лава, затапливающая сердце до краев.  — Вы ведете себя так, как положено человеку вашего статуса.  — Много ли значат эти статусы перед лицом смерти? — Арсений Сергеевич на его слова фыркнул. – Антон Андреевич, я смотрю, что статус вас беспокоит, раз вы так остро реагируете, но позвольте вас уверить, что сейчас мы с вами на равных, раз вы попали в такую бедственную ситуацию вместе со мной.  Глаза Антона округлились, и он почувствовал, как кончики ушей стали заливаться алым.   — Никак нет, Арсений Сергеевич, — прошептал он. – Мне приятно, что вы считаете меня равным себе, но такой дерзости я не могу никак позволить случиться.  — Почему же? — Я рос в бедной безграмотной семье, учился азбуке и счету у священника и никак не могу быть с вами на равных, при всем желании. Арсений Сергеевич подошел к окну и жестом пригласил Антона встать рядом.  — Видите Сергея? – у металлической ограды сада стоял конюх. Тот был мужиком полным, с расплывшимся лицом, маленькими глазками, скрывающимися в складках лица, и носом-картошкой. Держа крепко лопату в руках, тот раскапывал у самой ограды яму, смахивая пот со лба и запрокидывая периодически лицо к серому небу, делая передышку. – Сергей был из знатного рода Зинченко. Дед его верой и правдой служил при императоре, а потому смог обеспечить и сыну, и внукам достойное будущее в виде заграничного образования, земель в собственности и капитала, да только природа на отце Сергея отдохнула, да и пропал он по жизни. Сергей не распространяется особо, стыдно ему, да только все свои владения они потеряли, а дед с горя умер. Не выдержало сердце позора. Я не узнавал всех деталей, да говорят, что азартные игры сгубили. Видите ли вы в Сергее человека голубых кровей? Антон отрицательно мотнул головой, поджав губы.  — Если не ошибаюсь, то он вас вез в поместье по поручению Сергея Борисовича. Боюсь представить, как с вами обращались, но, наверняка, за это время вы успели услышать весь богатый словарный запас простого рабочего человека. Человек он неплохой право же, да только разве в нем родовитость читается? Так и вы, Антон Андреевич, своей манерой говорить, да и тем, как держитесь в обществе, никак не выдаете своего положения, да и важно ли оно в условиях, в которых мы вынуждены сейчас жить? Арсений Сергеевич сказал это так спокойно и уверенно, словно уже об этом думал.  — Мне неловко, — признался Антон. – Я же знаю, что никак не достоин даже стоять рядом с вами.  Арсений Сергеевич нахмурился, посмотрев на него, но в его голубых глазах мелькнула уже знакомая хитреца, от которой сердце Антона неожиданно споткнулось.  — Боюсь, в противном случае я на вас обижусь. Разве вы допустите, чтобы великий князь на вас обижался? — О, нет, – губы дрогнули, и Антон отвернулся к окну, взглядом цепляясь за прекрасный синий сад, покрытый легким инеем. – Такого допустить я не могу.  — Вот и прекрасно. Тем более в моем окружении сейчас появится еще один обидевшийся человек, которого я и так с трудом могу вынести. Двое стали бы перебором.  — Вы о Сергее Борисовиче?  — О нем. – Арсений Сергеевич облокотился на подоконник, сложив руки на груди и повернувшись вполоборота к Антону. – Расскажу, зачем ездил в город. Уверен, что вам было нелегко сохранить в секрете тайну, так ведь? Так как вы знаете, что в своем будущем я совсем не уверен, то мне показалось, что самое время заниматься бумажными делами до своей кончины, а потому путь мой в городе лежал к нотариусу, где я изъяснил свой план завещания. Антон, хоть и отгоняющий прочь эти черные горькие мысли, подумал, что в действиях Арсения Сергеевича была толика логики и здравого смысла, а потому на его слова кивнул, хотя внутри все предательски сжалось.  — Вы поступаете мудро, — сказал он, но слова вышли тусклыми и печальными, что никак не скрылось от князя.  — Пока я здесь и на ногах, мне бы хотелось избавить моих близких друзей от мучений. Та часть, что находится непосредственно в моей собственности, а не императорской семьи, будет передана по моей просьбе близким, в том числе и Сергею Борисовичу. — Благородно. — Уверен, он сейчас не в состоянии оценить этого жеста и наверняка разозлится пуще прежнего.  — Могу его понять, – яма у забора с каждым сильным движением конюха становилась все глубже и глубже, и на секунду Антону показалась, что тот роет вовсе не компост, а могилу. От своих мыслей он вздрогнул, но Арсений Сергеевич ничего не заметил. Его бледное лицо, выражало лишь искреннюю радость от провернутой утренней авантюры.  — Вы были бы не рады получить в качестве подарка участок с землей? Мне видится это прекрасной благодарностью за оказанную дружбу.  — Уверен, что это так, но разве может Сергей Борисович получить радость от вашей щедрости? – нахмурился Антон. – Ведь это еще одно подтверждение капитуляции.  — Или же еще одно напоминание обо мне, которое будет с ним всегда. Антон вздохнул.  — Право же, я не понимаю, как вы умудряетесь с такой филигранной ловкостью представляться оптимистом и пессимистом одновременно. — Я реалист, только и всего, – он смахнул со лба вьющуюся прядь челки и мягко улыбнулся в ответ. – Мне было бы приятно знать, что даже после моей смерти я смогу помочь своим близким. — Уверен, что со временем они оценят, но все же верю, что ваши подарки они не получат ближайшие пятьдесят лет точно.  Арсений Сергеевич засмеялся, и его звонкий смех разлетелся по пустой застывшей гостиной весенним колокольчиком. Антон посмотрел на него вновь, и от этого чистого искреннего смеха сам разулыбался.  — Как много лет вы мне даете! Половина двадцатого века – это потрясающий прогноз. Антон Андреевич, не эликсир бессмертия ли вы хотите создать из увядших цветов моей покойной жены? Антон на его слова лишь покачал головой.  — Не думаю, что вы бы хотели жить вечно, — сказал он. – Но за вашу жизнь я намерен побороться.  Арсений Сергеевич посмотрел на него открыто по-новому, словно в словах Антона увидел новые смыслы, еще никому не понятные.  — Есть в ваших поисках лекарства прогресс?  — Есть некоторые мысли о возникновении, но никаких точных диагнозов. Мне бы хотелось узнать, как вы себя чувствуете? — Ночью не сладко, — признался Арсений Сергеевич. – Зудит горло и кашель не дает сомкнуть глаз ни на секунду. До сих пор не могу понять, как в легких появляются эти прекрасные цветы. Я их совершенно не чувствую.  — А болит грудная клетка?  — Только под утро, когда цветов становится уже… много. – Арсений Сергеевич оторвался от подоконника, и подошел к софе, пряча от Антона лицо, словно говорить о своей болезни ему было стеснительно. – Цветов становится больше.  — Это вас пугает? – Антон слышал, как зашуршала ткань софы, стоило князю сесть, едва слышно звякнула фарфоровая чашка, оторванная от блюдца. Повернуться он не решился, давая рассказать.  — Немного, — сказал князь. – Эти цветы – моя личная пуля. Не секунда, а растянутая в пространстве и времени погибель, и сейчас я смотрю, как она медленно приближается к моему лбу.  — Я попробую сделать вам отвар. От цветов он не избавит, к сожалению, но зуд должен успокоить.  — Спасибо, – спокойный голос пробрался в ушную раковину. – Я вам очень благодарен, что не сдаетесь.  Антон улыбнулся, рассматривая пыль на подоконнике. Вера, что князь должен жить и никак иначе, так прочно обосновалась внутри, и потерять ее казалось невозможным. — Завтра вы поделитесь своими мыслями за утренней прогулкой, согласны? Антон обернулся и поймал живой яркий взгляд. — Как пожелаете. 

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Весь оставшийся день Антон провел в библиотеке, желая убедиться, что ни одна из книг не осталась им незамеченной, а потому ничего важного он не упустил. Отчего-то все правдивее казалась догадка, что шиповник, прорастающий цветами в груди Арсения Сергеевича, свидетельствовал о сильной скорби, с которой тот просто был не в состоянии справиться, а потому казалось, что правильным решением будет того отвлечь от тяжелых дум и мыслей.  Кашель в эту ночь показался Антону сильным, и он не стал дожидаться утра, а потому, одевшись, спустился вниз на кухню и приступил к изготовлению лекарства.  Арсений Сергеевич выглядел уставшим, как выглядел бы любой человек не спавший нормально столько времени, но при виде Антона, застывшего в дверях с чайником, постарался спрятать свое состояние за улыбкой, получившейся все равно крайне виноватой. — Мне жаль, что я не даю спать всем жителям поместья, — сказал он, как только Антон вошел внутрь и поставил чайник на поднос на прикроватной тумбочке, где уже стояла выпитая чашка с отваром трав.  — Не говорите глупостей, — постарался утешить Антон. – Не хватало, чтобы вы еще чувствовали себя виноватым.  Тот поджал губы, но ничего не сказал. Слова Антона были правдой.  У подножия кровати стоял металлический таз, на дне которого Антон заметил несколько бутонов. — Разве раньше цветы не были белоснежными? – удивился Антон. Он наполнил пустую чашку теплым чаем и вытащил из кармана халата небольшой пузырек с каплями. — Да, раньше цветы были белыми, — согласился Арсений Сергеевич.  На дне таза лежали бутоны нежно-розового, насыщенного цвета. Спутать этот цвет было невозможно. Он даже в тусклом освещении комнаты напоминал нежное рассветное небо, когда солнце поднималось из-за горизонта, нежный оттенок губ после поцелуя и румянец на щеках.  Арсений Сергеевич больше ничего не говорил, и Антону показалось, что тот считает новый оттенок цветов неважным, да только его самого начинало съедать волнение. Опрокинув в чашку нужное количество капель и протянув ее князю, застывшему на краю кровати, Антон спросил:  — Почему вы мне не сказали? — Не знаю, — сказал он отстраненно. – Не посчитал нужным. Антон сел на небольшой пуфик напротив. От рокочущей внутри злости свело челюсти, и он невольно сжал кулаки.  — При всем моем уважении к вам, Арсений Сергеевич, — он выдохнул, — не могу не заметить, как глупо вы себя ведете. Раз уж вы разрешили быть на равных, то позволю себе такое замечание.  Тот улыбнулся в чашку.  — Я с вами согласен. Цветы стали такими последние три ночи, и мне показалось, что рано паниковать из-за такой глупости. Разве значит что-то их цвет? Больше никаких изменений я не заметил, честно слово. Не появилось зеленых листьев, стеблей, семян, а потому я не посчитал нужным вводить вас в курс дела. – Он сделал еще один глоток чая и нахмурился. – Какая горечь! Вы решили отравить меня, чтобы выспаться? — Рад, что вы продолжаете шутить, – шутка не показалась Антону смешной, он лишь сильнее нахмурился. – Разрешите мне взять несколько образцов для изучения.  — Если вам не противно… — тот нахмурился, бросая быстрый взгляд в направлении таза. — Вы думаете, меня страшат слюни? – замечание вдруг развеселило Антона. Неужели великий князь думает, что лекарь может быть хоть на толику брезглив, да и слюни не самая отталкивающая телесная жидкость.  Князь пожал плечами, но на его лице Антон все равно успел заметить тень смущения.  — Не беспокойтесь, Арсений Сергеевич, меньше всего я думаю о слюнях. В какой-то степени даже почетно коснуться слюней великого князя, — засмеялся он, присев у таза и пальцами подцепив несколько влажных бутонов.  — Вы ужасны, — прошептал Арсений Сергеевич. – Теперь я понимаю, почему Сергей Борисович привез именно вас.  — Почему же? – Антон завернул цветы в платок и спрятал в кармане, снова сев напротив. – Вас настолько смущает, что кто-то может коснуться ваших слюней…  — Антон Андреевич, перестаньте! Право же! – Арсений Сергеевич поднялся с места. – Слово еще какое ужасное. Некрасивое.  Антон не смог сдержать улыбки.  — Ваша реакция меня забавляет, — честно сказал он. – Раз уж мы оба не спим, не хотели бы вы прогуляться по саду до завтрака? Солнце вот-вот взойдет, и уснуть я уже не смогу. Арсений Сергеевич с его предложением согласился. Все еще необычайно взбудораженный разговором, он быстро закивал головой и предложил встретиться в коридоре через пятнадцать минут.  Они шли по узкой аллее, изредка касаясь плечами, но ничего друг другу не говоря. Любое слово могло острым ножом разрезать очарование морозного утра и навсегда разрушить магию момента. Антон думал о том, что с его приездом сюда – грубым и неожиданным – внутри него все переменилось, и теперь он никогда не сможет быть прежним. Ему слабо представлялось, как он вернется домой, и даже сама мысль, что где-то там, далеко, все так же есть его небольшая комната на втором этаже, казалась дикой. Прежняя жизнь замерла в ожидании, если не исчезла вовсе, а настоящее и важное вдруг сосредоточилось здесь: вокруг синего сада, запущенной, но оживающей под его руками оранжереи, вокруг великого князя с загадочной болезнью, его преданного друга и тихого одинокого поместья. Чувства, томимые под грудной клеткой, бились запертой птицей о ребра, и Антон подумал, что никогда не испытывал ничего подобного.  Его существование вдруг обрело смысл, и вмиг стало совестно: как же так! Почему он не видел его в лечении сотен людей, что со всех концов страны, руководствуясь слухами, стекались к нему, а увидев великого князя, вдруг понял, что надо остановиться.  Разве это правильно так думать?  Так почему же сама мысль, что поместье придется покинуть, отдавала горечью на языке?  — Моя жена очень любила здесь гулять, — нарушил тишину Арсений Сергеевич. – Она не была светской дамой. Не любила балы, встречи со знатными людьми и даже подруг почти не заводила. Ей хватало сестры, которая тем не менее полная ее противоположность, меня и нашей общей знакомой. — Вы знали друг друга с самого детства? — Да, так получилось, что наши родители были лучшими друзьями и заключили соглашение, что как только мы вырастем, то станем друг другу больше, чем верные преданные друзья.  — Можно сказать, что вы были изначально созданы друг для друга? – осторожно сказал Антон.  — В какой-то степени да, — согласился Арсений Сергеевич. Антону показалось, что он хотел еще что-то добавить, но передумал.  — Поэтому я склонен думать, что причина вашей болезни — скорбь.  — Скорбь?  — Да, сильная душевная скорбь.  — Но я не убиваюсь по покойной жене, — удивился Арсений Сергеевич. – Мне ее очень не хватает, я скучаю, но моя боль не так сильна, как вам думается.  — Возможно, вы просто не даете ей выйти наружу, — предположил Антон. – Держите себя в руках, не давая прорваться, а она внутри только прочнее обосновывается, превращаясь в любимые вашей жены цветы шиповника. Вы не думайте, что в своей теории я уверен, но она кажется мне логичной, и в таком случае я бы попробовал с ней бороться и пытаться выпустить наружу все то, что накопилось, или же отвлечься. Ваше пребывание в поместье в полном одиночестве только усугубляет болезнь.  Арсений Сергеевич ничего не ответил. Антон краем глаза видел, как тот шел рядом, задумчиво смотря под ноги, где сырая земля хлюпала под ботинками, как он спрятал замерзшие руки в широких карманах пальто и прищурившись, посмотрел вперед, где тропинка сворачивала левее, начиная круг вокруг поместья. Антон молчал. Он и представить не мог, что чувствовал великий князь, но тот прервал молчание, остановившись.  — Смею ли я надеяться, что побороть скорбь вы мне будете помогать? — Если позволите, — сказал Антон. – Мне бы хотелось, чтобы вы изменили вектор своих мыслей, как бы грубо это ни звучало.  Арсений Сергеевич прищурился.  — В вашей теории я вижу как смысл, так и неточности, но я уже согласился способствовать вашим методам лечения, так почему бы и нет. Тем более ваша компания мне приятна.  На этих словах Антон невольно опустил взгляд. Уж слишком искренними они ему показались, хотя он был уверен, что Арсений Сергеевич ничего такого не имел в виду.  — Так какие развлечения вы мне предложите? – князь подошел ближе, и сердце Антона застучало быстрее.  — А вам нужны именно развлечения? — Я приму любые ваши предложения. В поместье не так много веселья, как вы заметили. Здесь практически нечего делать – охота, да чтение книг, а выезды в город, мне кажется, вы не особо одобряете.  — Мне кажется это опасным, — признался Антон. – В первую очередь тем, что вы сами не хотели, чтобы о болезни узнали. Если приступ настигнет вас в Петербурге, вряд ли мы сможем удачно скрыть цветы, тем более злым языкам только дай повод подтвердить теории об одержимости дьяволом.  — Вы совершенно правы, — согласился Арсений Сергеевич, — но мне пришла только что интересная мысль. Надеюсь, вы ее поддержите.  — Слушаю.  — Вы умеете танцевать? — Довольно скверно, — признался Антон. – Если быть совсем честным, то только в теории. — Это как? – Арсений Сергеевич удивленно посмотрел на него. – Вы никогда не танцевали? — Нет. Случай не представился, да и сам я крайне неуклюж.  — Разве в городе, откуда вы родом, не было праздников на площади? Неужели вы не приглашали даму сердца на танец? Все перечисленное великим князем обошло его стороной, в чем он искренне признался. Город его был маленьким, скромным. Торжества проходили в кругу семей, а так как у Антона ее толком и не было, то праздники он встречал в церкви, стоя в хоре или же помогая по быту.  — Увы. За все мои тридцать лет ни разу я не танцевал ни вальса, ни мазурки.  Арсений Сергеевич недоверчиво посмотрел на него, словно снова увидел совсем другим, не таким, как нарисовал в своем сознании.  — Надо это исправлять, это же никуда не годится. Удачно вы попали в поместье, и идея моя как раз придется кстати. Дело в том, что сестра моей покойной жены каждый год устраивает в столице весенний бал, куда приезжает все светское общество. Надо заметить, что мероприятие это крайне увлекательное и забавное – никак весь Петербург поставит себе цель перещеголять друг друга нарядами и танцами.  — Вы хотите посетить бал? — Да, и хочу вас взять с собой.  Они остановились у оранжереи, с той самой стороны, где стоял злосчастный куст шиповника. Антону показалось, что он даже видит его очертания за мутными стеклами. Шиповник оживал. Тягуче медленно, неспешно терял старые увядшие листья, начинаясь новыми здоровыми побегами, а Антону было так странно его касаться. Шиповник в его глазах становился ожившим сказочным героем, и каждый раз, когда Антон склонялся над ним, обрезая стебли, ему мерещилось бьющееся среди веток человеческое сердце. — Боюсь, что вы во мне разочаруетесь, — Антон оторвал взгляд от тени и посмотрел в голубые глаза напротив. – Я ничуть не приукрашиваю своей неуклюжести. Вы должны понимать, с кем имеете дело.  — Бросьте, не бывает плохих учеников, бывают бездарные учителя.  — То есть я смогу вас обвинить в отдавленных ногах? — улыбнулся Антон. — Этого мы постараемся избежать, – они обогнули оранжерею и подошли к небольшой скамье позади нее. Арсений Сергеевич смахнул с нее легкий слой снега и сел, внимательно посмотрев на Антона. – Возможно, я окажусь не самым плохим учителем, Антон Андреевич.  На этой фразе его лицо вмиг покраснело, и новый приступ обрушился с новой силой. Он кашлял несколько минут, не больше, и этот звук внутри Антона отражался громовым раскатом в предзнаменовании плохого, тяжелого. Привыкнуть к мучениям великого князя было невозможно, но только и оставалось, что ждать. В его ладонях вновь оказался цветок — розовый, яркий. Тот самый привычный цветок шиповника, который Антон срывал в детстве у стен церкви. Цветок в ладони напоминал яркое алое пламя на фоне снега.  — Могу ли я в качестве оправдания говорить, что стал иллюзионистом в мою последнюю поездку в Париж? – как ни в чем не бывало пошутил Арсений Сергеевич. Антон слабо улыбнулся, промолчав. – Возможно, кто и купится на обман. Много же простофиль, что верят любому слову, так почему бы не поверить словам князя. Un sot trouve toujours un plus sot qui l'admire, как говорят.  Антон не понял ни слова. Французский он совсем не знал и никогда не слышал, а потому прозвучавшие слова показались крайне красивыми. Он даже хотел попросить Арсения Сергеевича повторить, чтобы еще раз услышать рычащую «р» и мягкую «эль», но постеснялся, сказав лишь: — Какой красивый язык! Что вы сейчас сказали? — Дурак всегда находит другого дурака, чтоб им восхищаться, — перевел Арсений Сергеевич. – Не хотите еще французский язык включить в нашу программу развлечений? Не хочу хвастаться, но я довольно хорошо его знаю. — Есть что-то, чего вы не умеете, Арсений Сергеевич?  Тот рассмеялся снова звонко и легко, смахнул со лба челку, и в его печальных глазах Антон увидел очевидное «да», только в чем оно заключалось не понял.