Князь-Шиповник

После праздничного Петербурга поместье напомнило Антону печальную застывшую статую в самом конце сада, припорошенную снегом и глядящую пустыми глазницами в землю. Раннее утро осторожно касалось крыши, скользило по темным окнам и порогу, не решаясь войти, и Антону вдруг стало тоскливо – огромной несправедливостью для великого князя было прятаться здесь, вдали от мира, из-за злосчастной болезни. Стоило карете остановиться у лестницы, на крыльцо выбежала Олеся, завернувшись в теплую шаль и сжимая в руке лампадку.  — Ваше сиятельство, утро доброе! – по ее лицу скользнула сонная, но счастливая улыбка, и она приподняла подол надетого наспех платья, чтобы не испачкать его в грязи. – Прикажете подать завтрак? Арсений Сергеевич вышел из кареты вслед за Антоном и подтолкнул Олесю к лестнице.  — Не стоит, душа моя. Олеся растерянно обернулась к Антону, но тот пожал плечами.  — У Светланы Георгиевны было столько угощений, что сыт я буду до завтрашнего дня. Разве что Антону Андреевичу предложите.  — Не стоит, – заметил Антон. — В таком случае, не беспокойтесь и ложитесь спать. Пяти утра еще нет, и даже птицы не проснулись.  — Спасибо, Ваше Сиятельство. Я приготовила свежую постель, а в ванной комнате оставила нагретый чайник для умывания, – Олеся закивала и, присев в коротком реверансе, убежала в свою комнату, не смея больше надоедать своим присутствием.  Дом замолчал в тишине. Антон, уставший от впечатлений и от дороги домой, застыл в коридоре. Силы вмиг покинули его. — Устали? – Арсений Сергеевич подошел ближе. В темном коридоре его глаза потеряли голубой насыщенный оттенок, став черными. Выглядел великий князь уставшим, но безмерно довольным. Счастье это сквозило на его лице в улыбке, танцевало на кончиках ресниц тенями, искрило на ладони, коснувшейся руки Антона. — Да, – честно сказал Антон. Глаза закрывались, но отвести взгляда от лица князя было невозможно. – Спасибо, что показали мне другой мир.  Арсений Сергеевич положил подбородок ему на плечо и улыбнулся.  — Сколько миров вам предстоит еще открыть, Антон Андреевич. Этот покажется невзрачным.   — Даже так? – Антон коснулся его скулы. – Только при условии, что вы будете моим проводником.  — Не смею отказать.  Поместье молчало, и Антону казалось, что даже часы в комнатах забыли толкать стрелки вперед. Если бы он мог, он бы застыл в этом моменте навсегда, и вдруг весенний бал показался таким далеким и ненастоящим, наряды тусклыми, а музыка вылетела из головы, забывшись.  Арсений Сергеевич внимательно изучал его лицо, и в его глазах сквозило столько чувств, что сердце Антона понеслось сломя голову вперед.  — Я покажу вам все, что вы захотите, – вдруг сказал великий князь, – но при одном условии. — Каком? — Весь бал я только и думал о том, что потанцевать с вами. — Неужели у вас остались силы? — Вы сомневаетесь? – Арсений Сергеевич смешно нахмурился и потянул Антону по коридору к террасе.  — В вас нет, а вот в себе – да, – сказал Антон, но сон как рукой сняло.  Под ногами тихо вздыхали деревянные полы под их шагами. Терраса была залита алыми рассветными лучами. Голые деревья веточками стучали в стекло, сквозняком раскачивалась тюлевая шторка. Свежий воздух забился в легкие, и от пьянящего утра стало совсем хорошо на душе.  Арсений Сергеевич стянул пиджак, повесил его на угол двери, и пьяными счастливыми глазами пригвоздил Антона к месту.  — Антон Андреевич, не откажете мне в удовольствии танцевать с вами? – он сделал поклон и протянул ладонь.  Антон не смог сдержать смешка, поведение великого князя виделось ему дурашливым, но стоило вложить свою ладонь в протянутую руку, как на лице Арсения Сергеевича застыло серьезное выражение. – Весь бал думал только о том, как потанцевать с вами. — Боюсь, нас бы не поняли, – тихо сказал Антон.  Горячая ладонь Арсения сжалась на его талии, сминая пиджак.  — Оттого и делается печальней.  Арсений Сергеевич танцевал совсем не так, как с юными дамами – не стремился показать себя и привлечь внимание. На вальс танец не походил совсем, это было мерное покачивание на одном месте, близко и интимно.  — А что дальше? – спросил Антон. — Дальше? – Арсений Сергеевич поднял на него задумчивый взгляд. На его лицо лег солнечный луч и тут же соскользнул за плечо, стоило сделать шаг. — Вы почти здоровы, – сказал Антон. – А значит, мои услуги вам не нужны. Вернетесь в столицу? — Вы так говорите, словно ваше нахождение здесь зависит от моей болезни. — А разве нет? — Я буду рад быть с вами, пока вы сами этого хотите, – прошептал князь ему на ухо. Его горячее дыхание защекотало шею. – Вы так хотите сбежать? — Я ищу поводы остаться, – сказал Антон.  — Двери моего дома для вас всегда открыты, – сказал Арсений Сергеевич. – Впрочем, как и сердце, вы в нем надежно обосновались.  Его сухие губы мазнули по алой щеке Антона, коснулись линии челюсти, крыла носа и остановились на губах. Он хотел сказать что-то еще, прервал поцелуй, отодвинувшись, но неожиданно застыл. Антон не сразу заметил, продолжил целовать любимое лицо, сжимая в руках и притягивая к себе ближе.  — Антон Андреевич, обождите, – прошептал Арсений Сергеевич, и приступ кашля настиг его в этот самый момент неожиданно и сильно. Антон досадливо выдохнул, прижал к себе, успокаивающе проведя ладонью по спине. Арсений Сергеевич спрятал покрасневшее лицо в его пиджаке.  — Тише, Арсений Сергеевич, – прошептал Антон. – Вот мы с вами и накаркали.  Кашель не прекращался долго. Комнату заволокло солнечным светом, и впервые за все это время Антон разглядел голубое небо.  На ладони у Арсения Сергеевича лежал алый распустившийся цветок с желтой сердцевиной. Цвет был дерзким и ярким, как кровь.  Арсений Сергеевич разглядывал его минуту, уставшим изможденным взглядом, а потом сжал цветок в кулаке со всей силы, отшвырнув в угол.  — Пойдемте спать, Антон… Андреевич.   Антон проснулся к вечеру. Сон был беспокойным. Он просыпался несколько раз, подскакивал на кровати, вглядываясь в серое окно, по которому барабанил дождь, и снова проваливался в сон, не в силах поднять себя с кровати. Ему снилось пророчество. Оно так просто обосновалось в голове, что настигло сразу, как только Антон закрывал глаза, и постоянно казалось, что он бежит по крученым коридорам лестницы, пальцами цепляясь за холодные перила, что бежит туда, где человеку плохо, и надо помочь. Он не успевал, никак не мог добраться до верхней ступени, и просыпался снова и снова, цепляясь за перину и открывая глаза.  Антон поднялся с кровати, когда стрелка часов перешагнула шесть вечера. Ступням коснулся холодного пола, приводя себя в чувства. Сквозняк коснулся лодыжек, и сделалось так неспокойно и противно на душе, что Антон рывком поднялся и потянулся к сброшенным наспех брюкам и пиджаку.  Сердце сжималось, и от мерзкого предчувствия Антону сделалось совсем не по себе. Он вышел в пустой коридор, освещенный канделябрами, миновал злосчастную лестницу вниз, но в гостиной никого не было, как и не было на кухне. Антон остановился на пороге террасы, всматриваясь в сад. Ветер порывами врезался в стекло, то всхлипывало под его натиском, и дождь колотил со всей силы.  В саду никого не было. Печальные деревья раскачивались в медленном мартовском танце из стороны в сторону унылыми приведениями. Антон за разводами разглядел конюшню, но дверь была заперта.  — Антон Андреевич, гроза вас разбудила? – Катерина застыла в дверях террасы, аккуратно придерживая свечу. – Грозы здесь весной так часто, что я уже давно засыпаю под них, как под колыбельные.  — Я не слышал грозы, – растерянно сказал Антон. – А где все? — Арсений Сергеевич еще не спускался, полагаю, что великий князь еще спит после шумного бала, а если вам нужна Олеся, то могу ее позвать немедля. Она грозы боится, поэтому сидит в комнате.  — Не стоит, – кивнул Антон. – Неужели князь еще не проснулся? Не похоже совсем на Арсения Сергеевича.  — Всяко бывает, Антон Андреевич. Прикажете подать ужин? — Скорее завтрак, – Антон выдавил из себя улыбку. Катерина кивнула и убежала на кухню. На душе было тяжело, словно он стоял в самом центре болота и медленно уходил в трясину. Антон потер уставшие глаза, бросил взгляд на сад – такой же печальный, встревоженный, как и он сам. Темнело. Чернота ластилась верной собакой, обнимая поместье со всех сторон. Кусок не лез в горло. Он хотел подняться наверх, к князю. Проверить его, убедиться, что все в порядке, но тревога затопила со всех сторон, приклеив к месту. — Антон Андреевич, о чем задумались с таким постным лицом?  Он бы узнал эту руку из тысячи. Антон не обернулся, застыл перед кофейным столиком, вглядываясь в окно. Арсений Сергеевич мягко сжал ткань пиджака, да так и остался стоять позади. — Как вам спалось? – прошептал Антон. — Прекрасно, – в его голосе послышались смешливые нотки, и тревога Антона стихла, словно и не было ее вовсе. – Представляете, снилось, что во мне пророс шиповник. — А разве так не было? – удивился Антон. — Целый куст, Антон Андреевич! С колючками, листочками и цветами яркими-яркими. Такими красными, что смотреть на них невозможно. Антон наклонил голову, коснувшись щекой холодной ладони. —  И что же вы делали, когда поняли, что в вас пророс куст? — Всячески пытался его из себя вытравить, что только не делал, а куст никак не хотел меня отпускать. Антон мягко улыбнулся. — Очень понимаю этот куст, Ваше Сиятельство. Я бы тоже ни в коем случае не хотел вас покидать. — Антон Андреевич, если бы это были вы, а не шиповник, то я бы с радостью вас оставил, но колючки его ранили мне горло и сердце.  — И сердце? — Да, представляете? Я во сне чувствовал, как колкие шипы протыкают аорты, как обвивают клапаны, и ничего с этим поделать не мог. — Вас, как и меня, мучили кошмары. Не надо было идти на весенний бал, – вздохнул Антон. Рука на его плече дрогнула, но осталась. – Вы бы пришли ко мне, я бы дал вам снотворных капель. — Почему сами не выпили? — Дурак, Арсений Сергеевич. — И правда, дурак. Сильный порыв ветра ударился об окно, ветками провел по стеклу, и тюлевая шторка отлетела в сторону.  В черном отражении Антон увидел свое бледное лицо, освещенное стоявшей на столике свечой. Тени острыми линиями легли на скулы. Внутри все замерзло на мгновение, а потом начало стремительно таять, Антон тонул в этой ледяной воде. Он в комнате был совершенно один – рука пропала с его плеча, никто не стоял за спиной. — Арсений Сергеевич? – прошептал Антон, но никто ему не ответил, и он испуганно развернулся в кресле, вцепившись в изголовье. В гостиной стояла тишина. Коридор смотрел на него чернотой, в самом далеке танцуя зажженным торшером. Антон вскочил на ноги и побежал наверх. Происходящее казалось безумием, но разве могло все так резко измениться? Разве могла одна ночь превратить праздник в сгущающийся кошмар? Сердце заколотилось бешено, понеслось быстрее ног. Половицы прогнулись в протяжном всхлипе под его бегом. Антон бежал по лестнице, поручень холодил ладонь, и он одернул руку, как ошпаренный. Коридор, где находилась комната Арсения Сергеевича, был погружен во мрак, и это еще больше его испугало. Он был бы рад услышать кашель, надрывный громкий, только бы не пугающую тишину. Антон постучался в дверь, но никто нему не ответил, тогда он толкнул ее, не ожидая разрешения.  В комнате пахло цветами. Нет, не так. В комнате пахло шиповником так едко и так сильно, что аромат мгновенно забивался в ноздри, и захотелось чихнуть. Лицо Арсения Сергеевича было некрасиво, так мог выглядеть только человек при смерти. Синие глубокие ямы под глазами образовали две бесконечные Марианские впадины – Антон готов был в них утопиться, лишь бы больше не видеть. Арсений Сергеевич тонул среди белоснежных перин, так горько сочетающихся с оттенком его кожи. Его глаза были закрыты, но он совершенно точно не спал – грудная клетка вздымалась быстро и отрывисто, хрипела, выталкивая удушающий воздух. Длинные пальцы, лежащие вдоль тела, судорожно сжимали простыню на каждом выдохе. Раз, два, три. Сердце Антона сжалось сильнее некуда. Он подошел к кровати и сел на самый край, приложив ладонь ко лбу. Температура была высокой.  — Арсений Сергеевич, – прошептал Антон. На звук его голоса зрачки под веками забегали, но глаз князь не открыл.  – Сейчас, я сейчас. Антон подскочил с места, скрываясь в ванной. Там он нашел полотенце, смочил его холодной водой и приложил на лоб князю.  — Я сейчас вернусь, Арсений Сергеевич, – прошептал он. Голос был ровным, спокойным, и Антон сам удивился, что прозвучал именно так. Внутри все металось от агонии, и ему казалось, что в это самое мгновение его душа выскочит из тела, боль крошила сердце на части. Он не помнил, как спустился на кухню, как спокойно дождался, пока вода закипит в бульотке, как достал с отведенной специально для него полочки травы и жаропонижающее, и со всем этим поспешил наверх.  У священника хранилось бесчисленное количество банок с блеклыми этикетками на крышках, чтобы никогда их не перепутать. Они стояли на самой высокой полке, почти у покрытого пылью потолка, приковывая взгляд. Душистые травы, семена и порошок, от попадания в нос которого хотелось чихнуть не один раз, манили Антона, как манили бы любого ребенка его лет, если бы он только знал об их существовании. На гладкой поверхности полки никогда не было пыли, а если и была, то Антон никогда ее не видел, потому что, будучи ребенком, не дотягивался до нее даже стоя на самых носках и упираясь острыми локтями в твердую столешницу. Сейчас бы дотянулся, конечно. Эта полка в детстве казалась ему спасением от всех болезней, ведь стоило ему простудиться, отвар действовал, как спасительный круг для тонущего человека.  Сейчас он четко понимал, что миллион баночек не смогли бы помочь. Нет. И, к своему ужасу, Антон не знал, что делать.  Самый чудовищный случай в его практике и с кем. С кем! В комнате ничего не изменилось. Арсений Сергеевич лежал в той же позе, полотенце на его лбу нагрелось, и Антон снова намочил его холодной водой. — Почему же так быстро, – прошептал Антон.  Арсений Сергеевич с видимым усилием повернул голову в его сторону. Его сухие губы с трудом разомкнулись, но он ничего не смог сказать. — Воды? – спросил Антон, и когда ему кивнули, подставил к губам чашку, осторожно придерживая голову. — Антон, – слова давались Арсению Сергеевичу с трудом, голос хрипел, как отживший свое чайник.  — Я здесь, – он сжал его руку в ладонях, и удивился, какой холодной она была.  — Не хочу, чтобы вы видели меня таким.  Антон не знал, что ответить. Происходящее казалось ему ненастоящим, словно он заснул в кресле там, в гостиной, несколько минут назад, и нет этого насыщенного ядовитого запаха шиповника, нет измученного великого князя, нет очередного приступа. — Я думаю, что это конец, – прошептал князь. Антон застыл. Невольно разжал руку, так поразили его слова, но тут же снова, опомнившись, вцепился в нее снова. — Нет, не говорите так! Не смейте! — Антон, опомнитесь, – князь разомкнул веки, словно правда крылась в глубине его радужки. Кашель снова сотряс грудную клетку. Голос его хрипел так, что хотелось умолять его замолчать.  — Тише, тише, – Антон закачал головой. – Молчите, вам нельзя говорить.   Он был виноват. Он допустил это, не разглядел, что болезнь не отступила, а лишь умело спряталась, приготовившись к нападению.  Антон вцепился в холодную ладонь, как последнее, что у него было на этом свете.  Он бы все отдал, все до последней нитки, душу бы свою вывернул наизнанку, лишь бы Арсений Сергеевич не… Думать об этом он не мог. Нет, нельзя. Нельзя думать. Своими мыслями он только навлечет сильнее, и так виноват по самое горло. Арсений Сергеевич продолжал сотрясаться в кашле, хрипел тяжело, надрывно, повернувшись на бок, и закрыв покрасневшее лицо ладонью.  — Давайте помогу вам сесть, – сказал Антон. – Так будет проще.  Тот кивнул, попытался невнятно что-то сказать, но Антон ни слова не разобрал, подтянул на постели к изголовью, под спину подставил подушку.  Из бульотки налил в чашку воду, капнул несколько капель датского короля и протянул Арсению Сергеевичу. Тот выпил с трудом, кашель не давал сделать глоток, и Арсений Сергеевичу приходилось несколько раз отдавать Антону чашку, чтобы не расплескать лекарство.  – Как вы?  Арсений Сергеевич только устало покачал головой, обесцвеченные губы потрескались в самых уголках.  – Я открою окно, – сказал Антон. – Дышать станет легче. Он поднялся и отодвинул тяжелые шторы. Ночной воздух проник в комнату, коснулся холодными ладонями лица, и Антон выдохнул. От шиповника кружилась голова. В комнате становилось прохладнее, но Арсений Сергеевич, наоборот, откинул одеяло. Его взмокшая рубашка прилипала к телу, грудь и шея блестели от пота.  Он снова закрыл глаза, затылком уперевшись в изголовье, и все больше напоминая статую рук Бернини. — Почему вы никого не позвали? – прошептал Антон.  — Устал быть обузой, – прохрипел в ответ князь.  — Вы жестоки, – сказал Антон. – Вы совсем не думаете о других.  — Я думаю о других слишком много, – возразил князь. Его грудь вздымалась слишком быстро, словно он бежал, а не лежал в кровати. – Вы ни в чем не виноваты, Антон. Обращение ранило острее скальпеля. — Виноват, – сказал Антон. – Я допустил…  — Нет. – Арсений Сергеевич снова открыл глаза и затравленно посмотрел на него. – Если вы скажете, что виноваты, я Богом клянусь, выгоню вас из поместья.  —  Да? – нахмурился Антон. – Выгоняйте. Если вы найдете в себе силы подняться и прогнать меня, я буду только рад. Арсений Сергеевич закатил глаза, но ничего не сказал.  На прикроватной тумбочке стояла почти догоревшая свеча. Ее тонкий длинный фитиль раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая длинные тени. Антон отвернулся к ней, переводя дух. Ему было больно. Больно смотреть, больно слышать. — Вы мне не верите, – снова сказал Арсений Сергеевич. — Я врач, и я не могу спасти вас. — Может, меня нельзя было спасти изначально, – сказал он шепотом. – Но вы пытались. Вы пытались каждый день своего пребывания здесь. Вы пытались, когда все сдались. Когда я сдался.  Антон почувствовал, как увлажнились глаза. Он моргнул, вцепившись взглядом в несчастную свечку, словно та сейчас могла спасти его. — Не говорите так, – сказал он. Подбородок предательски задрожал. – Не говорите! Вы не имеете права сейчас так говорить, еще ничего не закончено. У нас же был прогресс, вы чувствовали себя лучше. Значит, не все потеряно, не сдавайтесь только сейчас.  Голос дрогнул на последнем слове, и Антон замолчал, стиснув губы. Хотелось ударить стену кулаком, разрыдаться, упасть на пол. Хотелось провалиться под пол, пролететь несколько этажей насквозь, коснувшись земли, лишь бы не видеть и не слышать. — Антон, вы знаете, что у меня нет времени, – тихо сказал Арсений Сергеевич.  — Сжальтесь, – Антон зажмурил глаза.  — Послушайте меня, – выдохнул Арсений Сергеевич. Антону показалось, что его снова настигнет кашель, но спустя долгую паузу тот снова заговорил: – Я и мечтать не мог о такой смерти. Я был готов умереть здесь в одиночестве, не оставив вокруг себя никого, лишь бы не тревожить, и совсем не думал, что в последние месяцы жизни узнаю, что такое любить. Молчите, Антон, молчите. Я хочу сказать, уважьте волю умирающего. Я люблю вас, так сильно и так крепко, что мое сердце не выдерживает. Я не знал, что могу, и сейчас испытываю истинное счастье. Я люблю каждую минуту нашего знакомства, доверяю вам и благодарю за все.  — Вы со мной прощаетесь? Холодная рука сжалась едва ли заметно. Синие реки вен отливали голубым даже больше обычного, словно переносили всю грусть мирового океана по своим тонким каналам. Антон посмотрел на Арсения Сергеевича, и слезы брызнули из глаз, прочертив две влажные дорожки. В груди закручивалась тугая спираль, прошивая буквально насквозь. —  Ты ни в чем не виноват, Антон, – шептал князь. Его голос становился все ниже и ниже, на его имени сорвавшись на судорожный кашель. Антон вскочил с места и поднес к его рту чашку с водой. На бледном лице снова выступила испарина. – Тише, тише, дышите, – шептал он, сам того не понимая. – Все будет хорошо. Все будет хорошо, и вы поправитесь. — Антон.  — Тише, тише, – Антон растер щеки, смахивая слезы, которые уже невозможно было остановить. – Вы не понимаете просто, что говорите. У вас жар. — Антон. Антон никуда не мог спрятать свое отчаяние. Оно сквозило из каждой клеточки тела. — Я позову Олесю, да? Вы же хотите есть? Вам нужны силы.  — Антон, прошу тебя. Успокойся.  — Вы просите меня о невозможном, – сказал он. – Я люблю вас, люблю так сильно, что не смейте со мной прощаться. Вы не можете, вы не можете… сейчас. Он не смог сказать «умереть». Просто не мог.  Шмыгнул упрямым носом, чувствуя, как Арсений Сергеевич посмотрел на него. Тот ничего не сказал. Потянул его за руку, с огромным трудом продвигаясь к краю кровати. Его грудь стала вздыматься резче, он прикрыл глаза, а Антон неверяще уставился на освобожденное место. — Полежишь со мной? Он не мог. Не мог лечь. Казалось, что если он расслабится хотя бы на секунду, то все расколется на мелкие части, что сам он станет разбитой чашкой, на которой пока только виднеется трещина. Пока.  Антон застыл.  — Антон? — Да, сейчас, Арсений Сергеевич, — прошептал он.  Вспомнилось пророчество. Гадалка ему говорила, что сделать, а он, глупый, растерялся совсем.  «Не прав был старый дед в вопросе о доверии. Как поймешь, что недолго осталось, завари пару цветков дикой розы и дай выпить. В трех словах доверия кроется больше, чем в его чернильном вопросе». Антон поднялся. Арсений Сергеевич не сводил с него непонимающего взгляда. — Я сейчас приду, – сказал он, наклонившись к усталому лицу и касаясь сухих губ своими. Аромат шиповника запустил пальцы ему в волосы, стиснул горло крепко, цепко. Антон поцеловал князя в лоб и сказал: – Сейчас. Есть еще кое-что, что может помочь…  — Антон, – прошептал князь. Но времени не было. — Обещайте, что никуда не уйдете, – сказал Антон. – Я на пять минут. Пять минут, и сразу же буду у вас. Арсений Сергеевич устало кивнул, а Антон побежал вниз, в сад. На улице лил дождь, стучал по мокрой земле тяжелыми грузными каплями, пробирался за воротник рубашки. Ботинки утопали в грязи, хлюпали. Антон залетел в оранжерею, распахнув дверь так, что та гулко ударилась о стену. В оранжерее было душно, но приятно пахло зеленой травой и цветами. Совсем не удушливо, а так, когда наступает настоящая теплая весна.  Антон вдохнул рвано, переводя дух. Ноги сами понесли его вперед, к самой дальней стене, где среди невысокий кустов прятался он. Тот, кто убивал, и тот, кто должен был спасти. Права была Катерина, говоря, что Антон шиповник спас. Куст был ярко-алым костром. Цветки его резали глаз, скрывая практически всю зелень.  Его совсем не было времени разглядывать, да и восхищаться не хотелось. Смотреть на него было больно, так больно, что Антон наспех сорвал пять цветков и побежал обратно.  Молния прочертила небо косой линией, осветила ему дорогу. Антон вздрогнул, но не остановился.  — Сейчас, сейчас, – прошептал он, падая на колени у кровати и потянувшись к бульотке, где еще осталась горячая вода.  — Что ты делаешь?  Антону показалось, что за те пару минут, что его не было, Арсений Сергеевич стал выглядеть еще хуже – еще бледнее, еще более уставшим. Антон ничего не ответил. Он не знал, как сделать лучше – опустить цветы – вот так в чайник или же порвать лепестки на мелкие части. Весенний ветер раскачивал занавески, приглушая тишину, повисшую в комнате. Разорвать бутоны показалось кощунственным. Антон открыл крышку и бросил их в бульотку. Алое зарево моргнуло в последний раз и слилось с черным дном.  Антон закрыл крышку и посмотрел в уставшие голубые глаза. — Нужно подождать.  — Что это? — Отвар. Он должен помочь.  Арсений Сергеевич смиренно кивнул и вновь затрясся от кашля.  Все это было страшным сном. Страшный кошмарным сном, который должен закончиться. Единственное, что оставалось – верить гадалке.  — Выпейте, – Антон налил в чашку отвар и протянул Арсению Сергеевичу. Князь снова закашлял, еще сильнее, чем прежде.  — Господи, – прошептал Антон.  Кашель не утихал ни на минуту. Арсений Сергеевич зажмурил глаза, пытался вдохнуть носом, успокоиться, но не получалось. Приступ был настолько сильным, что Антон испугался еще сильнее, когда увидел посиневшие губы.  — Арсений Сергеевич, надо выпить, – взмолился он. – Один глоток хотя бы. Всего один глоток.  Арсений Сергеевич его не слышал. Схватился рукой за грудь, где стучало сердце, пытался вдохнуть, но не получалось.  — Арсений Сергеевич, – умолял Антон. – Давайте, один глоток! Арсений Сергеевич потянулся к чашке дрожащей рукой. Чашка заходила ходуном, Антон обхватил его ладонь своей, поднося ко рту, но Арсений Сергеевич оттолкнул. Отвар пролился на простыни, обжег руку.  — Тише, тише, – успокаивал Антон. – Ну же.  Он задыхался. Задыхался так сильно, что Антон про себя начал молиться.  — Не могу, – прошептал Арсений Сергеевич. Слова дались ему тяжело, надрывно. Антон устал. Ему казалось, что в этом самое мгновение его мир теряет все краски, что он расколется надвое, и ничего уже нельзя будет спасти. Он поднес чашку к губам, отодвигая сопротивляющиеся руки, и насильно стал вливать воду в бледные губы. Арсений Сергеевич задыхался, пытался проглотить, но все это выглядело так безнадежно, что у Антона снова затряслась губа.  — Арсений Сергеевич, милый, еще давайте. Еще, – он умолял, просил, уговаривал, но ничего не работало. – Я люблю вас, еще глоток. Еще один, и вы отдохнете. — Антон, я…  Он замолчал. Резко, неожиданно. Комната погрузилась в тишину, и Антону показалось, что даже дождь на улице затих, прислушиваясь.  Ужас сковал легкие. У Бога было время продумать детали: острая линия скул – пальцы так и ложились, словно неловкие мазки рано утром, и самые их кончики коротило, как оголенные провода, – тонкие бледные губы с нечетко выраженным контуром приоткрылись, выпуская последний вздох, уставшее лицо разгладилось от появившихся за время болезни морщин. Голубые глаза Арсения Сергеевича посмотрели на Антона, теряя свои насыщенные краски. — Нет, нет… Арсений Сергеевич осел на подушку позади, его руки безвольными плетьми легли вдоль тела.  — Нет, не может быть. Так не может быть, – Антон вцепился в его рубашку. Глаза мгновенно высохли. Он не мог поверить. Гадалка обещала. Она говорила, и он сделал все ровно так, как она говорила. Арсений Сергеевич не должен был умереть. Он не мог умереть.  — Это невозможно, – прошептал Антон. – Господи, так просто не может быть. Он вцепился в чашку, как за спасительную соломинку, поднес ее к бескровным губами, влил оставшуюся жидкость. — Я люблю вас, вы не можете умереть, — прошептал он, но Арсений Сергеевич никак не отреагировал, продолжая смотреть за его макушку пустым взглядом. – Нет-нет-нет. Не можете, никак не можете. Вставайте, Арсений Сергеевич, вставайте. Антон потянулся к его лицу, провел по впалой щеке, и сердце его сжалось. — Я люблю вас, – прошептал он, наклонился к губам и вдохнул в рот воздух. – Нет, вы не умрете. Вы меня не бросите.  Молочно-белый туман постучался в окно, стремясь обнять уставшее тело, разрисовать его узорами на внутренней стороне рук, поцеловать в остывшие щеки, запутаться в волосах, белыми нитями прошивая черноту, что свернулась клубком у ножек постели. Антон не подпускал. Навис над князем, носом упершись ему в скулу, и проталкивал в его легкие воздух, надавливая на грудную клетку. Он не мог поверить.  Просто не мог. Великий князь Арсений Сергеевич Попов не мог умереть.  Только не так и не здесь. — Пожалуйста, – прошептал он в губы, слово вырвалось жалким скулежом. – Пожалуйста. Голубые глаза невидяще смотрели на него льдинами, холодными неживыми. Так на него смотрел конец существования.   С каждым выдохом в губы Антона покидала паника, хотя, казалось бы, она должна только усилиться. Накатывало горе, колючее и горькое. Не хотелось плакать, не хотелось кричать. Хотелось просто исчезнуть навсегда, чтобы ничего больше от него не осталось. Антон ждал, когда первый ласковый луч прикоснется своим теплым золотым светом к озябшим пальцам и потянет за собой. Он ждал, когда ночь отпустит, отвернется недовольно и обидчиво подожмет тонкие бескровные губы.  Ждал, когда свет наполнит все вокруг силой и свежестью нового, сладкого, как первые улыбки, утра.  Дождь стих. Перестал колотить по окну, и от этой тишины стало еще хуже.  Антон остановился. В кулаках сжал мокрую рубашку Арсения Сергеевича, невидящим взглядом посмотрев на него.  Он столько не успел сказать, столько не успел услышать. Его голос. Антон больше не услышит его голос, и как жить теперь? Солнце мазнуло по полу лучом, потянулось к противоположной стене и коснулось пальцем щеки Антона, грея. Первый теплый луч с зимы. Антон закрыл глаза и выдохнул.  Грудная клетка под его кулаком едва заметно приподнялась и опустилась. Антон подумал, что сошел с ума, совсем обезумел.  — Воды, – слово тихо прозвучало в комнате и ударилось об пол, отразившись от стен. – Воды, Антон.  Антон в испуге и неверии разжал кулаки. Ресницы Арсения Сергеевича мелко подрагивали, он дышал быстро, отрывисто, но дышал. Антон плеснул в чашку остатки чая и поднес к его губам. Пил тот жадно, словно вышел из пустыни после долгого мучительного путешествия.  А Антон не мог поверить и слова вымолвить тоже не мог.  Ночь лишила его сил, оставив пустое уставшее тело у кровати.  Арсений Сергеевич откинул голову на подушку и сжал его ладонь.  — Антон, – прошептал он. Глаза наполнили два глубоководных озера, предательски готовые покатиться по щекам и показать всю его слабость, всю боль, что больше не могла томиться. Он шмыгнул носом, чувствуя, как Арсений Сергеевич посмотрел на него. — Вы умерли, – прошептал Антон.  — Да, – ответили ему. Антон лег на освобожденное место, обнял рукой, прижимая к себе и прислушиваясь. Он слышал, как билось Сердце Арсения Сергеевича. Быстро, живо, как песенка птиц после долгой зимы. Антон вслушивался и не верил.  Арсений Сергеевич лежал с открытыми глазами, моргал растерянно, вглядываясь в потолок, а потом поднял сжатую ладонь и показал Антону то, что лежало в ее центре – черный завядший цветок шиповника.  — Спасибо, Антон, – Арсений Сергеевич поцеловал его в макушку, прижавшись губами.  В глубине души он знал, что болезни больше не было. Она ушла с последним глухим ударом сердца, и больше никогда не вернется.  Внутри больше не было цветов, и князь вздохнул – глубоко, будто впервые. Нижняя губа снова затряслась, и Антон спрятал лицо у него на груди, разрыдавшись.  Скорбь вытеснила огромная и бесконечная любовь.