В кабинете доктора Лектера

Франклин не мог больше притворяться, что не слышит этих отвратительных нечеловеческих криков, доносящихся из дальней комнаты, куда ему не было доступа. Крики эти были глухими, редкими, но систематическими, как метроном или сигнал тревоги. Он старался, правда старался не замечать их, он отдавал всего себя рассказу, со всем вниманием прислушивался к советам психиатра, и все же его раздражало то, с каким невозмутимым видом уважаемый и обожаемый им Лектер игнорировал это возмутительное безобразие в этом доме, в этом почти священном храме. — Франклин, если вы так увлеклись самокопанием, не лучше ли приостановить терапию? — не сдержал Ганнибал замечания, когда пациент перестал как-либо реагировать на слова, полностью сконцентрировавшись на мешающих звуках. — Что? О, мне так стыдно, нет, я прошу прощения... — забормотал Фруадево, но, пусть он и не замечал раздражения оппонента, голос его понизился и стал твёрже. — Я не могу работать в этих условиях. — Работать? — Не притворяйтесь, что не понимаете, о чем я! Это неслыханная наглость, так орать! — Орать? — Только скажите, вам ведь он тоже докучает? — Смотря о ком вы... — Я могу помочь! — Уж потрудитесь... Наивный сорвался с кресла и пошел на звук. — Франклин, вернитесь на место. — Я не позволю... — Это не ваш дом, Франклин, и я не признаю за вами право позволять или не позволять здесь кричать. — Что же это я, вы правы, я... — смягчился тот, но после очередного мычания вновь наполнился решительностью, продолжая идти. — Это мой сеанс психотерапии, и я могу требовать от вас тишины и отсутствия лишних... ушей в эти часы! — Франклин, я... — Ганнибал прозрачно улыбнулся, рассуждения клиента его забавляли. — Я даю вам последний шанс: вернитесь на место или уходите. Фруадево не воспользовался этим милосердным подарком от Чесапикского Потрошителя и, открыв дверь, увидел то, что, наверное, не просто будет являться ему в кошмарах, а станет центром всех его разговоров с психиатром. *** В лаборатории всегда что-то кипело, зарождалось, готовилось. Ранним утром, когда на сиреневатом небе еще окончательно не поблекли звёзды, Ганнибал в красном свитере и с растрёпанной чёлкой трудился над дневником. Он нередко задумывался об изобретении машины времени — это была его самая первая задумка. Как было бы хорошо возвратить время вспять, вернуться в момент, когда чашка разбивается, и всё исправить. Вернуть Мишу. Раньше он боялся мысли о её возвращении, ведь тогда он бы не был тем, кем является. Но теперь он боялся этого, потому что не знал, встретил бы он Уилла, если бы жизнь сложилась иначе? Нуждался бы он в профайлере с эмпатическим расстройством, будь он обычным человеком? Нет, должно быть, но соль в том, что обычным человеком он бы не стал, даже если бы ему удалось спасти Мишу. В любом случае, даже сейчас он не мог найти способ воплотить эту идею, и никакие формулы ему не помогали. Поэтому он покорно продумывал план совершенно другого эксперимента, но для этого ему было необходимо присутствие его испытуемого. Он позвонил Уиллу раз, другой, но тот не отвечал. Когда Ганнибал уже отчаялся и хотел набрать Кроуфорда, раздался звонок. — Уилл?... Что с голосом, я тебя разбудил?... Понял, доброе утро... Гм, да, извини... Могу ли я... Что?... — Лектер нахмурился, он хотел попросить Уилла немедленно приехать, хоть и понимал, что время раннее и он потревожил сон друга, но у того начала пропадать связь, послышался скрип ступенек, жалобный лай собак и тяжёлое дыхание. — Уилл?.. Алло? Гудки. Лектер сверил погасший мобильник недовольным, слегка встревоженным взглядом и, не раздумывая больше и минуты, наспех переоделся в костюм в тонкую полоску и, запрыгнув в "Бентли", отправился в штат Вирджиния. Светало, однако за пределами Балтимора поднялся туман, скрывающий горизонт, так что и солнца было не разглядеть, а только мыльное светящееся пятно. Деревья были голые, птицы на обочине клевали мертвечину — казалось, всё предвещало беду. Доехав до Вулф-Трэп, дом Уилла, окутанный дымкой, предстал перед ним погружённым в гнетущее напряжение. Доносились завывания стаи, и с каждым шагом они становились громче. Как только он пересёк порог, некоторые из псов замолкли и встретили гостя, как бы приглашая и поторапливая его. Не снимая пальто и кожаных перчаток, Ганнибал прошёл в гостиную, где на полу спиной к нему сидел неодетый профайлер в потной после сна футболке. Ему на плечо легла чёрная рука доктора, но тот даже не стал оборачиваться. Собаки скулили, толпясь вокруг него, каждый из них нуждался во внимании хозяина, но никто не смел его требовать. Лектер сел на корточки, не думая о том, что на дорогих туфлях останутся следы, и взглянул в мокрые пустые глаза. Голубая радужка от слёз напоминала разливающееся за края море, бушующее и беспокойное. На коленях у него лежала рыжеватая тушка. Ганнибал взял морду, уткнувшуюся в живот хозяина, и узнал Уинстона. — Когда он умер? — спросил доктор, раскрывая веки, чтобы вглядеться в мёртвые собачьи глаза. Эмпат дезориентированно оглянулся, пытаясь понять, сколько он так просидел. — Он ещё дышал, когда я проснулся. Уилл решился поднять взгляд, но смотрел куда-то мимо. В выражении его лица читалась тысяча немых вопросов, начиная от причины смерти Уинстона, заканчивая тем, стоит ли ему прогнать постороннего или принять от него помощь. Но он так и не озвучил ни один из своих вопросов, найти на них ответы также не удавалось, и глаза его вновь покраснели; засохшие на щеках капли, стягивающие кожу, разбавились волной новых. Он обнял пса, оттолкнув руку Ганнибала. Тело ещё тёплое. Он прижимался к нему, будто слёзы, подобно живой воде, способны воскрешать. Ни одну человеческую смерть он не оплакивал так, как собачью. Уинстон был последним, кого он приютил, он был самым верным из всех. Пусть он и относился ко всем собакам одинаково ласково, невозможно было отрицать, что этого он любил больше. Эбигейл была для него светом, и когда он потух, оставалось находить ему замену именно в Уинстоне. Звучит гротескно, но этот пёс оставался его смыслом жизни, смыслом не забывать, кто он: "Меня зовут Уилл Грэм, я нахожусь в Вулф-Трэп, Вирджиния, время мне неизвестно, я растворяюсь". Ганнибал подошёл к окну и стал ждать, когда всхлипывания затихнут, но когда понял, что произойдёт это не скоро, подошел к шкафу, где была аккуратно сложена вся одежда агента, и принёс ему брюки. — Одевайся. — На удивление, в приказе прозвучала мягкость, даже сожаление, и когда в ответ послышалось лишь секундное молчание, а после тихий высокий скулёж, ещё больше приближающий Уилла к тем, кем он себя окружил, Ганнибал терпеливо снял пальто и накинул другу на плечи. — Нужно его похоронить. — Ещё рано, вдруг он просто... — Он мёртв, Уилл, сколько ты хочешь ждать? — Ганнибал хотел сказать: "пока он не начнёт гнить?", но вовремя себя остановил. Он не хотел сказать это в упрёк или в качестве высмеивания; странно, но ему подумалось, что Уилл так отчаян, что готов верить в то, что Уинстон очнётся, пока дом не заполнит трупный запах. А ведь долго ждать бы не пришлось — процесс разложения у собак запускается меньше чем за полдня. Лектер был готов подождать эти шесть часов и даже больше. — Верни его, пока он ещё не остыл. Доктор уже пробовал воскрешать — заканчивалось это плохо: одна из его жертв вернула способность к ходьбе, но не к здравомыслию. Как итог — лишь перевёл "продукт", а толку никакого. Он знал, что ему следует отговорить и утешить Уилла, закопать пса и, возможно, подобрать ему нового, но в голову пришла совершенно иная мысль, и избавиться от неё уже не получится. — Хорошо, — кивнул он. — Я отвезу его к себе и посмотрим, что я смогу сделать. — Я поеду с вами. — Конечно, ты поедешь с нами. Одевайся. — Ганнибал отвернулся, но вместо шорохов ткани раздалось очередное скупое рыдание. Он выдохнул, взял эмпата под локоть и повёл на выход, пока за ними шла плеяда воющих псов, словно плакальщицы на похоронной процессии. Лектер хотел забрать труп из рук профайлера и положить в багажник, чтобы в дороге его вид не провоцировал у Уилла приступов и прочих истерик, но тот не позволил ему этого. Так они и поехали: Чесапикский Потрошитель за рулём и агент ФБР в трусах, в изысканном плаще поверх мокрой футболки, с мёртвой псиной в объятиях. — Ты бы пожертвовал мной ради его спасения? — спросил доктор, уже когда они заезжали в Мэриленд. — Ужасно глупый вопрос. — Согласен. — кивнул доктор, прекрасно зная ответ. — Как думаешь, если бы Господь решал, как именно ты будешь приносить меня в жертву, он бы предпочёл, чтобы ты убил меня своими руками, или чтобы наблюдал за тем, как сам Бог отнимает у тебя мою жизнь без права вмешательства? — Второе, если Господь издевается. — А что бы выбрал ты? Уилл мельком бросил на него взгляд и лишь показал ладони, намекая, что воспользовался бы ими. Ганнибал довольно хохотнул, но эмпат оставался угрюм. — Напомни, почему ты помогаешь мне в моих экспериментах? — Ты сказал, что они принесут пользу обществу. — И ты поверил? — А ты соврал? — А как ты думаешь? — Ты никогда не врёшь. — Уилл сощурился, и все черты его лица исказились, запрыгали, будто сейчас же поменяются местами, нервно сокращаясь. — Но у тебя свои представления о пользе, благе и правде. — Какие же? — Ты сказал однажды, что желаешь мне только самого лучшего. Это было после того, как ты внушил мне невменяемость, настроил против Джека, убедил отдалиться от Аланы и лишил меня Эбигейл, подставив меня в её убийстве. О, и Беверли — единственный человек, который не терял веру в меня! — Разве ты был уверен в своём психическом благополучии до нашего лечения? — вскинул каннибал бровями. Хоть он и доводил отклонения профайлера до абсолюта, всё же нельзя внушить человеку, точно знающего себя, то, что Уилл в себе признать не мог. Грэм проигнорировал это замечание. — И ты это сказал незадолго до того, как оставить мне шрам, напоминающий... — О твоём предательстве? — Нет. В первую очередь о том, что я потерял моего ребёнка. — Нашего, это и моя потеря тоже. — Да, может, мне тоже оставить тебе напоминание об этом? — агент пропустил мимолётную ухмылку, но и она не была весёлой. Добавлять, что по сути он потерял двух детей, он не стал. А теперь, глядя на Уинстона, понимает, что уже трёх. Они помолчали, но Ганнибал вернулся к изначальной теме. — Зная это, ты согласился мне помочь. Не потому ли, что разделяешь и признаёшь мои представления? — он на секунду оторвался от дороги, на ответ можно было не рассчитывать. — Ты распознаёшь мою благодетель и принимаешь её. Ты редко вспоминаешь о прошедшем, потому что понимаешь, как и к чему тебя это привело. Лишь со мной ты познаёшь себя. — Не обольщайтесь, доктор Лектер. — Ты пытаешься себе внушить, что поступаешь правильно, и когда тебя осудят за помощь мне, ты с гордостью объявишь, что делал это из альтруистических побуждений. На деле тебе просто интересно, на что я способен, ведь так? Интересно, что же будет дальше, только и всего. — Доктор, мать вашу, Лектер! Не психоанализируйте меня, иначе я возьму вашу докторскую степень и засуну её... — Уилл, — твёрдо перебил его Ганнибал. — Речь. — Следите за дорогой. — Ты перешёл на вы. Лектер выдохнул и продолжил в мягком тоне, заметив, как эмпат сжимает шерсть питомца в кулаке. — Ты предвкушаешь выражение моего лица, когда я облажаюсь и подвергну тебя опасности или, ещё хуже, уродству. Представляешь мой страх, когда я по собственной неосторожности задену самые тонкие струны своей души, на которых удаётся играть только тебе. Я не обольщаюсь, дорогой Уилл, а преклоняюсь перед фактом нашей схожести. — Передо мной. — эмпат со своей аутичной наклонностью не успел ни обдумать слова, которые сами собой у него вырвались, ни интонацию, с которой они были сказаны, а именно с самолюбиво-капризной. Ганнибал мысленно отметил эту детскость как побочный эффект своих экспериментов; Уилл же списал её на последствия своих расстроенных чувств. От плача у него болела голова и, по всей видимости, совершенно не работала. — Да, — снисходительно кивнул профессор. — Преклоняюсь перед тобой и восторгаюсь нашей схожестью. — Я корова с правом на социальную мобильность. — Ремесленник, что стал дворянином, уже не может считаться представителем непривилегированного сословия. — Ты сейчас допустил неосторожность, возьми свои слова назад, иначе никогда не съешь меня. — Что мешает мне проглотить герцога или графа? — А что если я не менял касты, а, скажем, из обычной коровы стал священной? Точнее, я ей всегда и был, только не имел с виду никаких отличительных признаков. — В таком случае мне стоит помолиться не только перед, но и после трапезы. К тому моменту, когда они выходили из машины, улицы заметно оживились, прохожие окидывали их недоверчивыми взглядами, кто-то отмечал вид профайлера смешком, более внимательные же с сожалением оглядывались на чуть окоченевшего пса, который начинал походить на чучело. Когда Уилл почувствовал, как жизнь с корнем покидает это милейшее создание, глаза его невольно намокли, и он замер, забыв о том, что его одаривал вниманием каждый встречный незнакомец. За это он ненавидел этот штат — здесь не было той тишины и уединения, которые он находил в своей обители. Лектер отнял, прямо-таки отобрал у друга собаку и, закинув её на плечо, одной рукой запахнул пальто, что до этого момента не сильно прикрывало чужую наготу, и, не выпуская ткани из кулака, потянул за собой потерянного фбровца. — Если ты рассчитываешь оживить его, стоит поторопиться. — подбадривал он еле перебирающего ногами Грэма, у которого даже при смерти было больше сил и собранности, чем сейчас. Неудивительно — для такого жертвенного человека эти слова служили топливом. Он обогнал доктора и оказался у кабинета раньше него. В лаборатории профессор уложил пса на кушетку и стал подготавливать оборудование к операции. — Может, дашь мне штаны? — Уилл болтал ногами, глядя на свои стопы, лишь сейчас осознав, что мало того, что он приехал в другой штат в домашнем белье, так ещё и обувь он надел на босые ноги. — Если тебе вдруг это стало так важно, можешь взять любые, но тогда я приступлю без тебя. Нет времени откладывать. — Это была манипуляция: даже если бы Уилл на неё не повелся, он почувствовал бы иглу в шее, прежде чем покинул бы эту комнату. — Ты прав. — эмпат как-то виновато дрогнул челюстью, но после нахмурился. Что-то он почувствовал — то ли в тоне хирурга, то ли в атмосфере, которая изменилась вокруг него. — Я должен тебя поблагодарить. — осторожно улыбнувшись, начал Уилл. — Если бы ты не приехал, я так бы и сидел над его телом, пока мне не начало мерещиться, что он жив. — К слову, сколько ты успел провести времени с Эбигейл, прежде чем она перестала тебе являться? — Достаточно, чтобы привыкнуть исключительно к её обществу. — Тщательно играл роль социопата в моё отсутствие? — Я ничего не играл. — процедил агент и нервозно потёр мёрзлые ляжки. — Ганнибал, спасибо. Я люблю Уинстона, он мне дороже и тебя, и... Я верю тебе. Верю. — Я признателен. — Ганнибал обработал руки антисептиком и, приблизившись к Уиллу, коснулся его щеки. — Мы похожи, поэтому лишь вера может нас спасти. — он опустил руку и вызвал щекотку, пробежавшись пальцами по рёбрам. Профайлер извернулся и дёрнул рукой, в которой, как доктор и думал, мелькал скальпель, и он моментально его изъял. — Поэтому ты можешь обманывать меня. Это твоя благодарность? — Как и ты меня. Ты ведь не сможешь его воскресить. — Ты пообещал вернуть его. — Обещания я не давал. Я сказал: "Посмотрим, что я смогу сделать". — И что ты можешь? Они выжидающе рассматривали друг друга. Игра — кто первый шелохнётся. Уилл проиграл и попытался лишить Ганнибала равновесия, пнув его под коленкой. Тот лишь слегка пошатнулся, за это время фбровец успел встать и замахнуться, но вот удар нанести не удалось: как первый, когда Лектер грациозно увернулся, так и второй, когда его запястье просто-напросто было схвачено. Тогда он, конечно, замахнулся другой рукой, но когда и она оказалась в хватке Чесапикского Потрошителя, он встал одной ногой ему на верхнюю поверхность бедра и, пользуясь тем, что его крепко держат за обе руки, выполнил почти акробатический трюк, ударив соперника пяткой по лицу. В этот момент Ганнибал просто отпустил Грэма, и тот с грохотом повалился на пол. Дело оставалось за малым: хирург схватил его за шкирку и поволок в сторону кушетки. Тот, несмотря на острую боль в спине, оставался силён в брыкании и осыпании доктора проклятьями, который, в свою очередь, взял один из подготовленных шприцов, лишил профайлера движения под тяжестью своего тела и ввёл ему опиоидный анальгетик. Дыхание профайлера сперва участилось до такой степени, что при каждом выдохе у него сдувались щёки, но потом замедлилось, хоть ровным и не стало. Он потянулся к плывущему лицу напротив, но едва он коснулся чужого носа, как рука махнула по воздуху и упала, что вызвало у него сначала ужас и замешательство, но через считанные секунды недоумённое мычание обратилось глухим смешком. Ганнибал уложил его на операционный стол и перевёл дух. — Уилл, ты ещё со мной? — Всегда! — торжественно и из всех оставшихся сил объявил агент, указав ладонью куда-то вдаль, видимо, в это самое "всегда", после чего он стал беспощадно мять лицо, будто не очень его чувствуя. Ганнибал стянул с него футболку, и тот недовольно замолчал, оценивающе мотнув головой. — Холодок. Ганнибал в минутном ступоре осмотрел двух сегодняшних жертв, думая, с чего бы начать. Он бы предпочёл как можно дольше держать Уилла в сознании, рассказать ему в подробностях всё, что тому предстоит пережить, и внимать его реакции, но сейчас это показалось ему таким лишним, вымученным. И вот уже Уилл задыхается сладким едким запахом смоченной ваты у носа. Самой неприятной частью операции была необходимость обрить Грэма — а как не хотелось прощаться с его кудрями! Из-под жужжащей машинки выходили клочки шелковистых прядок, оставляя это воплощение античной красоты совершенно лысым. Не меняя насадки, хирург довольно небрежно обрил Уинстона — трогательно маленькая черепушка и живот без рыжей шерсти напоминали кожу общипанной курицы, только у этого уже проглядывались намёки на трупные пятна, и венозная синева вытесняла розовый оттенок. Для начала он изрезал пса, извлёк семенные железы с гипофизом и сложил их по жестяным тарелкам. Рубашка окрасилась собачьей кровью, стало как-то больно смотреть на разодранное тело; пасть его была приоткрыта и, казалось, запечатлела посмертный вопль. Неужели Уилл заразил Чесапикского Потрошителя любовью к своим собакам? Или же вид животного, изуродованного человеческими руками, был так противоестественен, неправилен и непривычен, что в душе начинает щемить даже у самого безжалостного психопата? Уинстон и так издох, тем не менее при жизни он был невинен, даже прекрасен, а сейчас он не преображён, не похоронен, никакой чести ему не отдано — только уродство. Верность, чистая совесть — собаки не то, что люди. Уилла резать было не легче. Поверх шрама, напоминающего след от кесарева, шёл продольный разрез. По всему черепу кругом он просверлил дырочки, отбросил скальп и стал пересаживать собачьи придатки. У Ганнибала каплями проступал пот, сердце билось так, как ни на одной из его охот, во рту обильно выделялась слюна, желудок сокращался, отдаваясь покалывающей болью в животе. Он стал штопать, а когда закончил, раздвинул веки, заглянул в слабые глаза, оценил суженный зрачок и только подумал: "Хитрый мальчишка, но ласковый. Должен жить". Затем он наложил бинты подопытному, а пса бросил в чёрный пакет и хотел выбросить, но не смог. Он, прихватив лопату, спустился вниз, положил Уинстона в багажник и во второй раз за день отправился в Вулф-Трэп. Да, день определённо складывался не так, как он планировал. А планировал он доработать свой предыдущий эксперимент и всё-таки заглянуть в голову профайлера. Что ж, заглянул. Весь следующий день Ганнибал провёл в беспокойстве. Между сеансами он всегда заглядывал к Уиллу, но тот не просыпался, у него повысилась температура до критической отметки, дыхание учащённое и тяжёлое. Второй день не принёс облегчения, и у Уилла похолодели конечности, а пульс совсем никчёмный. Когда Ганнибал кормил его собак, что-то странное на него нашло: он сорвал два цветка с белыми прожилками на синих языках и положил на могилку Уинстона, которую сам и соорудил. В голове у него хаотично и бессвязно мелькали мысли, что было ему несвойственно, и когда среди них показалось отчётливое извинение, он сглотнул и тут же покинул Вулф-Трэп. На следующее утро он опомнился и стал проводить Уиллу питание клизмами. Пульс того участился, как у марафонца, но, благо, продлилось это недолго, и ещё через сутки нормализовался, температура почти спала, а зрачки оживились. Той же ночью, когда Ганнибал вернулся с новым трофеем, он с порога услышал глухие крики. Он сразу поспешил в лабораторию и увидел до боли знакомую картину: по фбровцу, изводимому кошмарами, ручьями лил пот, мышцы его судорожно сокращались, веки, из-под которых бусинами проступала влага, натягивались, когда под ними с невообразимой скоростью бегали глазницы. Доктор накрыл ладонью лоб Уилла и долго держал два пальца на его шее, прислушиваясь к ударам сердца, когда спящий задохнулся сбивчивой одышкой и распахнул глаза. "Очнулся! Он очнулся!" — ликовал про себя хирург, который не давал себе отчёта в том, что эти дни он жил в нервном напряжении, и его тенью преследовало опасение, что в этот раз он не справился. — Уилл, что тебе снилось? Как себя чувствуешь? — руки Лектера не находили покоя, придерживая того то за шею, то за подбородок, то за лысую макушку с едва отросшими волосками, на которых, словно на иглах, росой были нанизаны мелкие капли пота. Профайлер выплюнул какой-то набор звуков, напоминающий имя доктора, за ним последовало несколько отрывистых и невнятных слов. Было видно, что мыслит он довольно ясно, но буквы слипались, он давился ими, путая их распорядок и протяжённость, всё это звучало как речь немого человека, не способного услышать собственных слов. На Ганнибала это произвело такое странное впечатление, что на секунду он забыл о том, что провёл операцию меньше недели назад, и лишь бинты с красноватыми пятнами напомнили ему об этом. На лице его, конечно, не отразилось никакой эмоции; он смиренно опустился на колени, словно пёс у кровати плачущего ребёнка, и стал монотонно, но не без заботы в голосе, утешать друга. Но Уилл отчаянно пытался донести какую-то мысль — вероятно, его пугала собственная речь, и он бранился на профессора, поэтому он неизбежно почувствовал спустя недолгое время иглу в вене, после чего заметно успокоился и затих. Ганнибал просидел с ним, пока тот не уснул. Проснувшись, Лектер первым делом зашёл в операционную, чтобы сделать перевязку. Швы на незаживших разрезах было ещё рано снимать, но нужно было их повторно обработать. Потом он закрепил у себя за шеей руки агента и, придерживая его за спину, протёр кушетку влажным полотенцем. Тот хрипло повторял что-то около "неи!", иногда это была просто мягкая "н", а когда его положили обратно, он, собрав все силы, словно выстрелил твёрдое и агрессивное "т". В руках доктора показалась эластичная кружка — предвестник клизмы; Уилл неожиданно даже для себя зарычал, когда почувствовал, как оттягивается пояс его брюк. — Ты не голоден? — Е! Еа! а.. еа! — Еда? Ты ещё не можешь есть. — Еа! Й..д! а-ы...ам... д! й! — Понял... Дай? Да, что бы мне... — Ганнибал метнулся на кухню и вернулся с подносом. Сперва он положил ему в рот мясо, но тот странно покачал челюстью, пытаясь жевать, и в итоге выплюнул кусок. — Так и думал... Тогда Лектер взял его за затылок и прислонил к губам поильник с жидким питанием. Тот жадно впился в неё, но голова его иногда соскальзывала, и тот пачкался. — Ничего-ничего, — утешал доктор не столько испытуемого, сколько самого себя, вытирая салфеткой смесь. — Привыкнешь. Хозяин накормлен, теперь очередь его собак. *** — Знаете, доктор Лектер, я нередко задумываюсь о том, каким бы я был без благостной современной среды. — перевёл тему Франклин, утерев слёзы. — Я ведь слаб. — Есть два варианта, не думаете? — Либо я стал бы сильнее, — пациент вгляделся в глаза оппонента, пытаясь найти в них одобрение, прежде чем закончить фразу. — либо я бы умер. — Вас это пугает? — Как ни странно, больше смерти меня пугает лишь необходимость подстраиваться под неё. — Сильные не подстраиваются под смерть, они подстраивают её под себя. — Сильные — да, но среди сильнейших, кто живёт, есть те, кто выживает, и они просто умеют адаптироваться и приспосабливаться, так ведь? — А к какому типу относитесь вы? Ганнибал прекрасно знал ответ, однако смысл его профессии заключался в том, что он доводил людей до той истины, которая ему самому была известна. — К умершему или подчинённому. Я бы хотел сказать, что я более гордлив, чем те, кто адаптировался и живёт, пресмыкаясь, но будет глупо отрицать, что моя служба никому не будет нужна. Я слишком честный для таких условий, доктор Лектер! Судьба наградила меня тем, что я живу в эпоху процветания, насилие бессмысленно и присуще исключительно подлецам! — Подлецам? — Да, я же... Меня пугает то, какое насилие мне будет необходимо совершить в первую очередь над собой для того, чтобы научиться вершить его над остальными. — Чего вы боитесь больше: увидеть осуждающий взгляд похожих на вас, когда они увидят ваше предательство, или же их испуг, когда вы нападёте на них? — Осуждение в их глазах, да, это страшнее. Страшнее, чем не узнать себя в отражении. Мне кажется, у меня есть миссия — вести людей за собой, наводить их на верный путь, показывать, как правильно. — А вам известно, как правильнее поступить? В этот момент раздался грохот. Из дальней комнаты. Из комнаты, где две недели назад был запущен процесс превращения. Франклин смутился: "Кто-то прячется, быть может, живёт у доктора!". Но ответ ему предстоит узнать не сегодня и не завтра — сейчас Лектер уже выпроваживает его из кабинета. Прощание его пусть и вежливое, но такое уверенное и решительное, что сражаться за оставшиеся 10 минут сеанса даже не хочется, да и трудно поверить, что их сейчас можно было бы отстоять. Лектер тут же направился к Уиллу — тот лежал перебинтованный и иссохший на полу. — Уилл! Ну разве можно так!? — доктор поспешил поднять его на руки и положить обратно на кушетку, но фбровец оперся о его плечо и впервые за эти дни встал на ноги. Он и не шевелился-то особо, а тут взял да и встал! Он был этому несказанно рад и стал сгибать ноги в коленях, как это делают младенцы, когда впервые встают на твёрдую ногу. Тогда-то профессор и заметил существенные изменения в его строении. Рост его значительно уменьшился, вес, как ему успело показаться, тоже. Кости стали тоньше, колени острые и до конца не выгибаются, из-под марли на голове проглядывалась пушистая шевелюра, на ногах отросли когти, а большие пальцы на руках сползают вниз. — М! аф! Нь... — агент замахал головой, выражая недовольство собственной репликой. Когда он выкрикнул изменённым, более высоким тембром уверенное "Е!", он прислонил деформированную ладонь к животу и круговым движением погладил его. — Обед ещё не скоро, хочешь, чтобы я откормил тебя? — А! — утвердительно кивнул профайлер, сделал два уверенных шага к двери и упал на четвереньки. Доктор, с минуты понаблюдав за его попытками встать, всё-таки взял его и отнёс на кухню. — Суп. — объяснил хирург существу, недоверчиво принюхивающемуся к тарелке. Он впервые покинул пределы операционной и впервые сидел за столом прямо перед нормальной человеческой едой. Он попытался взять ложку в руку — не вышло. Попытался взяться за неё двумя руками разом — безуспешно. Ганнибал выдохнул и стал кормить его, остужая каждую ложку холодным дыханием. — Даже не знаю, кто кому приносит проблем больше — я тебе или ты мне. — В этот момент Грэм укусил доктора за палец, и взгляд его кричал: "Ты! Конечно ты мне!". — Кусаешь кормящую тебя руку, а, Уилл? Прежде Ганнибалу приходилось поддерживать жизнеспособность испытуемого различными препаратами; к слову, на уколы он реагировал всё боязливее и болезненнее. Теперь же в этом не было необходимости. Процесс превращения пусть и доставлял ему сильный дискомфорт, но, поскольку для первого эксперимента его мышцы и кости уже были развиты, это упрощало нынешнее дело. С каждым днём Уилл терял человеческую суть, обретая животный облик. Пальцы его втягивались, отрос хрящ из копчика, оволосение сперва было только на тех же местах, где и у людей, но по мере утраты человеческого шерсть отрастала повсеместно, уши поползли наверх, когда череп его уменьшился. Безо всякой реторты Фауста создан гомункул. Понимать его становилось всё труднее, пока и сам Грэм не потерял эту способность, а было это так: раньше он говорил отдельные буквы, которые можно было в уме дорисовать как цельные слова. Потом он выкрикивал определённые гласные, чаще всего он говорил "е" как изъявление желания поесть, "а" как согласие, а отрицание он стал выказывать тихим скулёжом, протестующим мычанием или просто оскалом. И вот он забыл, как раздавать приказы доктору, и остались лишь стенания и крики. А однажды, когда доктор вежливо попросил его не скрести уже почти сформировавшейся лапой диван, то с ужасом обнаружил, что просьба его оказалась не просто проигнорирована, а не усвоена и не распознана. С тех пор Ганнибал интонационно выделял команды, как с обыкновенным псом. Говорят, глаза не меняются. Должно быть, это так. Лектер наблюдал, как его ближайшего человека покидают все признаки homo sapiens, и вот, когда уж минуло ещё две недели, перед ним сидел совершенно простой пёс, милейший, но всё же ничем не отличный от других собак, а он смотрел в его по-прежнему прекрасные небесные глаза и узнавал в них Уилла. Это животное только недавно отучилось от брюк! Он кусался, когда доктор переодевал его, и до последнего настаивал на ношении нижней одежды, тыкался в них носом и лаял — даже пришлось купить ему собачьи штаны. Но сейчас, когда процесс завершён, шерсть укоренилась и больше не лезла, хвост перестал мешаться, а в лапах появилась сила, сознание его затуманилось, и Ганнибал даже не был уверен, что в этом существе осталось что-то от Уилла, кроме глаз. — Наверное, нравится быть собакой, а, Уилли? — однажды заговорил с ним профессор, отложив книгу, когда увидел, как некогда агент ФБР хочет запрыгнуть на диван и устроиться рядом. — Я был уверен, что в моём доме и лапы собачьей не ступит, но ты, как всегда, рушишь все мои планы и принципы. Ты — моё исключение во всех вопросах. — Он завлекающе постучал по матрасу, давая тем самым разрешение запрыгнуть. Пёс охотно принял приглашение и положил морду на лектеровское бедро, выпрашивая ласки. Ганнибал, замешкавшись на секунду, потрепал его за ухом, а после аккуратно стал массировать черепушку, не задевая скрывающихся под каштановой шерстью шрамов. — Такой дерзкий человек и такой ласковый пёс. Помнишь, каким был? Не помнишь, ай ты морда! Ганнибал не заметил, как стал проявлять к нему те же чувства, что и Уилл когда-то к своим собакам. — А я тебе всё же напомню. — Он хотел взять пса на руки, но тот вырос таким же крупным, как и Уинстон, поэтому он приказал ему ждать, а через пару минут вернулся с маленьким зеркальцем и дневником. — Вот, смотри. Смотри-смотри, это твоё отражение! Эть, не верти головой! — он взял его за морду и направил прямо в сторону зеркала. Морда эта приоткрылась, и Лектер почувствовал под пальцами уже не усы и шёрстку, а дёсны и зубы. — Злишься? Ну конечно, ты у нас экземпляр с характером... — он убрал руку и достал из дневника фотографию. — А таким ты был. Узнаёшь? Ну не рычи на меня, видно, тебе псом удобнее. Нет больше никаких трупов и маньяков, нет Джека, взывающего тебя к совести и обязанностям, нет Аланы, что предпочла тебе более психически уравновешенного человека, который теперь в твоих глазах не Чесапикский Потрошитель, не заноза, мешающая тебе жить, но что так не хочется вытаскивать, а просто хозяин, который кормит тебя, да за ушком треплет. Видишь, даже на диване тебе спать позволяю, вот повезло тебе, ай, морда, ну морда! Хороший из тебя зверь вышел! Даже жаль будет прощаться с таким хорошим существом, ай ты псина! Ганнибал задумался. Раньше он даже не подозревал, что с такой непритворной нежностью может относиться к любому живому существу, но понимал, что заведи он другую собаку, обычную, он не будет к ней испытывать ровным счётом ничего. Даже псы Грэма, претендующие на то, чтобы нравиться потрошителю, на деле вызывали у него лишь мысль о том, что их любит Уилл, а значит, долг Ганнибала — заботиться о них, когда в этом есть необходимость. Не из сострадания к братьям нашим меньшим — только ради доверия ищейки ФБР. А сейчас, кажется, Уильям не мучается ни кошмарами, ни галлюцинациями, ни обязанностями перед законом. — Уилли, может, правда оставить тебя в этом обличии? Тебе так и проще, и безопаснее. — он погладил пса, и тот настороженно гавкнул. — И у меня не будет искушения съесть тебя. Всё-таки, собаки не в моём вкусе. До этого момента профессор не мог сказать точно, чьей сути в этом существе было больше — Уинстона, потому что это его гипофиз, отвечающий за великое множество гормонов и непосредственно за преображение, или Уильяма, потому что он и есть исходник, глина, мясо. Он склонялся к первому варианту, но сейчас, завидев два яростных голубых омута, отражающих полное понимание и неприятие слов профессора, он знал — он говорит с Грэмом. Может, пёс сам того не понимая, продолжал носить частичку человеческой души, и именно к ней теперь обращался доктор. — Я всегда давал тебе выбор, всегда желал тебе лучшего. Сколько раз я предлагал тебе шанс оставить всё в прошлом и идти дальше? Сколько раз призывал к принятию себя? Мой вклад в тебя неисчерпаем. И ты наконец понял, что бежать нужно не от себя, а от обстоятельств, вынуждающих тебя к измене самому себе. Ты винишь меня в том, что я нарушил идиллию твоего хрупкого устройства, но посмотри — ты готов бороться за право поквитаться со мной на равных. — Не успел он продолжить мысль, как почувствовал мимолётное окрыление от толчка лап, хруст в позвоночнике, разливающееся тепло в затылке, отдающееся звоном в черепной коробке, и обжигающее пронзание острых зубов где-то в области плеча, разгрызающих слой за слоем — ткань за тканью: пиджак, рубашка, кожа, плоть. Люстра расплылась в его глазах, но синие человеческие зрачки и окровавленная собачья морда были совершенно чёткими. Злобно рыча, пёс приготовился растерзать грудь Лектера, но тот сомкнул его пасть руками и уткнул его носом себе в солнечное сплетение. — Молодец, Уилл, это было неплохо. — прохрипел он, бросив взгляд на кровоточащую рану. Зря он отвлёкся — он почувствовал, как руки больше не осязают пушистой мягкой шерсти, и через секунду разлилась жгучая боль по икре. Он мог бы ударить пса меж глаз и чуть выше — их чувствительное место, а вдогонку потревожить ещё ноющие шрамы на черепе и животе, но он не хотел. С рычанием, почти таким же, как и у его противника, он поднялся с пола и, пока с него пытались стянуть ботинок, крепко обхватил со спины пушистую шею. Смесь поочерёдного визга и рычания прямо совпадало с тем, как пёс вертел головой из стороны в сторону, не в силах дотянуться зубами до душащих его рук. Когда пёс выбился из сил, хирург настороженно отпустил его. Зверь, поджав хвост, замер. — Вот так вот, хороший... — и вот опять Ганнибала повалила огромная туша и медленно поднесла клыки к сонной артерии. "Хитрый, ужасно хитрый человек!" — это была бы последняя мысль Чесапикского Потрошителя перед смертью, если бы пёс не остолбенел. Он не прекращал рычать, он не отдалялся, и если бы случайно сомкнул челюсть, доктор умер бы на месте. Но он ждал и явно думал. Наконец он отстранился. Величественный хищник с ликом милосердия. Пощадил он доктора потому, что не был готов с ним проститься, или потому, что понимал, что без его помощи он обречён доживать свои дни в теле собаки, — неизвестно. *** Ганнибал дожидался окончания приёма Фруадево, чтобы поскорее отправиться в Вулф-Трэп и угостить собак ужином, который он добыл прошедшей ночью. — Мне правда не хватает человека рядом... — намекал Франклин на своё приятельство Ганнибалу, шмыгая. — Даже не человека, а просто чьего-то присутствия. Даже иллюзии! Мне бывает так одиноко, что посторонние звуки, шорохи и тени преображаются в моём сознании во что-то прекрасное, я мечтаю, что кто-то рядом со мной. — Вы не боитесь, что источник звука не окажется вам другом? — Я об этом не думаю. Пока я жив, пусть меня наполняет свет. Эти слова на удивление впечатлили психиатра, и он бы даже мог немного позавидовать такой беззаботности, если бы не знал, что Франклин лжёт и на деле его окружает тысяча тревожных мыслей, но он продолжает внушать себе веру в лучшее и очень ею хвалиться перед окружающими. — Может, вам завести собаку? — неожиданно даже для себя предложил Лектер. — Собаку? Гм, это довольно интересно... Но почему вы вдруг заговорили о собаке? — Вы сказали, что вам важен не столько человек, сколько его присутствие. Вам, Франклин, хочется чувствовать чьё-то тепло и верность, вы нуждаетесь в том, кто будет вас всюду сопровождать и всегда выбирать вас. Даже если он будет просто смирно сидеть рядом, вас будет тешить его дыхание, его виляние хвостом и прочее. — Да, вы правы, знаете... О Господи! Так вот почему вы предложили, доктор Лектер, неужели вы... — глаза мужчины сделались совершенно круглыми, как червонцы, он тыкал пухлым пальцем в сторону двери за спиной Ганнибала, где показался большой красивый пёс с шоколадной шёрсткой. — вы собачник! — торжественно закончил он фразу и захлопал в ладоши, слегка подпрыгивая на месте. — Можно его погладить? Как его зовут? Какой милый! Доктор, скрывая изумление, обернулся через плечо, которое ему ответило резкой болью на месте укуса, и взглядом пригрозил Уиллу, чтобы он покинул кабинет. Но тот, потянувшись, заинтересованно поцокал когтями в сторону их кресел и, издали понюхав обескураженного Франклина, предпочёл сесть рядом с доктором, прижавшись к его ноге, которую ещё вчера искусал. — Смею вас огорчить, это не мой пёс. — А чей же? — Моего друга. — Друга? — Франклин по-мышиному поводил носом, напрягая верхнюю губу, недовольный самой идеей того, что у доктора Лектера есть друзья. — Какого друга? Он ваш пациент? — Формально, да, поэтому я не могу разглашать информацию о нём. Я могу запереть пса, чтобы он не отвлекал вас от беседы. Уилл недоверчиво покосился на доктора, и тот в знак утешения украдкой погладил его. — Нет-нет-нет! Я люблю собак, не уводите его! — замахал руками Фруадево. — Я знаю! Знаю, чей он! Тот неприглядный парень, такой неопрятный, лохматый и чудаковатый... Он, кажется, из федеральных служб? — загорелся он, но Ганнибал лишь слегка приподнял бровные дуги, сдерживая себя, чтобы не ответить грубостью. — Уилл Грэм, верно? Я видел его в новостях. — Признаюсь, вы угадали. Да, я временно приглядываю за его псом. — И как же его зовут? — заулыбался Фруадево, и Ганнибал дал себе три секунды, чтобы выдумать Уиллу кличку. Всё-таки, было бы странно называть питомца в честь себя. — Гермес. — он прикрыл глаза, предвкушая, как будет в будущем объяснять Уиллу выбор этого имени. — Гер... Гермес? Гермес! Иди ко мне, хороший! — Фруадево зацокал, будто подзывает белку, и стал ворошить пальцами, словно собрался кормить птиц. "Гермес" осторожно приблизился, чтобы понюхать руки, но ближе подходить не стал. — Не советую, он не очень дружелюбный, я бы сказал, социопатичный и трудно привыкает к новым людям. — Ганнибал, незаметно для глаз пациента, постучал пальцами по дивану, призывая пса вернуться. — Разве? Вас он любит. — Поверьте, он и меня полюбил не сразу. — психиатр улыбнулся, но с виду никто не догадался бы, что улыбка его была вызвана воспоминаниями об их первой встрече с преподавателем академии ФБР. К тому же его позабавила видимость их хороших взаимоотношений с псом, когда вчера у них была схватка не на жизнь, а на смерть; впрочем, при обычных обстоятельствах описание его дружбы с Уиллом мало бы чем отличалось. О, и знал бы Франклин, что этот приятнейший пёс и есть тот, как он выразился, "неприглядный чудак"! Из размышлений его вернул на землю вскрик Фруадево, когда он попытался погладить Гермеса, но тот, рявкнув на него, боязливо отдернулся и быстро вернулся под крыло Ганнибала, как раз к той руке, которая будто азбукой Морзе настукивала ему какую-то команду из области "ко мне, Уильям! Брось этого толстяка и скорее вернись ко мне!". — Видите, он социопат. Надеюсь, ваш пёс окажется не таким заносчивым! — отшутился Ганнибал, и после этого их диалог вернулся в прежнее русло. Когда они остались с Уиллом снова вдвоём, он позволил себе побыть более эмоциональным и гладил его, будто они были совершенно обычным человеком и совершенно обычным псом, а не Чесапикским Потрошителем-доктором-маньяком и его жертвой — агентом Федерального бюро расследований. — Ты, наверное, соскучился по друзьям, соскучился? Хочешь поехать к ним? Хочешь! Да? Поехали, да-да-да, ай, какой же пёс! — идея действительно оказалась интересной — посмотреть на взаимодействие Уилла с его обожаемыми собаками, когда они окажутся на равных. Интересно, узнают ли они его или, ещё хуже, примут за своего и не захотят отпускать. — Не грызи свой поводок! Уильям, фу! — ворчал Лектер, когда они уже были в дороге. Страшно, конечно, что эта детина поцарапает его "Бентли Аранж" класса люкс, но что поделаешь! — Уильям, не сейчас! — прикрикнул он, когда пёс, завиляв хвостом, полез на руль за порцией ласки. Надо отметить, Ганнибал при этом оставался спокойным и ругался лишь потому, что его спокойный тон мог быть сочтён за ласковый и поощрительный. Прибыв на место, они миновали могилку Уинстона незамеченной и прямиком направились в дом. "Гермес" всё принюхивался и оглядывался, а когда их встретила свора пушистых, привыкших к неуёмному пополнению их стаи, оторопел и, как истинный социопат на грани аутизма, спрятался за изрядно покусанной, но такой надёжной Лектеровской ногой. — Уильям, это все. Все, это Уильям. Пока четверолапые знакомились, Ганнибал раскладывал по мискам мясо, оставляя лишь одну пустой. Недолго думая, он положил кусочек и в неё, подозвав новоиспечённого пса к плошке того, чей гипофиз он носил в себе. Голубоглазый ел, как ни в чём не бывало, но, всё же быстро расправившись с едой, голод отошёл на второй план, и включились чувства. Они возникли глубоко и с трудом распознавались, но что-то заставило его насторожиться, навострить уши и тревожно оглядеть стаю. Тогда он стал метаться, кружиться и снова метаться. Он обернулся на доктора в немом вопросе и застыл. Потом его вдруг шандарахнуло, и он стал скрести дверь и выть, поторапливая человека. Когда Ганнибал с интересом открыл дверь, тот ринулся бегать по территории, пока не застыл напротив могилы. Лектер был готов поклясться — глаза его выразили те же эмоции, что Грэм испытывал, когда приходил в себя в неизвестном месте после периода помутнения и беспамятства. Доктор подошёл к нему, и они молча стояли так, даже когда к ним стали подтягиваться остальные. Окинфольд и Жерар будто разделили их траур, однако, когда Косяк, Персютка и Блохастый стали завлекать Гермеса в игру, тот не стал противиться и, в последний раз бросив пронзительный взгляд на увядающие цветы на неровной земле, вновь принял образ несмышлёного щенка. Вдоволь нагулявшись, профессор кое-как вернул стаю домой. У профайлера это, конечно, выходило лучше; даже сейчас, будучи собакой, он зазывал братьев, будто их вожак. Он пригрелся с ними на ковре, и Лектеру даже захотелось его здесь оставить. — Уильям, выбирай: ты со мной или с ними? — с сарказмом вздохнул он, направляясь к двери. Как самонадеянно — Уилл никогда не предпочтёт кого бы там ни было собакам! Он даже не шелохнулся! — Тогда я с вами, так и знай! Потом не обижайся. — Лектер махнул перчатками, запер щеколду и непринуждённо стал шарить в шкафу агента, выбирая одежду, что ему больше подойдёт по стилю. Невольно ему вспомнились слова Грэма о том, что Ганнибалу шла его рубашка. То было в день, когда Уилл по ошибке угодил в "дворец памяти" потрошителя. Уголки его губ по-кошачьи растянулись, и он безо всякой брезгливости облачился в стандартный образ профайлера. Всё это походило на театр абсурда, где все перепутали свои роли, и в целом на сцене происходило ничто иное, как чистый и абсолютный сюр. Он даже зажёг камин, сделал пару снастей для ловли рыбы, нашёл травяной чай с черникой, кардамоном и гвоздикой и, заварив его, улёгся в кровать с Гермесом и сборником рассказов Ги де Мопассана, что нашёл на одной из полок среди криминальных книг и справочников ФБР. *** Уилл скулил, брыкался и совершенно не понимал, что участь, на которую его обрекает доктор, — это именно то, о чём он только и просил. Страх и торг его длился до тех пор, пока не сменился эйфорией; глаза его прикрылись в блаженном забытьи, мышцы ослабли, и в царство Морфея он отправился совершенно счастливым псом. Все псы попадают в рай, а вот сущность Уилла Грэма прохлаждалась в склянках, и теперь, выбравшись на волю, вернётся на своё место. Эта операция прошла в разы проще предыдущей. Придатки не нужно было ниоткуда вырезать — они мирно ждали своей очереди на полке; резал и сверлил профессор по неувядаемым шрамам и отметинам, будто по пунктирной линии. Он быстро закончил, почти не вспотел. С этого дня он старался чаще держать Уилла в псевдокоме. Если раньше он с живым интересом наблюдал и анализировал все малейшие изменения в строении испытуемого, и для него было крайне важно держать гомункула в сознании, следить за его реакциями и распадом личности, сейчас он только и желал, чтобы Уилл не мучился в лишний раз, чтобы не проживал это превращение заново, а потом не проклинал Ганнибала. Всё равно преображение будет выглядеть как отмотанная лента — всё то же самое, только в обратном порядке. Пусть лучше он ничего не запомнит, исчезнет ненадолго из мира, а очнётся уже человеком. Лектер ещё никогда так часто не отчитывался и не работал за других. Кроуфорд недоумевал, откуда у Уилла вдруг появилась хворающая тётушка в Массачусетсе, которая за те годы, что Джек знал свою ищейку, даже вскользь не мелькала в их разговорах, стала нуждаться в помощи племянника! Поэтому, чтобы эмпату потом не прилетело от дядюшки Джека, потрошитель как мог выручал с профилированием. А Уилл тем временем лежал в операционной, видоизменялся и всё чаще тревожил сон Лектера своими стенаниями по ночам. Но и на этом беды не заканчивались. На Ганнибала всё свалилось, и впервые за 20 лет он испытал то самое ужасное "ой, забыл". А забыл он докупить партию препаратов, без которых Уилл кричал теперь не только во сне, но и сейчас, посреди дня! Ганнибал поспешил отменить все сегодняшние сеансы; каждый пациент, даже не выслушивая извинений психиатра, с пониманием соглашался. Кроме одного. — Доктор, Лектер, но я уже выезжаю! — Значит, останьтесь дома. — Поздно, я уже в пути! — Значит, развернитесь и езжайте обратно. — Но, доктор Лектер!... — Поймите, Франклин, я не могу вас принять! Это ради вашего блага — не приезжать ко мне! Я вас дружески прошу, примите мои извинения и не навещайте меня сегодня. — Ганнибал был уверен, что его манипуляция сработает, что он сыграет на грёзах о дружбе Фруадево, и тот, окрылённый счастьем, уже и забудет, что он вообще нуждается в услугах психиатра. Однако все одинокие люди непредсказуемы; Ганнибал понимал их, как никто другой, даже питал к ним особую слабость, но он никак не мог предугадать такую реакцию. — Ах, доктор Лектер, как ваш друг, мой долг навестить вас! В каком бы состоянии вы ни были, я стерплю! Если вам нездоровится, моя плата за сеанс как раз не окажется лишней! Наверное, никто, кроме меня, не решится больше посетить вас сегодня! — гордо тараторил он, трогательно вздыхая. В одном он был прав — он единственный так настойчиво рвался на приём. — Франклин, я очень это ценю, но я вас в последний раз предостерегаю — не приезжайте! — Скоро буду! Лектер хотел бросить телефон об стенку и, желательно, топнуть ногой, но вместо этого, не отразив своих чувств ни в мимике, ни в пластике, зашёл к перебинтованной ужасной туше и обнял её, как будто сейчас взорвётся планета, и последнее, что им остаётся, — это разлететься на миллион атомов в обнимку. Он вколол ему успокоительное, но это было ничто по сравнению с тем веществом, которое с оптимальным уровнем безопасности держало Уилла в отключке. Звонок в дверь прозвучал как приговор. *** Ганнибал прикладывал неимоверные усилия, чтобы пинками не прогнать Франклина и не броситься унимать беспокойное мычание своего друга. По-хорошему, ему бы сейчас ринуться в аптеку и отправить Уилла в сон ещё недели на две, выполняя роль его санитарки с уткой, клизмами и уколами, и всё же он был вынужден неподвижно сидеть на кресле и выслушивать истории о властном отце, недовольном несоответствиям сына себе, о матери, пресекающей волю мальчика и обделяющей его вниманием, о рыбке, что умерла так рано, и о коллегах, не способных понять глубину внутреннего мира Франклина. А когда незваный гость, который был тщательнейшим образом предупреждён о неуместности своего присутствия, стал кудахтать о своих правах, бросаться приказами и оставаться ещё и сердитым, Лектер и вовсе захотел его придушить. — Это мой сеанс психотерапии, и я могу требовать от вас тишины и отсутствия лишних... ушей в эти часы! — Франклин, я... — Абсурд! Какой абсурд! Ганнибал обеспечивал лучшие условия на своих сеансах, но сейчас, когда он сделать этого не мог, человек, завершивший его, что вытерпит всё, так нагло бунтовал! Зато какая замечательная шутка про лишние уши родилась в голове потрошителя... — Я даю вам последний шанс: вернитесь на место или уходите. Шанс на то и последний, что, утратив его, грядут последствия. Ганнибал хотел их избежать, надеялся, что Фруадево одумается, вспомнит о личных границах психиатра и о своём уважении к нему, верил, что тому хватит благоразумия скорее покинуть этот дом. Всё-таки только к одиноким людям Ганнибал испытывал какое-никакое, а сочувствие. В разгар неврастенического крика, что аж пузо вздымалось, Франклин почувствовал хруст, ужасную боль и облегчение. Что мы имеем — свернутая шея и почти мгновенная смерть. А вот страдания Уилла закончатся ещё не скоро. Сейчас он был лишён всего — красоты, силы, рассудка, речи, возможности броситься на Ганнибала и бить его, пока не услышит его последний вздох. Слегка растрепавшиеся бинты скрывали пол его тела; этот эффект неизвестного создавал ещё более страшную картину. Он был мелкого роста, дистрофичного строения, со скрюченной спиной, исполосованный кровью. Глаза его были бешеные, но уже осмысливающие. Шерсть клочками слезала с него, его лихорадило и трясло, руки походили на скомканное тесто, и как же странно, что, глядя на это чудовище, Ганнибал даже не допускал и мысли о его уродстве.