В кабинете доктора Лектера

Благостная тишина накрыла квартиру Ганнибала Лектера. Уилл с того дня ни разу не просыпался, компенсируя долгие годы бессонницы. По новостям и в газетах разнеслась новость о новой инсталляции Чесапикского Потрошителя — тело, стоящее на коленях, тянется, словно к солнцу, к своей отрубленной голове, на лице которой замерла блаженная улыбка, веки прикрыты в смиренном согласии, а в волосы вплетены альстромерии, символизирующие дружбу. Во имя этой дружбы и погиб Франклин Фруадево. Ганнибал стоял напротив окна, озаряемый лучами, и самостоятельно снимал с плеча швы. Нога зажила три дня назад, но вот область выше груди перестала беспокоить не сразу. Не часто можно увидеть хищника, залечивающего свои раны, оттого и вид его казался непривычным — торс его был оголён, но он всё равно был одет в строгие брюки. Изредка поглядывая в отражение, он скалился. Услышав шаги, внутри у него всё сжалось. Он прикрыл глаза и принюхался — да, это был не внезапный гость, а самый долгожданный. Медленно обернувшись, он мягко улыбнулся Уиллу, стоящему в противоположном конце кабинета, наспех накинувшему на голое тело халат доктора. Сделав шаг навстречу, ноги эмпата задрожали, и он, охнув, свалился на пол. Ганнибал хотел подпрыгнуть до потолка, закричать, завопить и вознести Грэма к небесам, будто новорождённого львёнка, но он лишь плавно приближался к упавшему агенту. Каким же он сейчас, наверное, был в его глазах — самонадеянным и гадким! С каким самообладанием он вышагивал прямиком к испытуемому! Но грация его пошатнулась, когда в двух шагах от цели он не сдержался и, в один прыжок оказавшись рядом, опустился на одно колено, обнял Грэма и положил его голову себе на плечо. Лектер, взяв его под подмышки, стал поднимать. — Я сам! — дёрнулся профайлер, но ноги не слушались. — Ты много дней провёл в постели. Мышцы восстановятся не сразу. — Сколько!? — Что? — Сколько дней я спал и почему это произошло? — Грудь его вздымалась, он с ужасом перебирал в голове числа: три дня, неделя, максимум две. Неужели он совсем ничего не помнит? Это могло сыграть профессору на руку. С момента второй операции прошло около 27 дней, сейчас профайлер выглядел так же, как и всегда, за исключением незажившего разреза на лбу и коротких, едва отросших кудрей. — Чуть больше двух месяцев, — не стал врать доктор. — Чуть больше... двух месяцев!? — Чуть больше двух месяцев, — подтвердил он. — Чуть больше — это сколько!? — Два месяца и 13 дней. Плюс-минус неделя. — Это почти три месяца, доктор Лектер! Уилл задрожал, схватился за голову и зашипел, убрав руку. — Там кровь? — Крови нет. Уилл, позволь мне поднять тебя. — Ты меня изрезал! — Голос его стал тише, но это не сделало его менее разъярённым. — И почему я голый? Ганнибал вздохнул и, подхватив агента на руки, схлопотал несколько пощёчин, прежде чем положить обессиленное тело на диван. — А ты бы хотел обойтись три месяца без душа? Конечно, я мыл тебя! — совершенно спокойно объяснял доктор, попутно перехватив летящую ему в нос лодыжку и запахнув халат, который потянулся вслед за той самой лодыжкой. — Не забывай, этот, так сказать, шлафрок (нем. Schlafrock — домашний халат, XVIII–XIX век) не обеспечит тебе свободу движений. Нужно хоть какую-то меру приличия соблюдать. Уилл закрыл лицо руками и, захныкав, перевернулся на бок. — Что со мной произошло? — выдавил он. — Скажи, дорогой Уилл, что последним ты запомнил? — Я... — Грэм встрепенулся, но занервничал. — Я помню, мы ходили с Джеком на место преступления... Помню свою лекцию... Я выпил перед сном, собаки вели себя странно вечером и... Уинстон! Где Уинстон!? — Он испытующе посмотрел прямо в глаза Ганнибалу, и когда тот сочувственно кивнул, подтверждая опасения профайлера, не сдержал всхлипа и покрылся крупной дрожью. Доктор, запустив руку в кудрявые локоны, прижал его голову к своему животу, утешающе поглаживая. Подобное действие вошло у него в привычку за те пару-тройку недель, что Уилл был «Гермесом». Однако для агента этот жест оказался не только незнакомым, но и совершенно сбивающим с толку. Он замер и машинально попытался убрать руку, но та лишь крепче и уже осознаннее схватила его. Тогда Лектер, потянув его за волосы, приподнял, освобождая себе место у изголовья рекамье, и сел сзади Уилла, укладывая его себе на грудь. — Что ты... — Тебе нужно успокоиться, — профессор со всей заботливостью, присущей умелому медику, стал гладить профайлера, разминая ему виски, плечи и загривок. — Доктор Лектер! — Грэм стал ёрзать, пытаясь избежать тесного соприкосновения, но лишь создавал большее трение и вынуждал чужие руки сильнее сжимать его грудь и шею. — Милый Уилл, — прошептал Ганнибал ему на ухо, и этим шёпотом он усмирил его сильнее, чем любыми криками. Теперь Ганнибалу оставалось избегать таких громких фраз, как «психотропные вещества», «седативные опиоиды», «приступ», «нервный срыв» или, скажем, ну так, к примеру, «Уилл, я пересадил тебе семенные железы и часть мозга твоего любимого умершего Уинстона, и, будучи собакой, ты чуть не разгрыз меня, а ещё совершенно случайно стал свидетелем того, как я убил своего пациента ради тебя», и тому подобное. Было важно говорить сейчас с Уиллом мягко, подбирая неустрашающие слова и желательно упоминая лишь хорошие новости. — Учитывая, как много ты спал и сколько лёгкого успокоительного я был вынужден тебе ввести, чтобы не потревожить твой сон, сейчас твоя психика довольно хрупкая. Постарайся не сопротивляться моим попыткам тебя поддержать. — Мне не нужна эта поддержка, я просто хочу всё понять! Мои собаки, они ведь там одни! — Не переживай, я заботился о них и навещал дважды в день. — Договорив это, Ганнибал улыбнулся, чувствуя, как тело профайлера расслабилось. Он продолжил массировать ему мышцы рук, утыкаясь носом ему в шею. — Я кормил их и выводил на прогулку. Теперь нужно сделать всё, чтобы вернуться к ним бодрым. Они очень соскучились по тебе, наверняка захотят сбить тебя с ног, когда увидят. Уилл легонько улыбнулся, представляя эту встречу после долгой разлуки, но вскоре опять напрягся и попытался отдалиться от доктора. Единственное, что изменилось, — теперь его спина прилегала к животу Лектера не так плотно, а голову он поднял с груди, но её так тяжело было держать на весу, что он неосознанно уронил её обратно. Он заметил, как халат неопрятно сидел на нём, едва прикрывая тело, но надеялся, что за его шевелюрой профессору не будут видны ни дрожащие ляжки, ни то, как он поджимал пальцы на ногах, сводя коленки, когда массаж хирурга оказывался слишком точным и проницательным, ни неровно втягивающегося живота, ни слегка затвердевшего соска. Но кудри-то у него отросли короткими и никак не закрывали обзор. — Откуда у меня шрамы? — Эти? — Хирург одной рукой провёл у него по лбу довольно мягко, а другой — по животу, с небольшим нажимом, заставляя его затаить дыхание. — Да, — наконец выдохнул профайлер. — Ты просил воскресить Уинстона. Мне потребовалось извлечь из тебя пару придатков, но они никак ему не помогли. — Это не было ложью, лишь грамотная постановка фактов и сокрытие основной сути, которая могла бы сейчас пагубно повлиять на состояние испытуемого. — Не помогли? — потерянно уточнил эмпат, и когда получил вместо ответа поглаживание по щеке и горячий вздох Ганнибала где-то у затылка, его одолело такое же чувство утраты, будто он только что пережил его заново. — Уилл? Милый... — Ганнибал не успел договорить его привычное обращение, из-за чего оно приняло несколько иной характер. Он стал вытирать слёзы эмпата, одной ногой придвигая его к себе ближе. — Mano mielas berniukas... Мой милый мальчик, Уинстон сейчас не чувствует ни боли, ни сожалений. Ты подарил ему лучшую жизнь, позволил, хоть и ненадолго, насладиться заботой любящего хозяина. Он был верен тебе с того самого дня, как ты подобрал его, а взамен получил под конец жизни то, ради чего можно было страдать все те долгие годы, прежде чем встретить тебя. Несмотря на то что слова психиатра были утешающими, они попадали не в бровь, а в глаз, вызывая лишь новую бурю эмоций, затуманивающих рассудок и заставляющих так остро нуждаться в Ганнибале, который, в свою очередь, примеряя на себя описание Уинстона, стал забываться и между слов прерывался на короткие воздушные поцелуи в разгорячённую шею агента. Грэм то ли не мог сейчас в полной мере оценить всю странность этих поцелуев, то ли они казались ему такими необходимыми и уместными, что не стал придавать им должного значения. В любом случае, когда он почувствовал настойчивое поглаживание внизу живота, под улыбкой, давно остановленной Лектером, из него вырвался далеко не всхлип, а звук, который никак нельзя было списать на плач. Ганнибал, для которого это оказалось как усладой для ушей, так и призывом к действиям, провёл рукой ещё раз, а другой потянул его за волосы, открывая себе бо́льший доступ к шее. — Вы забываетесь, доктор Лектер! — с трудом оборвал Уилл шумный вздох замечанием и, пытаясь встать или хотя бы отстраниться, стал извиваться на месте. — Уилл... Уилл! Не выгибайся так, если не хочешь вывести меня из себя. Профайлер насторожённо обернулся через плечо, встретившись с почти чёрными глазами, и его, словно током, пронзило осознание назревающей твёрдости, упирающейся в него, о голом теле, в объятиях которого он находился, и о том, каким он сам сейчас был — не просто казался, а действительно был уязвимым: плачущим на грани припадка, почти нагим, томно вздыхающим от простых прикосновений и без возможности ходить. Из рассуждений его выдернул рывок, заставляющий ахнуть от неожиданности, и вот, как-то перекрутившись, Грэм, судорожно прикрываясь предательской тканью, уже сидел напротив Ганнибала, который держал в руках его ноги. — Помни, я просто хотел тебя успокоить, а ты так отреагировал... — Я что!?.. Подожди, и как ты теперь рассчитываешь поступить!? — Никак. Просто хочу тебе сделать хорошо. Профайлер в миг побледнел и тут же вспыхнул краской. Лопнувшие капилляры усилились в цвете. Он на руках стал отползать, но его притянули обратно, дёрнув за ноги, из-за чего халат смялся и в очередной раз принял безобразный вид. — Нет, пожалуйста! — Уилл, как не стыдно, — наигранно-разочарованно причитал Потрошитель. — Как ты мог подумать! Если ты так просишь, я, конечно, остановлюсь... — О чём ты!? — Массаж поможет вернуть мышцы в тонус. — С совершенно невинным видом объяснил лекарь и пробно стал разминать икры профайлера. Когда протестующих возгласов не поступило, а Уилл пристыжённо опустил глаза, он улыбнулся и увереннее стал разминать напряжённую плоть. Грэм, которому надоело вечно поправлять скудное одеяние, сопротивляться и в целом тревожиться, откинулся и, потянувшись, словно кот, стал наблюдать, как играются мышцы Потрошителя, когда тот бережно разминает его ноги, как расправились его широкие плечи, как он сосредоточенно смотрел на него. В глаза профайлеру наконец попался шрам, о котором раньше спрашивать было некогда. — Кто это тебя так цапнул? Неужто Джек тебя раскусил? — Нет, — Лектер рассмеялся. — Не раскусил. — Тогда кто? — Один хищник. — Такой же маньяк-психопат, как ты? — Это был социопат с высокоразвитой эмпатией. — Значит, не психопат. Мне кажется, или след похож на укус? Слишком хаотично и дерзко для ножа. — Верно, кусачий мальчик. Грэм нахмурился и как-то даже недовольно фыркнул. — Ты им восхищаешься? — Да. — Странные у него зубы, наверняка надевал протезы, типа собачьих или волчьих клыков. Шрам останется и вряд ли пройдёт. — Думаю, что так. — Ты убил его? — Гм, — Лектер взглянул из-под упавшей чёлки на эмпата, переводя руки с его икр на пятку. — Я его преобразил. Профайлер закусил губу и оценивающе покивал, слегка закатывая глаза. — Странно. Когда я очнулся, я почти без труда вышел к тебе, а сейчас и пошевелиться толком не могу. — Ты ведь нервничал, когда проснулся неизвестно где, когда и почему? — Честно, — Грэм вздохнул, сморщив нос, — да. — Сработал адреналин. У тебя была доминантная мысль — выяснить, что да как. Увидев меня, на душе стало легче, не так ли? Эмпат не стал отвечать. Спорить не было смысла, но и признаваться в этом самому себе было задачей не из простых. — Что ещё скажешь про этого искусителя? — вернулся к предыдущей теме Ганнибал. — Можно потрогать? — Уилл протянул руку, но Лектер, проигнорировав её, взял агента за бёдра и рывком притянул к себе, прижимая вплотную. Уилл растерянно заморгал, а когда его за поясницу приподняли в сидячее положение, и вовсе зажмурился, инстинктивно обвивая ногами поясницу доктора. — Потрогай. Грэм осторожно поднял веки, будто перед ним что-то мелькало, и нервно выдохнул, когда в паре сантиметров от себя увидел два чёрных улыбающихся глаза. Он чуть не свалился назад, но сильные руки не позволили ему этого. Тогда он слегка коснулся плеча Лектера, будто боясь обжечься, но когда это не случилось, стал всей шириной ладони оглаживать грудь, проводя пальцами вдоль отметин, которые сам и оставил, вот только ещё не знал этого. Касания его в какой-то момент стали не просто методичными и профессиональными, а чувственными. В каждое движение он закладывал неподдельный интерес, ощупывания становились всё наглее и откровеннее, пока он не пришёл в себя, заметив, как Лектер, прикрыв глаза от наслаждения, к чему-то принюхивался, а руки его с поясницы опускались ниже и ниже. Уилл, вздрогнув, сильно изогнулся в пояснице, тянясь головой вниз и намекая тем самым доктору положить его обратно. Тот повиновался. — Я думаю, тот, кто тебя укусил, в момент нападения был в непривычном состоянии. Под аффектом или в новых для него обстоятельствах, не знаю, — начал анализ Грэм, как ни в чём не бывало. — Это не закономерность и не привычка. Так кусаться — это то, что у него хорошо получается, но к чему раньше он не прибегал. — Неплохо, — пожал плечами психиатр и вернулся к массажу, теперь уже разминая ляжки и бёдра, разведённые и лежащие у него на коленях. Лодыжки профайлера были всё ещё скрещены за спиной Ганнибала. — Он был зол на тебя. Это не было запланированным и взвешенным решением. Ему хотелось бы убить тебя так, чтобы ты не умер. Он либо зависел от тебя, либо просто... — эмпат чуть не задохнулся, когда шершавая ладонь доктора с нажимом провела по внутренней стороне бедра, но продолжил говорить, — нуждался в тебе... Ему нравилось убивать тебя, нравилось чувствовать свою власть. И всё же... — Грэм запнулся и всё-таки не поленился понадёжнее укрыться халатом. — Я чувствую его страх, какую-то, я бы сказал, обиду отвержения. У него случилось прозрение, но он опасался быть обречённым на что-то. Не знаю, что-то тяжёлое и... Уилла окутал жар, в глазах всё поплыло из-за возникшей в них влаги. Он испытывал слишком широкий спектр эмоций: впитывал эмоции того, кого анализировал, отражал чувства Лектера, боясь даже себе признаться в том, что они из себя представляли. Его одолевали боль утраты, дезориентированность, безвыходность, страх, влечение, ревность, гнев и возбуждение. — Договаривай, Уилл. — Лектер же оставался спокоен. На лице у него играла лёгкая улыбка, в остальном он был воплощением умиротворения и выдержки. — Знаешь, всё это очень странно, но я... — он запнулся, не решаясь договорить, но стоило ему открыть рот, как из-за нажатия лектеровских рук на болевую чувствительную точку все силы, которые он собрал для реплики, преобразились в напряжённый клочок и вылетели протяжным громким стоном. — Я чувствую любовь. — выдавил он, пытаясь притвориться, будто ничего не было, но подобные слова лишь усиливали проникновенность этого момента, особенно учитывая, что анализировал он, сам того не понимая, их собственные взаимоотношения. Ганнибал замер на секунду, не ожидавший ни этих слов, похожих на признание, ни музыки голоса Уилла, ласкающей уши. «Как я по тебе изголодался!» — пронеслось у него в голове, и на сей раз чувства его всё же отразились в выражении лица в виде довольной ухмылки и чего-то необъяснимого в глазах. Грэм, завидев эту картину, которому словно радиосигналами передавалось возбуждение доктора, покраснел до ушей и скрыл лицо в изгибе локтя. — Прекратите, — буркнул он и, не определившись с планом действий, заёрзал ногами, пытаясь их свести. На попытку побега это и близко не было похоже. — Дорогой Уилл, у тебя здесь зажата мышца. Совершенно нормально так реагировать. Я просто разогрею её. — На плите или в микроволновке? — не сдержал Уилл каннибальской шутки и сам ею был доволен, но смешок быстро сменился криком, когда доктор вероломно продолжил настойчиво разминать её. Свободная от хватки нога вдруг обрела силу и стала брыкаться, и Ганнибал, толком не подумав, закинул её себе на плечо. — Ох! Нет, доктор Лектер, это просто сумасшествие! Это слишком! — запротестовал агент, но Потрошителю посчастливилось успеть запечатлеть эту картину, прежде чем тот убрал ногу и упёрся ею в голую грудь с седоватыми волосками. — Тогда будь добр не лягаться, — усмехнулся доктор, продолжая своё дело. Потребовалось несколько долгих минут, чтобы шипение и всхлипы Уилла прекратились, и когда массаж перестал приносить дискомфорт, он расслабился, непринуждённо вздыхая. Но и это блаженство продлилось недолго: опустив ногу вниз, он наткнулся на недружелюбную выпуклость и подскочил на трясущихся ногах. — Ганнибал, какого чёрта? — Рад видеть, что массаж помог, — без тени смущения улыбнулся профессор. — А? — Уилл осмотрел себя и благодарно кивнул. — Да. И всё же, потрудитесь объясниться. — Дорогой Уилл, если я отзеркалю твой вопрос, то застану тебя врасплох. Грэм нахмурился, но всё же это он извивался под умелыми руками, а не Ганнибал, и было бы глупо не признавать, что его сводило с ума давящее чувство в животе. Однако отрицать свои чувства стало слишком привычным делом для профайлера. — Не застанете. Я подобным не грешу. — Уилл, ты забыл про моё обоняние, — сверкнул глазами хирург и вновь принюхался. — Я почувствовал этот аромат ещё пятнадцать минут назад, и с тех пор он только усиливался. — Какой ещё аромат!? — Твоего возбуждения, Уилл. — Слова опалили профайлера, словно чугунная сковорода. — Бред, — поморгал он и криво усмехнулся. — Это невозможно учуять. — Так значит, ты не веришь, что я его почувствовал, но не отрицаешь, что... — Доктор Лектер! — перебил его Уилл и, шатаясь и дрожа, направился в спальню Ганнибала. Когда хозяин квартиры догнал гостя, тот, стоя к нему спиной, скидывал с себя одежду. Лектер ошарашенно разглядывал каждый сантиметр тела, не представляя, что сейчас будет. Уилл наклонился, но к разочарованию доктора, не сделал ничего сверхъестественного, хотя тот факт, что Грэм без всякого стеснения решил облачиться в лектеровский костюм, не мог не тешить самомнение, а мысль о том, что тот ещё и может попасться кому-то на глаза в таком виде, и вовсе заставляла замурлыкать. — Я ухожу, — уверенно бросил агент, развернувшись. Рубашку он не заправлял, она была ему длинноватой, напоминая его мешковатый стиль, жилетку он тоже проигнорировал, пиджак немного висел на плечах, а брюки топорщились под туго затянутым ремнём. Теперь Уилл будет носить на себе запах Ганнибала. — Сейчас же. — Ты ещё слаб. — Я не слаб, хватит уже делать из меня немощного идиота! — вспылил агент, и Лектер оценивающе зыркнул на то, как он перебирал босыми пальцами на ногах. — Ты прав, мне не стоило так говорить. Ты очень и очень сильный. И ты не раз доказывал это не только мне, но и всем, кому приходилось видеть тебя на работе. Там ты демонстрируешь свой уникальный ум и прекрасную выправку. — Ганнибал подходил ближе, будто боясь спугнуть, и наконец положил руку ему на загривок, слегка притягивая к себе. — Но со мной ты можешь расслабиться. Ты силён, с этим невозможно спорить. Но очень и очень истощён, измотан. Окажи честь бедному старому хирургу, позволь мне заботиться о моём всесильном божестве и упиваться обманчивой иллюзией своего превосходства. Последняя фраза заставила Грэма отвлечься от проницательности всех предыдущих слов и засмеяться. Она была гротескной, с долей иронии и юмора, но если Уилл точно мог сказать, что Ганнибал в шутку называет себя бедным и старым, то его обращение к Грэму, пусть и не было высмеивающим, он не мог уложить в голове, что Чесапикский Потрошитель будет так лестно отзываться о нём. — До свидания, доктор Лектер! — сквозь хохот проговорил профайлер и, прихватив белые носки Ганнибала, ушёл настолько быстро, насколько был физически способен. — «Невозможно учуять», говоришь, — прошептал ему вслед Лектер. Оставшись один, он начал фантазировать. Он вернулся к рекамье, где ещё плотно задержался запах Уилла. Было трудно выбрать, что представлять: влажного и разгорячённого профайлера, безуспешно прикрывающегося халатом, в слезах и такого слабого, или же собранного и решительного, облачённого в одежду Ганнибала, которую видеть на нём так же приятно, как было бы и срывать. Можно было простроить связь между двумя этими образами в любой хронологии. Главное — аромат витал в воздухе и сам вселял в голову необходимые картинки для достижения разрядки. *** Выбежав на улицу, Уилл чуть не закричал, когда ноги подкосились. Он сел на ступеньки, уткнувшись лбом в колени. Что, чёрт возьми, это было!? Катастрофа, не вписывающаяся ни в какие рамки их взаимоотношений! Главный вопрос: обусловлена ли реакция Ганнибала какими-то чувствами к профайлеру, или он просто хотел помочь без задней мысли, а тело отреагировало по совершенно естественным причинам, не имеющим отношения к нему? Несмотря на чистую эмпатию, Уилл был слеп, как крот. Мало того что в этой теме он смыслил гораздо меньше, чем в убийствах и убийцах, так ещё и Лектер оставался практически нечитаемым. Да, он был возбуждён — это можно было понять даже будучи слепым олигофреном с отставанием в развитии, — но были ли у Ганнибала чувства? И что не менее важно: что испытывал сам Грэм и почему ему так трудно контролировать себя рядом с этим человеком? Сердце чуть не остановилось, когда на его плечо легла тяжёлая рука. Быстро подняв голову, он осоловело открыл рот. — Джек!? — Уилл!? — передразнил его интонацию мужчина. — Что ты тут делаешь? — Признаться, я удивлён не меньше. Как тётушка? — Тётушка? — Уилл изогнул бровь, но вовремя понял, что, наверное, Ганнибал всячески отмазывал профайлера от работы. — Ах, тётушка! Ей лучше, да, вот на днях попрощались, как только её жалобы прекратились... — Славно, — Кроуфорд испытующе поджал губы. — Может, объяснишь мне всё это? — Тебе перечислить диагнозы бедной старушки? — Ты знаешь, о чём я. Босс потянул того за пиджак и вопросительно зыркнул на борозду, выглядывающую из-под растрёпанной чёлки. — Что именно ты хочешь услышать? — Грэм тщательно игнорировал всю странность своего образа. — Почему ты в 11 утра сидишь под окнами Ганнибала в его одежде, красный и, кажется, вот-вот заплачешь? Страшно предположить, ночевал ли ты у себя дома. — Что!? Джек! — Грэм так смутился этой прямолинейности, что толком не смог придумать колкости. — Внеочередной сеанс. Нахожусь под впечатлением. — Да? Есть смысл интересоваться, что тебя так тревожит? — Конечно, нет. — Ладно, поинтересуюсь у него. Грэм изогнул бровь, но они вместе рассмеялись. — Так почему ты в его одежде? — На свою разлил вино. — Как опрометчиво! Пьёте с утра пораньше? — А ты-то что пришёл? — Может, великодушный доктор тебе не говорил, но он отдувается за тебя, как может. Иду за советом. — Что ж, я здесь. Может, у меня спросишь? — Приходи завтра на место, там выскажешься. Распрощавшись, Кроуфорд поднялся к психиатру. Тот открыл дверь не сразу. — Доктор Лектер! — протянул Джек, будто он представлял Ганнибала миллионной публике, и протянул руку. — Мистер Кроуфорд, — Ганнибал, сверив его ладонь взглядом, решил, что на месте Джека он бы не хотел пожимать ту руку, в которой ещё пятнадцать секунд назад была сперма, и отделался кивком в качестве приветствия. — Проходите. — Что ж... — прочистил мужчина горло, проходя на кухню. — Я хотел задать один вопрос про очередного психа, но по пути встретил ещё одного, и вопросов стало больше. Лектер поднял глаза в немом вопросе, наливая вино. — Уилл сидел на лестнице, — хмыкнул Джек, будто это было чем-то противозаконным. Ганнибал улыбнулся — всё-таки он попался кому-то на глаза! Однако промелькнуло опасение: раз он выбился из сил, добравшись лишь до первого этажа, сможет ли в сохранности добраться до дома? Оставалось лишь надеяться. — Что-то вы двое скрываете. — Все мы что-то скрываем, Джек. Вы, я уверен, тоже. — Верно, никто не без греха. И всё же мне интересно, что между вами происходит? — Хотел бы я знать! Его состояние вас смутило? Джек поморщился, отпив щедрый глоток. — Его состояние может смутить кого угодно. Я видел его на грани, и меня уже ничем не удивить. Но одно дело — нервяк на почве таких зрелищ, от которых я, если бы мог, уберёг его, но это едва ли возможно, а другое дело, когда он переживает из-за повседневных проблем, которые ему можно не создавать. — Вы его босс, и вы вынуждены наблюдать за его страданиями, связанными с профессиональными обязанностями. Но вы думаете, что я, как его психиатр, смогу по щелчку избавить его от бытовых переживаний, присущих всем людям? — Я не прошу избавить, я прошу хотя бы не создавать их ему! — Вы тоже подвергаете его риску. Кроуфорд всплеснул руками, заводясь. Он чуть придвинул кресло к доктору и стал ярко жестикулировать, тыкая то в него, то в себя, то вверх указательным пальцем. — Нас связывает с ним общее дело! Когда подписываешься на это, обязан чем-то жертвовать. Я тоже через это проходил, и мне пришлось отращивать толстую кожу, чтобы вынести это. — И вы, конечно, видели множество других людей, проходящих через это. — Разумеется! — Но Уилл — один из немногих, за кого вы несёте такое сильное чувство ответственности. — Я переживаю за него. Он ведь немного... другой. Особенный. — Именно поэтому официально не числится среди ваших работников. — К чему вы клоните? — он отклонился на спинку кресла и выжидающе смотрел на собеседника. — Я знаю, вам приходится идти на жертвы, и обычно этой жертвой служит Уилл. Мы не можем принимать решения за него, но можем испытывать за них ответственность. Он вам нужен. Но он нужен и мне тоже. И нас с ним тоже связывает общее дело. Разница в том, что вы преследуете благо общества, я же стараюсь служить во благо Уилла. Ведь я его психиатр. — Несомненно. И всё же, не давите на него, если в этом нет необходимости. — Уилл склонен сам давить на себя. Его собственный разум притесняет его. Пускай он показывает именно мне всю глубину своих переживаний, все самые потайные стороны своей души, раскрывает мне то, чего не признал бы себе сам. И тогда к вам он будет выходить преображённым, новым, свежим. Это нормально — выглядеть подавленным в период избавления от того, что тебя гложет. Но, Джек, солнце светит ярче после бури. Потерпите. *** Уилл чуть не закричал, когда не обнаружил своей машины на парковке. Он был вне терпения, ему нужно было наконец добраться домой. Причин у него было три: он был утомлён, и сегодня он впервые уснёт самостоятельно без помощи препаратов; дома его ждали его любимые псы; и в паху у него возник нюанс, болезненно упирающийся в ткань боксёров. Он преодолел желание ворваться к Ганнибалу и взмолить подвезти его, не стал и ждать, когда Джек освободится и сможет ему помочь. Было решено вызвать такси. В дороге он боролся с желанием уткнуться носом в рубашку Лектера, беспрерывно дышать его запахом, но он боялся как сомнительного взгляда таксиста, так и кончить на месте от этого взрыва эмоций. Однако путь занимал 40 минут, тревожные мысли отвлекали его, и вскоре болезненное покалывание внизу прошло — ведь всплывающие в голове картинки со вспоротыми животами и прочим, к его успокоению, не очень возбуждали. Добравшись, он пулей вылетел из машины, как только расплатился, и побежал в дом, но на полпути замер. Повернув голову, он увидел камень с пожухлыми цветами, очень напоминающий могилу. Подойдя поближе, он разглядел выточенное на надгробии имя — Уинстон. В сердце кольнуло, в горле пересохло, возникло желание выпить. «Нельзя, нельзя снова раскисать!» — повторял он себе, сдерживая эмоции. Его собаки — такие же эмпаты, как и он сам. Он не хотел, чтобы первое, что они почувствовали после долгой разлуки, — это слабость хозяина. Он не мог допустить, чтобы они видели его в расстроенных чувствах. Только не им. Открыв дверь, он услышал радостный лай, который унёс печали. Его облепило полдюжины пар лап, как доктор и предполагал, валивших с ног профайлера. А он и не сопротивлялся, опустившись на пол, фыркал и морщился, когда его облизывали псы, между тем хохоча и приветствуя их. — Ну, всё-всё, ребята, полегче! — отбивался он спустя несколько минут воссоединения. — Да, я тоже скучал. Эй, ну, ай! Ну-ка, идите погуляйте! — Он кое-как встал и открыл стае дверь, те ринулись во двор. Он провёл пальцем по полкам и оценил, насколько чистыми они были. Лектер тщательно поддерживал порядок, и теперь здесь было даже чище, чем прежде. При мысли о том, как Ганнибал здесь, словно беспокойная мамочка, хозяйничал, Уилл невольно расплылся в улыбке. Он поднялся в спальню и стал переодеваться, но, оставшись в одной рубашке, замер. Он лёг в постель, и его окутал запах Лектера. Сначала ему подумалось, что шлейф от рубашки поднялся, когда он упал на кровать, но, уткнувшись в подушку, он чуть не задохнулся. Ганнибал был здесь, спал здесь. Агент не обладал таким чутким обонянием, как Чесапикский Потрошитель, но его запах был всегда самым острым и одурманивающим — его Уилл мог услышать за километр. На секунду ему даже показалось, что Ганнибал лежит сейчас с ним рядом, и в голове вспыхнула картинка спящего его в клетчатой рубашке, так непривычно смотревшейся на нём. Образ этот врезался слишком ярко в сознание профайлера, будто он правда видел это. Он неосознанно стал водить рукой по животу, боясь спуститься вниз. Как он будет потом смотреть в глаза Ганнибалу? Как будет отдавать ему одежду, а потом видеть его в ней, представляя, как в рубашке, на которой когда-то Грэм оставил семя, теперь будет чья-то кровь? Это будоражило и вызывало улыбку. Уиллу хотелось этого — боязливо и неуверенно, но хотелось. Он стал ненавязчиво ласкать себя, и тело само собой перевернулось с бока на живот, сгибаясь в коленях и поднимая бедра. Уилл давно не испытывал таких ярких образов, посему и ублажал себя, чисто удовлетворяя биологическую потребность, без никаких слюнявых грёз. Сейчас же грёзы эти его даже немного пугали, а когда среди них возник доктор — не трахающий его, а почему-то режущий, — он и вовсе закричал, тяжело дыша. Очень не вовремя он достиг разрядки, так и кончив, представляя, как Ганнибал чуть не убил его.