А что если?... (Рабочее название)

Жизнь Рене после изгнания из Санктума превратилась в тщательно отрепетированный спектакль, где он был и актёром, и режиссёром, и измученным зрителем в одном лице. Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: приглушённый звон будильника, пронзительная тишина пустой квартиры и медленное, почти церемониальное бинтование предплечий. Свежие порезы, сделанные накануне лезвием, зачарованным на отторжение его собственной регенерации, жгли и ныли. В этой боли была странная, извращённая ясность. Это было ощутимое доказательство того, что он всё ещё может что-то чувствовать, что его душа, несмотря на всю свою усталость, не обратилась в лёд полностью. Он не сразу пришёл к этому. Первые полтора месяца после того рокового дня, когда Стрэндж вытолкнул его обратно в холодный Нью-Йорк, стали для Рене одним сплошным кошмаром. Его преследовали не сны, а воспоминания, пронзительные и яркие, как вспышки молнии. Он снова и снова переживал тот момент: ледяной взгляд Стивена, полный подозрения и неприязни, и звук захлопывающегося портала, отсекавшего его от мира магии. Этот взгляд был пыткой, ежеминутным истязанием. Он видел его, закрывая глаза, чтобы уснуть, и видел, просыпаясь среди ночи в холодном поту. В той прошлой жизни Стивен смотрел на него иначе. Там в его глазах была любовь, тепло, поддержка. Там он был его мужем. А здесь… здесь он был чужим, нарушителем, «неизвестной переменной». Эта мысль разъедала его изнутри, словно кислота. Он был перерожден Хелой в этом мире, получив шанс всё исправить, но цена оказалась невыносимой. Он стал младшим братом Питера Паркера, вернувшись с ним после их совместного разговора с богиней смерти. И теперь, глядя на заботливого, ничего не подозревающего Питера, Рене чувствовал лишь вину и острую, режущую боль от контраста между теплом брата и холодом того, кто когда-то был его второй половиной. Спустя полтора месяца непрекращающейся агонии, когда ни селфи с натянутой улыбкой, ни работа, ни забота о брате не могли заглушить внутренний вой, он впервые взял в руки лезвие. Это не было импульсивным решением. Это был отчаянный, выстраданный крик его души, искавшей хоть какого-то выхода, хоть какого-то физического воплощения той невыносимой душевной боли. Острая, очищающая боль от пореза стала единственным моментом, когда кошмар отступал, уступая место чему-то простому и понятному. Его разум, отягощённый памятью целой жизни, презирал эту слабость. Он был воином, магом, мужем… а теперь сокращал свои страдания до селфихарма и лезвия. Он включал камеру телефона, поднимал палец в наивном жесте «V» и растягивал губы в безжизненной улыбке. «С добрым утром! Новый день – новые возможности!» – подписывал он фото. Это был его щит. А внутри в это время бушевала буря, вызванная воспоминанием о прошлой жизни. Боль была настолько яркой, что физическое лезвие казалось единственным способом притупить её ослепительный свет. Затем наступала вторая часть спектакля – визит к тётушке Мэй и брату Питеру. Он приходил к ним с сумкой продуктов и учебников, его лицо преображалось. Маска спадала, но не до конца; её сменяла другая, более сложная – маска любящего, заботливого брата. Он помогал Питеру, чьё тело было ослаблено последствиями недавних битв, делать упражнения, поддерживая его. Каждое такое прикосновение, каждый шаг к выздоровлению брата были для Рене одновременно благословением и укором. Это было живое напоминание о том, ради чего он вынес все муки перерождения. Ради этого момента. Ради того, чтобы они жили. Пока его руки терпеливо направляли Питера, а голос спокойно объяснял сложные математические теоремы, его внутренний взор был прикован к грядущему апокалипсису. Он просчитывал в уме бесчисленные сценарии битвы с Таносом. Он видел пылящихся людей, слышал крики ужаса. Его план был прост и сложен одновременно: действовать из тени, незаметно подтолкнуть события, чтобы в решающий момент никто из близких не погиб. Особенно Стивен. Оба Стивена. И Верховный чародей, и тот человек, чью любовь он пронёс сквозь время. На свою собственную жизнь ему было плевать. Он уже умер однажды. Хела даровала ему не бессмертие, а шанс – возможность исправить ту единственную, роковую ошибку. Его собственная смерть в этой новой реальности была приемлемой платой за их спасение. Его работа стажёром в «Старк Индастриз» была частью этого грандиозного плана. Он был тенью в углу, тихим, исполнительным сотрудником, который никогда не высказывал гениальных идей, но всегда вовремя выполнял поручения. Он впитывал информацию, наблюдал за потоками данных, искал слабые места. И лишь ночью, когда спектакль заканчивался и маски можно было снять, наступало его единственное, странное утешение. Спустя несколько недель после того, как он начал резать себя, в одну особенно тяжёлую ночь, окно его спальни бесшумно распахнулось. В него вплыл алый Плащ Левитации. Он пришёл сам, движимый собственной, непонятной даже для Стрэнджа волей. Плащ мягко обвил дрожащие, перебинтованные плечи Рене, притянул его к себе, укутав, словно одеялом. В его складках не было магии Санктума, там было нечто иное – память. Память о другой связи. Он не мог говорить, но его прикосновение говорило за него: «Я помню. Ты не один». С тех пор это стало ритуалом. Плащ появлялся почти каждую ночь, особенно после тех вечеров, когда Рене вновь вступал в свой болезненный танец с лезвием. Он обтирал его влажное от слёз лицо, укутывал его, когда тот засыпал от изнеможения, напоминая, что даже в этой чужой реальности есть хоть одна частица, которая его знает. Которая помнит. *** Наблюдатели из Санктума продолжали своё дело. Их отчёты за прошедшие полгода становились всё более тревожными. «Объект продолжает деградировать, — докладывали они Вонгу. — Цвет кожи – призрачный. В моменты одиночества выражение лица полностью отсутствует. Однако в присутствии родственников демонстрирует высочайший уровень контроля, полностью скрывая своё состояние». Их беспокойство росло, но они сдерживались. «Мало ли какие проблемы у парня, — рассуждали они. — Не вмешиваться же в каждую человеческую драму». Стрэндж, при любом упоминании «незваного гостя», хмурился и отмахивался. Эта тема стала для него занозой. Его раздражала неразрешимость этой загадки, непослушание Плаща, который по ночам продолжал бесследно исчезать, и собственное необъяснимое раздражение. Но больше всего его задевало то, что он даже имени этого человека не знал, и спросить теперь значило бы проявить интерес, на который он не был готов. В конце концов, Вонг, чьё терпение и эмпатия всегда были его сильной стороной, принял решение. Без предупреждения он появился на пороге квартиры Рене под предлогом «узнать, как дела». Рене впустил его без энтузиазма. Его движения были замедленными, взгляд – потухшим, будто смотрящим сквозь гостя и стену за ним. Они сидели за чаем, и Вонг, с присущим ему спокойствием, снова задал вопрос, мучивший их все эти месяцы: «Что привело тебя в Санктум в тот день?» Рене вздохнул. Звук был безжизненным. —Я уже говорил, — его голос был тихим и хриплым. Он поднял на Вонга глаза, и Верховный чародей увидел в них такую бездну усталости и неизбывной боли, что ему стало не по себе. — Я шёл, не думая. Интуитивно. У меня и своих проблем… — он сделал слабый жест рукой, будто отмахиваясь от роя невидимых мух, — выше крыши. А ваш Санктум лишь подбросил мне дополнительную головную боль. Разговор не клеился. Рене отвечал односложно, его сознание было явно где-то далеко, в лабиринтах его собственного страдания. Когда чаепитие закончилось, Рене молча собрал посуду и отнёс к раковине. Он вымыл свою кружку и, потянувшись, чтобы поставить её на верхнюю полку, задел рукавом за край шкафа. Широкий рукав толстовки сполз вниз, обнажив руку до самого плеча. Вонг, человек сдержанный и воспитанный, поначалу отвел взгляд. Но сделанное им мельком наблюдение врезалось в сознание с силой магического удара. Рука, от запястья до плеча, была испещрена густой, жутковатой паутиной шрамов – старых, белых и выпуклых, и более свежих, розовых. А прямо у запястий, там, где проступали синеватые вены, алели несколько свежих, неглубоких, но отчётливых порезов. Они не были случайными царапинами. Их геометрия, их расположение кричали об одном – о систематическом, намеренном членовредительстве. Рене, поглощённый очередной волной внутренней агонии, даже не заметил этого. Он поставил кружку и отвернулся, его плечи были напряжены под тканью одежды. Вонг не подал и вида. Но внутри у него всё перевернулось. Вся его логика, все доводы разума о возможной угрозе разбились в прах о жестокую реальность этих шрамов. Он не знал истории этого парня, не понимал источника его боли, но в тот миг он увидел перед собой не загадку и не опасность, а просто… израненную, истекающую кровью душу. Его сердце, всегда находившее место для сострадания, сжалось. Он смягчился, и это смягчение было безоговорочным и окончательным. Он встал, произнёс несколько обычных, прощальных фраз. Рене что-то бессвязно пробормотал в ответ, не оборачиваясь. Вонг уже открывал портал, готовый шагнуть в него, когда сзади раздался оглушительный, звонкий хруст – звук разбивающегося на осколки фарфора. Рене, видимо, взял следующую кружку, и та выскользнула из его онемевших пальцев. Вонг не обернулся. Он шагнул в портал, позволив реальности сомкнуться за его спиной. Но звук разбитой посуды, такой отчаянный и красноречивый в своей внезапности, успел донестись до него. Он не видел, что было дальше. Не видел, как Рене, застыв над осколками, смотрел на них с странным, почти отрешённым интересом. Не видел, как по его бледным, безжизненным щекам, наконец, полились тихие, беззвучные слёзы, смывая маску, которую он носил всё это время. И он не видел, как Рене, не раздумывая, наклонился, поднял длинный, острый осколок с ручкой и провёл им по коже выше запястий, туда, где шрамов было ещё мало. Глубоко. Ища в новой, яркой, физической боли хоть какое-то, хоть на мгновение, облегчение от невыносимой, всепоглощающей боли душевной. Вернувшись в Санктум, Вонг нашёл Стрэнджа в библиотеке, за изучением очередного сложного манускрипта. Он рассказал ему всё. О пустом взгляде, о жуткой сети шрамов, о свежих порезах, о звуке разбитой кружки. Он не требовал действий, не читал нотаций. Он просто констатировал факты, как всегда, спокойно и весомо. Стрэндж слушал, его лицо оставалось каменной маской. Но когда Вонг описал узор из шрамов, его пальцы, перелистывавшие страницу, замерли на мгновение. Лёд в его сердце, тот самый, что сковал его в день их первой встречи, дал крошечную, почти невидимую трещину. Это смягчение было минимальным. Его аналитический ум всё ещё цеплялся за логику, за «неизвестную переменную». Он не был готов к жесту, не был готов к разговору, не был готов протянуть руку. Но позже той же ночью, когда его Плащ снова бесследно исчез, Стивен Стрэндж уже не ворчал с прежним раздражением. Он сидел в своём кресле, глядя в потолок с нарисованными звёздами, и перед его внутренним взором стоял образ – бледная рука, испещрённая линиями безмолвного отчаяния. И впервые за все эти месяцы он позволил себе задать вопрос, который раньше даже не приходил ему в голову, вопрос, лишённый подозрения и полный странной, несвойственной ему жалости: «Что же с тобой такое случилось, что ты предпочитаешь лезвие – радости, а боль – общению?» Ответа, конечно, не последовало. Лишь тихий шелест древних фолиантов на полках и тяжёлое, многозначительное молчание самого Санктума, который, казалось, знал ответ, но хранил его в своих древних стенах.