А что если?... (Рабочее название)

Ночь была особенно беспощадной. Даже после того, как лезвие подарило ему несколько минут желанного онемения, а Плащ, словно верный страж, обвил его истощённое тело, утешая безмолвным объятием, покой не приходил. Рене лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как боль медленно возвращается, просачиваясь сквозь барьер физических страданий. Она была всегда с ним, эта опустошающая боль, ставшая его вечной спутницей за долгие девять месяцев в новой жизни и годы мучений в прошлой. Воздух в комнате внезапно сгустился и похолодел. Тени в углах ожили, стали глубже и плотнее. Рене не испугался. Он узнал это присутствие – древнее, безжалостное и в то же время бесконечно родное. Из сгустка тьмы у его кровати материализовалась Хела. Богиня смерти выглядела не грозной повелительницей Хельхейма, а скорее усталой, печальной матерью. Её величественный наряд сменился на тёмные, простые одежды, а в глазах, обычно полных холодного огня, плясали отблески чего-то, похожего на сострадание. — Сын мой, — её голос прозвучал непривычно тихо, без эха, сотрясающего реальность. Рене медленно сел, не скрывая своих перебинтованных рук. Ему нечего было скрывать от того, кто видел самую суть его души. — Я пришла не за упрёками, — продолжила Хела, её взгляд скользнул по бинтам, и её тонкие пальцы сжались. — Я вижу твои муки. Девять месяцев этой пытки… и годы, что ты нёс в своей прошлой жизни. Ты смертельно устал. Рене молча кивнул. Какие могли быть слова? Она знала всё. Она знала, как он, тридцатипятилетний мужчина в душе, заперт в теле восемнадцатилетнего юноши, и как этот разрыв, этот скачок, усугублённый болью перерождения, ломает его изнутри. Эти разрушительные действия, этот всплеск отчаянных, почти подростковых эмоций – всё это было ценой второго шанса. Ценой, которую она, как бы ни старалась, не могла изменить. — Я не могу забрать эту боль, — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала беспомощность. — Но я не могу и смотреть, как ты медленно угасаешь. Ты скрываешь свою силу, свою истинную суть даже от тех, кого любишь. Ты носишь маски даже во сне. Пора положить конец этому страданию. Она сделала шаг вперёд и положила ледяную ладонь ему на лоб. В его сознании вспыхнули образы, быстрые, как вспышки молнии: уличная перестрелка, Питер в костюме Человека-паука, летящая пуля… и он, Рене, бросающийся под удар. — Судьба – это ткань, сын мой, — голос Хелы звучал уже издалека. — И нити можно слегка подтолкнуть… чтобы ускорить счастье. Порой путь к свету лежит через новую рану. Доверься мне. Она растворилась так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь запах влажной земли и холодного металла. Рене остался сидеть на кровати, дрожа от странной смеси страха и надежды. Плащ тревожно сжал его плечи. --- Утро не принесло облегчения. Рене чувствовал себя как натянутая струна. Он механически выполнил свой утренний ритуал, натянул маску благополучия для Питера и тёти Мэй и отправился на стажировку. Но вместо привычного маршрута ноги сами понесли его в сторону Санктума. Он не отдавал себе в этом отчёта; им двигала смутная, тревожная тяга, инстинкт, вложенный в него ночным визитом. Он шёл по оживлённому тротуару, не замечая окружающей суеты. Его мысли были где-то далеко, в лабиринтах прошлого и будущего. И вдруг его слух, обострённый внутренним напряжением, уловил знакомые звуки – выстрелы, крики, металлический лязг. Он поднял голову. Впереди, на перекрёстке, вовсю бушевала перестрелка. И в её центре, грациозный и стремительный, метался его брат. Человек-паук. Сердце Рене упало. Он увидел всё, как в замедленной съёмке: одного из бандитов, поднявшего странное, массивное оружие; Питера, отвлечённого на другую угрозу; и едва заметное свечение в стволе, направленное прямо в спину его брата. В тот миг не было ни раздумий, ни страха. Была лишь всепоглощающая, животная ужасная мысль: «НЕТ! ТОЛЬКО НЕ СНОВА!» — ПИТЕР! — его собственный крик прозвучал для него чужим. Он рванулся вперёд, отталкивая прохожих. Его тело, ослабленное месяцами недосыпа, голодания и самоповреждений, двинулось с нечеловеческой скоростью, которую он так тщательно скрывал. Он успел. Он оказался между Питером и дулом оружия в последнее возможное мгновение. Сильный толчок отбросил Питера на землю, а в грудь Рене вонзилась ослепительная, жгущая волна боли. Это была не просто пуля. Это был сгусток энергии, удар током, парализующий нервную систему. Она прошла насквозь, чуть ниже ключицы, не задев жизненно важных органов, но урон, который она нанесла его истощённому телу, был катастрофическим. Будь он здоров и полон сил, его регенерация справилась бы с этим. Но его организм, привыкший к постоянным ранам и боли, уже выработал рефлекс – не исцелять, а существовать через страдание. Регенерация безвольно отступила перед шоком. Он почувствовал, как воздух вышибает из лёгких. Он начал задыхаться, не от повреждений, а от невероятной, удушающей силы боли, сжимающей его грудь. Мир поплыл перед глазами. Рене медленно, почти грациозно, начал падать на спину. Он не слышал оглушительного рева улицы, не видел, как бандиты, воспользовавшись шоком Паука, стали отступать. Он видел лишь лицо брата. Питер, поднявшись на колени, застыл с гримасой ужаса. Его маска не могла скрыть отчаянный, раздирающий душу крик: — РЕНЕ! Но Рене уже не слышал. Его взгляд, теряющий фокус, скользнул выше. И он увидел это. Алое пятно, рассекающее воздух с невероятной скоростью. Плащ Левитации. Он летел к нему, как посланник надежды. А следом, из только что распахнувшегося портала, выбегали Вонг и Стрэндж. Их лица были искажены шоком и концентрацией. Для Рене это зрелище смешалось с галлюцинациями. Внутренняя боль, та, что он носил в себе все эти месяцы, вырвалась наружу вместе с физической агонией. Он увидел не просто Вонга и Стрэнджа. Он увидел всех, кого не смог спасти в той, прошлой жизни. Тени, лица, голоса… они окружили его, безмолвно вопрошая. Собрав последние капли сил, он прошептал, и его шёпот был полон такой вселенской скорби и вины, что кровь стыла в жилах: — Простите… что… не смог… вас… всех… спасти… Прости… те……. Его сознание погасло. Он погрузился в бездну, не чувствуя ничего, кроме странного облегчения: брат был спасён. В этот миг Плащ, наконец, долетел до него и мягко, но настойчиственно подхватил его падающую голову, не давая ей грузно удариться о мостовую. В следующее мгновение рядом оказались Вонг и Стрэндж. — Глупый, отчаянный мальчишка, — сквозь зубы прошипел Стрэндж, но в его голосе не было и тени прежней холодности. Были лишь ужас и яростная решимость. Его пальцы уже вырисовывали в воздухе сложные диагностические символы, сканируя рану. Вонг, не теряя ни секунды, опустился на колени, его руки засветились тёплым золотистым светом целительной магии. — Пуля не простая, — отрывисто бросил Стрэндж, анализируя данные. — Энергетический заряд. Организм ослаблен до критической отметки. Регенерация… подавлена. Вонг, стабилизируй нервную систему! Вонг молча кивнул, его лицо было напряжённым. Он видел не только страшную рану на груди. Он видел искажённое болью, мертвенно-бледное лицо юноши, его исхудавшее тело, и ему снова вспомнились те самые шрамы под рукавами. Теперь всё складывалось в ужасающую картину. Питер, всё ещё дрожа от шока, подполз ближе. —Он… он будет жив? — его голос дрожал. — Он будет, — твёрдо сказал Вонг, хотя в его глазах читалась тревога. — Но ему нужна помощь Санктума. Сейчас. Стрэндж уже открывал портал прямо посреди улицы, игнорируя изумлённые взгляды начинающих собираться зевак. Вместе они, с помощью Плаща, бережно подняли бесчувственное тело Рене и перенесли его через искрящийся овал обратно в сердце магической цитадели. А на мостовой осталась лишь небольшая лужица крови и потрёпанный, плачущий над ней Человек-паук, впервые осознавший, что его старший брат, тихий и спокойный Рене, носил в себе какую-то невыносимую тайну и готов был отдать за него жизнь. И последний шёпот брата – «простите, что не смог вас всех спасти» – эхом отзывался в его ушах, намекая на бездну горя, о которой он даже не подозревал.