Я буду твоим крылом

Буря закончилась; пыль еще не до конца осела, но уже не мешала дышать и не забивала глаза и нос. Кай не стал наслаждаться чудесным видом с края каньона, сбоку от которого находилось их убежище, а поймал за ворот рослого Эрика и притянул к себе, заставив нагнуться. — А теперь я покажу тебе кое-что, покажу быстро, потому что у меня зудит под горлом паранойя и кажется, что скоро наступит пиздец, и нам потребуется все, что у нас есть. Все, что есть у тебя, — синтет сощурился, глядя в испуганные голубые глаза. — Ты привык держать себя в рамках, я помню это, я помню, как ты относился к границам, и знаю, что ничего не изменилось. Такие как мы ментально не меняются, но кое-что я могу сделать. Я не буду ломать, я просто твои границы расширю. Кай привстал на цыпочки и замкнул поцелуй, вываливая на Бентинка короткие, но исключительно насыщенные три месяца учебки из самого начала своей жизни, опыт того времени, когда создатели испытывали новые модели и искали у синтетов границы возможного. Эрик вскрикнул и хотел было оттолкнуть Серого но оттолкнулся сам. Кай, пусть такой невысокий и худой как сейчас, стоял словно вкопанный, а вот Эрик неловко попятился и сел на задницу.

***

Буря закончилась — к общей радости. Больше всех остальных окончанию стихийного бедствия возрадовался Терренс: он все еще плохо переносил заточение в подземном бункере, и пусть некоторая адаптация все же произошла — по крайней мере он уже не так остро воспринимал вынужденное затворничество, как в первые дни, когда любовники только укрылись под землей, — но ему все еще было тяжело, пусть он и взял себя в руки — или отдался в любящие руки Марка и Кая. Так, когда его поддерживали двое самых дорогих людей, переносить необходимость постоянного нахождения пусть не в четырех, но все же в запертых стенах, стало гораздо легче. Терри едва ли не закричал, когда они вдвоем с Марком поднялись на поверхность Марса вслед за парочкой метаморфов. Грудь теснило от восторга — здесь, наверху, было много света, ветра, сухого теплого воздуха. Не такого горячего, как на родной Этне, но Терренс Гордон пил этот воздух так, что едва не захлебывался. Марк же думал лишь об одном: вот бы в небо. — Поднимайся, — Кай подошел и подал руку, — это всего лишь курс молодого бойца, щас я и Марка им награжу, а потом будем прыгать с обрыва. — С тобой — хоть в пропасть бездонную, — Марк не столько услышал слова синтета, сколько почувствовал то, о чем говорил Кай. Эта связь… Казалось непривычным общаться вот так вот, не раскрывая рта, но в том, чтобы слышать то, о чем думает родной человек, было что-то такое… Что-то очень теплое, и очень… Веселое — похоже на пузырьки в бокале шампанского — радостно, празднично, игриво. Он подошел к синтету, обнимая со спины и заставляя откинуть светлую макушку себе на плечо. — Давай полетаем немного, мой нежный. — Марк, пожалуйста, соберись. Я говно учитель, и тебе сейчас придется это на себе прочувствовать, — Кай потянулся к губам Миллера, и тот с готовностью склонился к поцелую, но вместо нежного прикосновения отхватил точно такую же дозу тренировочной жести, как и Эрик, даже немного больше, поймав еще и выбраковки, после которых от изначальной партии в пятьдесят голов осталось всего двенадцать синтетов. Кайзер отшатнулся, разрывая поцелуй и удерживая Кая на расстоянии вытянутых рук. То, что показал ему синтет, казалось не просто страшным — это можно было бы назвать бесчеловечным, будь синтеты людьми. Но именно тот факт, что собратья Кая были выращены искусственно, и стало для Марка самым отвратительным, самым мерзким и… Грудь разрывало от бешенства — кем нужно быть, чтобы так издеваться над существами, которые не могут тебе ответить? Это как если бы жестокие ученики препарировали на уроке биологии лягушек — даже еще хуже. Такие как Кай — творения настолько совершенные, насколько же и бесправные. Именно в эту самую минуту Марк Миллер осознал всю важность, всю необходимость того, что задумал он с самого начала — освободить таких великолепных существ, как Кай, от ублюдков из МИК. — Почему они… — Марк вдруг закашлялся, как будто бы ему мало было воздуха. — Зачем они так? Наверняка, почти все, кто знали Кайзера, могли бы отозваться о нем, как о человеке жестоком — и тот был жесток в той мере, в какой это было необходимо. Но творить такое с беспомощными, бесправными людьми… Ладно, пусть не людьми, но… Они же живые, что ж вы за суки такие, раз творите подобное! — Мне жаль, родной, — прохрипел Марк, вновь прижимая к себе Кая и обнимая его крепко-крепко. — Мне так жаль… Я не позволю… Я все там к хуям разъебу, но не позволю им больше издеваться над тебе подобными. — Я показывал тебе не это, — Кай посмотрел на него снизу вверх, хмуря брови. — Прекрати меня жалеть. Они нас вывели, чтобы мы делали то, что не могут делать люди, выживали там, где человек умрет, видели такое и проходили в таких местах, о которых человек мог бы только мечтать. И именно это потребовало такого подхода. И не думай, что остальные это помнят. Я — особенный. Все дело в шоколаде, вот и все. Серый отступил на шаг, все еще глядя Миллеру в глаза. — Соберись и не думай о справедливости, ее не бывает. Думай об опыте, который ты получил, и если тебе будет так проще, то вспомни свои тренировки, после которых ты встать не мог, вспомни сломанные кости и разбитые руки. Тебе было больно, но это было нужно. И помимо прочего, у тебя остались от этого шрамы, тебе требовались медики, а я каждое утро был готов к новым свершениям. — Я мог в любой момент закончить тренировку, — возразил Марк. — Я мог оставить брата, уехать на другой конец Земли, спрятаться, потеряться… Оставить бизнес Курта, заняться наукой… Можно сколько угодно оправдывать меня тем, что я не имел выбора — это все чушь собачья. У человека всегда есть выбор. Дерьмовый, но выбор. У тебя выбора не было, родной. Он ласково провел тыльной стороной ладони по гладкой щеке Кая. — Я не тебя жалею. Я ненавижу тех, кто это сделал с тобой, вот и все. Но довольно. Если тебя это задевает, я прошу прощения. Если ты хочешь показать мне что-то еще — я готов. И Марк потянулся за поцелуем. Кай поцеловал его в нос. — Сосредоточься, — синтет улыбнулся и отступил, стягивая с себя кофту. — А теперь давайте попробуем стресс-тест, — он дико заулыбался, Эрик нервно сглотнул и стал тоже расстегивать рубашку. — Ты же не собираешься просто скидывать нас вниз? — Почему просто? — То есть прямо вот так брать и скидывать? — недоверчиво переспросил Марк и на всякий случай сделал пару шагов подальше от обрыва. — Я немного не так представлял себе это… То есть… Я думал, мы просто оттолкнемся и полетим… Эм… — Ты достаточно подкован в анатомии, чтобы продумать всю систему скелета, связок и сосудов? Чтобы сделать вот так? Кай повел плечами, у него на спине вздулись и лопнули наросты, выпустив пару крыльев, которые стали стремительно оперяться. По форме это напоминало крылья гигантского кондора. — Банк форм нужно собирать и нарабатывать, но кроме этого есть еще и инстинкты. Есть страх. И страх — это хорошо. Он заставляет делать то, чего ты за собой даже заподозрить не можешь. Марк прикрыл глаза, воспроизводя перед мысленным взором то, о чем говорил Кай. То, как был устроен человек. То, каким бы Миллер хотел видеть себя, будь у него крылья. Это было не так просто, как казалось, особенно Кайзеру, который, будучи человеком приземленным весьма, привык мыслить категориями физическими, нежели фантастическими. Так что он мог вообразить крылатого себя весьма условно. — Ну ладно, — тем не менее уверенно кивнул он. — Полетели, что ли? Его отвлек выкрик и возня, сопровождаемые взрывом хохота — ржал Гордон, наблюдавший, как Кай с разбегу влетел в живот Бентинка, обхватил его, несмотря на все сопротивления, крики и проклятия, протащил немного по песку и поднял в воздух, с каждым взмахом серых крыл поднимаясь все выше. Марк улыбнулся вслед за Терренсом — на громкий смех его все же не хватило: он живо представлял себе, как через несколько мгновений окажется на месте Эрика. Наблюдая, как Кай разжал руки, отпуская Бентинка в свободное падение, Кайзер почувствовал, как под ложечкой неприятно засосало — он стремился в небо всей душой, но одно дело взлетать, а другое — падать вниз камнем. Ну да не отступать же теперь, тем более когда он увидел, как из пропасти взмыла вверх стройная, сильная фигура — Эрик работал крыльями не так плавно и изящно, как Кай, но это был полет — самый настоящий, и Кайзер мечтал оказаться на месте своего нового знакомого. — Сука! — ругнулся Бентинк, но продолжил кружить, держась, впрочем, недалеко от земли. Внимание синтета переключилась на новообращенного. «С тобой как, понежнее или с места в карьер?» — Серый вытянулся и завис рядом, явно красуясь: синтет умудрялся висеть в воздухе, плавно поводя крыльями. «Щас будет самоудовлетворение», — не без сарказма произнес про себя Миллер и, разбежавшись, сиганул вниз, думая о том, что… Ну, не убьется же он в самом деле? Кайзер теперь вроде как бессмертный. — Самостоятельный, бля, — процедил Терренс, с тревогой взглянув на синтета. Он падал быстро. Камнем — буквально. Летел вниз кубарем, вряд ли этот полет можно было назвать красивым даже в самых смелых выражениях. А еще было страшно — несмотря на мысль о неспособности убиться о скалы, ужас все же сковал рассудок, и Марк, поддавшись страху, не смог представить себе в деталях, как именно обретет он крылья, как взмахнет ими, как задержит это безудержное падение и взмоет ввысь, поравняется с Каем, и они начнут парить над пропастью, удивляя Терренса и Эрика. В действительности же все было гораздо хуже — мгновения таяли, а Марк продолжал падать… И падать… И падать… И тут его будто резко рвануло вверх, по спине прокатилась волна боли от принявших нагрузку мышц, как бывает, когда с разгону за что-то цепляешься, чтобы остановиться. И падение сменило планирование на восходящих потоках. Инстинкт сработал. Но вовсе не так как у Бентинка: тело Кайзера избрало менее затратный путь, и от крестца к чудовищно усилившимся рукам потянулась складка кожистой перепонки, растянувшаяся между еще более удалившимся пальцами. Он чувствовал давление ветра на крыло, чувствовал, как скользит в плотном осязаемом потоке. Взмах — и Марк начал набирать высоту. Он поднимался над пропастью не вертикально прямо — скорее описывая широкие круги, привыкая к тому, как двигается теперь его новое тело. Миллеру до жути хотелось взглянуть на собственные крылья, и он повернул было голову, но тут же отвел взгляд, продолжая смотреть вперед и вверх — собственные крылья совсем не понравились ему: черные кожаные перепонки, они напоминали ему крыло летучей мыши, а более мерзких тварей, чем летучие мыши… Можно было представить — он несколько дней назад с удовольствием ел таких. Но все же это были крылья — самые настоящие, и Кайзер поднимался все выше и выше, пока, наконец, не показался над обрывом, сделал пару кругов почета, взлетев еще чуть повыше, и опустился на землю: несколько неуклюже, как будто не знал, как лучше сложить свои новые конечности. Физиономия его выражала абсолютное довольство и вроде как что-то похожее на гордость: он все-таки сделал это. Он полетел! — Круто, да? — по-мальчишески улыбнулся он Каю и Терренсу. — Круто, — Серый опустился на ноги и коснулся мягкой шерстки, покрывающей перепонку, — такие теплые. — Он заулыбался, на лице явственно было написано умиление. — Тогда встаем на крыло, прогуляемся немного; я возьму Амбера. Марку не нужно было предлагать дважды: полетать со своими близкими — разве это не то, о чем мечтал он с того самого момента, как Кай поднял его над землей, крепко удерживая в заботливых руках? Теперь он сам сможет обуздать ветер. Размахнувшись, Кайзер попытался оторваться от земли, но все, что ему удалось, это, нелепо подпрыгнув и на пару секунд зависнув в воздухе, вновь опуститься на ноги. Да что за блядство? Сосредоточившись, Марк вновь попытался взлететь, но тщетно: он бил крыльями с такой силой, что едва ли не выкручивал себе суставы, пытался подпрыгнуть повыше — и эти козлиные прыжки казались ему унизительными донельзя, ведь оба метаморфа поднимались в воздух плавно, Кай так и вовсе грациозно. А он? На что это похоже вообще? — Не могу… — сложил, наконец, крылья Кайзер, понимая, что прямо сейчас ничего у него не получится. — Надо опять падать… И он с сомнением взглянул в сторону обрыва. — Ты слишком много думаешь о том как это, рукокрылые обычно взлетают с прыжка или с разбега, и если ты не можешь подпрыгнуть, то найди местечко повыше. И мне кажется, что Эрик так и не приземлился как раз потому, что не понимает, что дальше делать, — объяснил Серый. —Доверься себе. Доверься себе… Легко было сказать… Не то, чтобы Марк не понимал, что именно ему нужно сделать, но понимание это не приводило ни к какому результату. Он последовал совету Кая и, найдя валун повыше, попытался взлететь с него, но и это не помогло — повиснув в воздухе на несколько секунд, Миллер снова приземлился на ноги. — Хреновый из меня летун, — пробурчал он, обижаясь как-то совсем по-детски. Мечта не давалась в руки. Поманив крылом, так и не позволила себя поймать, и Кайзер, понимая, что иначе как вновь нырнув с обрыва вниз, он не сможет взлететь, решил прекратить нелепые потуги. — Я посмотрю, как вы полетаете, ладно? — предложил он. — Ну, не получилось у меня с первого раза, ничего. Это же не последняя тренировка? Кай не ответил. Он задрал голову и проследил за полетом Бентинка. Теперь уже Марк видел, чувствовал, что Кай к нему обращается, хотя понять, что там происходит в разговоре, не мог. Чуткое — слишком чуткое теперь ухо Кайзера уловило звук, с каким ветер натыкается на препятствие, по земле пролетела крылатая тень, и Миллера подхватили подмышки, оторвав от земли. — Эрик, блядь! — вскрикнул Марк, понимая, кто его сцапал. Впрочем, он не стал развивать мысль, охваченный этим упоительным восторгом полета. Пусть не он сам, пусть так, подхваченный чужими сильными руками, но он оказался в небе, и теперь мог наблюдать окрестности свысока. И еще Кая. И Терри. Тех, без кого этот полет ему нахрен бы не уперся. — Не блядь, а честная давалка, утырок ты влюбленный! Бентинк швырнул Миллера вперед, перепонка снова развернулась, словно бы сама собой, и тот смог держаться в воздухе уже на собственных крыльях. Марк закричал бы — просто от того, как это было потрясающе: ловить ветер, замирать от восторга, глядя вниз, — и заорал бы, будь он лет на двадцать моложе. Но Кайзеру не позволительно было кричать вот так, захлебываясь удовольствием. Впрочем… Кайзер остался там, на Земле. — Каааааааааай! — все же не смог сдержать рвущихся наружу чувств этот новый, улучшенный, если можно так выразиться, Марк. — Теееееееееррррииииии! И столько в этом крике было любви. Столько искренней, неподдельной радости, что те двое, к кому он обращался, услышали бы это, даже если бы Марк прошептал их имена.