Трансатлантик

От звуков воды — шума океана, стука дождя, плеска моего тела в ванной — у меня начинает кружиться голова. Для этого нужно минут двадцать. Стоит только отвлечься от разговором, или музыки, и вода проникает мне в голову, топит мои барахтающиеся мысли. Когда я в тот раз сидел на палубе, то почувствовал это сильнее всего в жизни, хотя не первый раз плавал. Но только в этот у меня все перед глазами пошло кругом, так, что вставая с кресла, я чуть не рухнул, не в силах найти в пространстве свои ноги. Убегая от головокружения, я вернулся к себе в каюту. Все-таки было хорошо, что я не взял самый дешевый «палубный» билет. Мой сосед был все тот же, и лежал все там же, приняв томную, созерцающую позу — хотя толком созерцать в нашей каюте было нечего. Кровати, два маленьких стола, откидывающиеся у стенки, и хитро выдвигающиеся стулья. Все обшито белыми эмалированными листами, так что казалось, что я живу внутри перевернутой ванны. Я деланно похлопал его по плечу. Вряд ли бы у нас завязалась искренняя дружба. Уже сразу я перестал называть его по имени, только «сосед». — Я обрадую вас тем, что вам вообще не придется выходить. Если нужно, вас здесь осмотрит врач, — когда я начинал придумывать, мне было сложно остановиться, — Он тоже немец, едет вместе с нами. — Слава Богу. Нет, врач не нужен. Я и так все про себя знаю. Ответ принес мне облегчение, потому что достать врача я бы не смог. Почему я унаследовал от мамы именно тягу врать без повода, я не знаю — у нее были и куда более привлекательные навыки, но ни петь, ни рисовать я оказался не способен. Из ее причудливых рассказов выстроилось мое детство с рождения лет примерно до семи. Далее у меня появилась собственная память. Она любила разные небылицы: — Ты родилась с волосами и зубами. Сразу меня укусила, как волчонок, — воображение добавляло моему новорожденному лицу красные десна и волосатые звериные уши. Этого маленького зверя мама сразу понесла к гадалке, которая гадала на камнях, поправ и исламского и христианского бога. Камни показали, что меня ждет два больших события в жизни, а когда настанет третье, я умру. Расклад два на три никогда не менялся, но сами события подгонялись к случаю. Иногда это было землетрясение и свадьба, иногда одно событие мама забывала, а вторым оказывалась болезнь — обычно, когда я перегревался на солнце. Зачатки критического восприятия у меня появились очень рано, и я начал укорять ей, что она каждый раз говорила по-разному. На такие укоры мама без обиды качала головой. — Я что, учебник, чтобы со мной спорить? Я просто рассказываю тебе интересную историю. Кажется, именно эта фраза навсегда привила мне легкомысленное отношение к истине. Мой сосед с демонстрируемым усилием залез в саквояж — он лежал у него под кроватью — и достал оттуда книгу. Я рассеянно посмотрел на него. — Скажите, вы часто думаете про свое детство? Он отложил книгу в сторону: — Все чаще. Чем больше я взрослею, тем чаще туда возвращаюсь. — Могу я узнать, почему? — Это потерянный рай. Там ищешь то, что потерял. Для меня детство кончилось с началом войны, и больше я никогда не был, как прежде. Он закрыл лицо тыльной стороной ладони, а потом оборонил руку с книгой вниз, как мертвый Марат на картине Луи Давида. Я пожал плечами. — Понятно. Ответных вопросов он мне не задавал. Мне было бы трудно с ними. Показывая, что не хочу продолжать диалог, я сел на кровать и отвернулся к окну. Был ли у меня этот рай? И если нет — то что я тогда потерял почти десять лет назад, когда мое детство так быстро и так противоестественно закончилось? Хотя довольно с меня демагогии. Я давно понял, что ответов на эти вопросы не найду. Я помню, что появление отчима в мои десять лет наложило на мою жизнь неприятную тень. Не потому что он был злым человеком — я уже говорил, что вообще не знаю, каким он был. А потому что моя мама внезапно начала ему угождать. Когда мы переехали в Голландию, у меня совсем не было подруг — и из-за моего незнания голландского я могла общаться только с мамой и отчимом. Даже с прислугой мне приходилось ограничиваться жестами. Однако, учить голландский я не торопилась. Мысль о голландской школе вообще вызывала у меня ужас. Голландцы казались мне злыми и отталкивающими. Предложение отдать меня в Прагенс исходило именно от отчима. Он долго оттягивал упоминание о том, что это школа-интернат, а когда сказал — сразу попытался старательно это пригладить. Но я уже была в слезах, полная ужаса от мысли, что меня туда заберут. Я ждала, что мама воспротивится ему, потому что она не может тоже хотеть меня отдать — все, что я о ней знала этому противоречило. Но она только кивала, и к моему ужасу добавила, что во всех приличных семьях так делают. Каких приличных семьях? Я до сих пор не понимаю, что вызвало в ней эту метаморфозу. Годом ранее она никогда бы так не сказала. Что такое школа-интернат я представлял из книг про Джейн Эйр и Эрика Уильямса, в которых интернат приравнивался то ли к тюрьме, то ли к сиротскому приюту. Как любой ребенок без дела я много читала — до того, как моя мама превратилась в прислужницу отчима, она научила меня читать и писать (а еще географии и разным другим интересным вещам, вроде того, как делать бикфордов шнур). Она же и дала мне новую для меня книгу про интернат для девочек. Видимо, старалась воздействовать на меня через привычные мне вещи. Книга принадлежала к категории сентиментальных романов, которые она сама всегда презирала. В отличие от других книг, там воспевались школьные порядки, все воспитательницы были добры, все девочки называли друг друга только «душечка», и кланялись. Я тогда не знала слова пропаганда, но я почти додумалась до его значения. Это было противное предательство. Ни слову из книги я не поверила, убедившись, что в интернате еще хуже, чем я думаю. Иначе его бы его так не назвали. Поступать я должна была в сентябре, когда мне как раз исполнилось бы десять лет — а о своей судьбе я узнала в марте. До последнего дня я пыталась саботировать свой отъезд. Часами я стояла у открытого окна, ожидая, пока меня продует. Углем я рисовала болезненные круги под глазами. Для изучения немецкого ко мне каждый день приходил репетитор, я прибегала к маме, и жаловалась, что он меня обижает, и мне нужен новый. Мне казалось, что если я не буду учить немецкий, меня никуда не отправят. Конечно, это привело только к тому, что я плохо его выучила. Ничего не вышло. В Прагенс меня привез отчим. Я была страшно зла и обиженна на маму за ее предательство, страшнее всего было, что оно оказалось длительным. Я была готова простить ее в любой момент, если бы она снова стала такой, как прежде. Но она не стала. То, что она со мной не поехала еще больше утвердило мое мнение — она больше не на моей стороне, она меня бросила, я теперь сиротка. От этого ужасного слова мне становилось очень жалко себя, жалко и страшно — и от этого меня бросало в слезы. Все время, пока мы ехали в Швейцарию, пересаживаясь между разными поездами, я без стеснения рыдала. На меня смотрели, люди заглядывали в купе, но я никак не могла перестать. Я не понимала, что я такого сделала? Я была уже согласна пойти в обычную голландскую школу, да куда угодно. Но никто моим слезам не внемлил. У ворот Прагенса — это были огромные чугунные ворота в кирпичном заборе, в тупике горной дороги — собралась огромная масса из людей, лошадей и машин, которые все еще были в новинку. Только рассматривание машин могло меня отвлечь. Всех запускали по очереди, очередь продвигалась медленно, и ожидание растягивалось навечно. Девочка заходила одна, ее сопровождающие оставались там — за забором. Вещи тоже просили оставить, повторяя одну и ту же фразу, что они здесь не понадобятся. От нее меня бросило в дрожь. Ужасный конвеер — мои панические мысли подогревало то, что Прагенс был на возвышении, и подсмотреть, что происходило внутри было невозможно. Почти всех девочек привели мамы. Я отчаянно искала в толпе таких же как и я сироток, но мне попадались в лучшем случае только девочки в сопровождении гувернанток. Я старалась смотреть на машины до самого конца, даже забыв попрощаться с отчимом, пока меня не затянули в эти проклятые ворота и не спросили: — Фройляйн Джуно Макрамано? Сначала от испуга я закачала головой, но потом робко кивнула. Поправить ошибку было бы смелостью, на которую я никак не могла решиться. Разница между миром за воротами и миром внутри них оказалась огромной. Там был шум и грязь, слезы расставания, растаскивали гору ненужных чемоданов. Здесь все стояли строем по двое. Летняя тишина. Подстриженная трава, за деревьями дорожка к аккуратному двухэтажному зданию. Мимо нас проходит воспитательница в длинном коричневом платье — по сравнению со мной огромная, под стать горным пикам. Она проводила непонятные мне манипуляции: сначала поделила всех выстроившихся девочек на две колонны, потом из них выхватывала тех, кто ниже, и ставила вперед, а тех, кто выше — назад. Я оказалась в последнем ряду такой ростовой цепочки. На мне цепочка размыкалась. Не было второй, пока последней не зашла Фрида. Следуя ростовому порядку она отправилась ко мне. У нее был совсем не такой вид как у меня. Страшно представить, но она улыбалась. Пока все молчали, она наклонилась ко мне: — Привет, как тебя зовут? — она больно толкнула меня локтем, — Чего ты так боишься? — Я почти не знаю немецкий. — Давай я буду с тобой по-французски, — она что-то сказала на французском, но я покачала головой. — Французский я тоже не знаю — На каком языке ты тогда разговариваешь? — На английском. Еще на арабском. — Ух ты. Скажи что-нибудь. Скажи «лопата», — мне с трудом (в основном из-за сложностей с немецким) удалось назвать «яруф», потом я вспоминала бочку, голову и другие слова, все по ее мнению очень смешные,— Смотри, я выше тебя, — у нее это был большой повод для гордости, — А тебя можно называть Юно? Это сигареты есть такие. А ты куришь? Мне брат давал курить. От постоянной болтовни мне стало легко и не страшно, я кивала, даже когда не понимала. Тюремные видения оставили меня, в тюрьме такие разговоры не ведут. К ним меня вернула воспитательница. Со спины она подошла ко мне и дернула меня за рукав, как выбившийся из прически локон, потом отошла на пару шагов, посмотреть, ровно ли стоит строй. — Поровнее. А ты не болтай. Соблюдайте порядок. Привыкайте, что вы не дома. О, как я не люблю порядок. В официальной обстановке его всегда выражали словом Ordnung, которое падало на меня как бетонная плита. Иногда воспитательницы, в основном коренные швейцарки, забывались и говорили слово Ornig, которое в сравнении звучало очень нелепо. Поэтому швейцарский немецкий в Прагенсе не поощрялся. Несмотря на международное позерство, Прагенс был практически полностью немецкоязычной школой. Даже оценки ставились по немецкой системе, где 1 означало «отлично», а 5 «очень плохо». Конечно, у нас были уроки французского, и уроки английского (которые я любила за дармовые единички), и естественные науки у нас вел на английском приглашенный из Лондона профессор, которого половина секции не понимала. Остальное же было по-немецки. Немецкий стал моим главным кошмаром. В первый день я шла и отовсюду слышала: немецкий, немецкий, пытаясь понять, о чем говорят. Наверное, смеются надо мной. Строем нас отвели в комнату на двадцать человек, в которой нам предстояло провести два ближайших года. Обстановка выглядела жалко, кровати стояли практически впритык друг к другу, разделенные только маленькими тумбочками. В тумбочке мог лежать разрешенный директрисой набор вещей, из которых: расческа, иголка с ниткой, платки, очки, тетради. Учебники мы оставляли в классе. Нам сказали занимать места и переодеваться — воспитательница подошла к каждой и дала нам комплект формы из коричневой юбки, рубашки и передника. Стараясь никому не мешать, я заняла место в углу, и быстро натянула на себя форму, прямо поверх старой блузки. Потом произошла какая-то заминка и мы остались в спальне без дела — сразу же в других углах спальни начались разговоры, и до того разделенные девочки стали стягиваться в группы. Стоя в углу, с напряженным в гримасе равнодушия лицом, я пыталась дать характеристику этим незнакомым девочкам — все получались какие-то гадкие. Эта толстая простушка, потому что громче всех смеется. Эта наглая, наверняка сплетничает у всех за спиной. Это зануда, которая про все потом расскажет учителям. Как я потом узнала, мои характеристики были не очень и точные. Фрида я характеризовать не могла, потому что была ей благодарна. Я смотрела на нее исподтишка, пока она переговаривалась с остальными, надеясь, что она заметит мой знак и снова подойдет со мной заговорить. Я стояла, слушая их разговоры, минут десять, пока мне становилось все грустнее и грустнее. У меня начали дрожать губы и совсем в полном отчаянии, я уставилась прямо ей в глаза. Наконец-то она оторвалась от других девочек, и подошла ко мне — они засеменила за ней, как голуби. — Ты чего, Джуно? Пойдем с нами на улицу. Со стыдом я заметила, что сейчас снова расплачусь. Пытаясь это скрыть, я начала быстро моргать и пробормотала: — Не хочу здесь быть. Она почти прижалась к моему уху: — Я тоже. Ни на какую улицу мы не пошли, потому что подошла воспитательница и отвела нас куда надо сама — ходить без взрослых нам было не положено. Вот так произошло мое знакомство с Фридой Леманн. Когда я погружаюсь в размышления, то чувствую, что плыву против течения. Стоит мне подумать о чем-то новом, меня опять откидывает назад в воспоминания и я вспоминаю, вспоминаю, пока не устану и мои мысли не потеряют всякие черты. Это не радует меня, потому что это, в основном, неприятные воспоминания, но зато из-за многократных повторений я досконально помню все, что со мной происходило. За окном начало заходить солнце, я сидел на кровати и наблюдал, как наша перевернутая ванна окрашивается в рыже-красные тона. Мой сосед, до того бледный тоже покрылся этой краской, что придало ему более жизнерадостный вид. В руках он держал зелено-золотистую книгу. Наверняка стихи — я сразу подумал, что наверняка готические, но решил из вежливости спросить: — Что вы читаете? Он вздохнул: — Поразительно, насколько мы похожи. Я только сейчас это понимаю,— он уставился в свою книжку и зачитал мне, — Мною ты был жив, а убив меня, взгляни на этот облик, ведь это ты, ты бесповоротно погубил самого себя. Я понял, что он достал книжку только для этой цитаты и терпеливо ждал, пока я, наконец, проявлю интерес. На мой вопрос он так и не ответил, но из обложки я узнал, что это Эдгар По. Я почувствовал легкий интерес: — Можете считать меня своим двойником. В исламе это называется «карин», приставленный джинн. — Судьба двойников обычно каким-то образом связана. Обычно трагически. Снова я посмотрел на него и моя рациональная натура на секунду растворилась, раскрыв древние страхи. Он не был моим единокровным братом, но мог бы быть близнецом. В копии моего лица, смотревшей на меня, и двигавшемся не под стать моей воле действительно было что-то зловещее и трагическое. Тут будто меня дернули за веревку и я поднялся с кровати. Чудовищная мысль, не обличенная еще в слова, но уже заставившая представиться его именем, посетила меня снова. Как можно спокойнее сказал: — Я слышал от алжирцев про близнецов, что если смерть не сможет различить их, то они будут жить вечно. Народная мудрость его заинтересовала — хотя я сам ее придумал. — Думаете, я не умру? Я старался подбирать слова поаккуратнее, чтобы слишком не растормошить его чувствительную душу: — Мне не хотелось бы способствовать вашей смерти. Может быть, нам с вами удастся обмануть судьбу, если мы станем неотличимы друг от друга, — потом я занес палец вверх, — Исламскому мистицизму тысячи лет, что-то он все же понимает. Взволнованный, он закивал головой, выкатив экстатические глаза. Для верности я продолжил говорить ему про мистику. Оккультизм привлекает людей легковерных и ведомых, даже если они не дадут обсчитать себя на рынке, они на слово верят всем своим идейным товарищам. Мы условились, что я поменяю прическу, чтобы стать больше на него похожим, и возьму его костюм — он должен был мне подойти. Уговор мы скрепили рукопожатием. У меня была идея смешать капли крови, но это было бы слишком нелепо. Исламский мистик Джуно Макнамара пошел стричься. Только в ванной я позволил себе тихо засмеяться, я смеялся и трясся от страха. Первый шаг в сторону моей чудовищной идеи был сделан. Я думал, что с каждым следующим повернуть назад будет все труднее.