Трансатлантик

Когда следующим утром я поднялся на верхнюю палубу, то обнаружил, что она практически пуста. Резко похолодало, и задул сильный ветер. Стоя под его холодными порывами, я удовольствием отметил, что мне наконец-то не лезут в лицо волосы. Вряд ли из меня бы получился хороший парикмахер, но в тот раз я постарался. Завтрак я пропустил, потому что проспал: весь вечер я слушал оккультные речи моего соседа, то подогревая его, то наоборот отвлекая вопросами про биографию и увлечения. Без удивления я узнал, что он ведет дневники, что почувствовал желание умереть еще во время пребывания на западном фронте и теперь оно его не отпускает, что он при этом очень боится смерти и не готов к ней, что он мечтает съездить в Индию к индийскому брахману по имени Нараян, и так далее, и так далее… Правда, вытянуть из него, к какой партии он принадлежит я так и не смог. Это оказалось моим единственным разочарованием. Попасть в гостиную первого класса оказалось несложно, я просто последовал за длинным мужчиной, который стоял рядом со мной на палубе, и меня пропустили, даже не став ничего спрашивать. Хотя я уже был готов сказать, что ищу Фриду Леманн. Она действительно сидела там, за столиком — видимо, находиться на виду ей нравилось больше, чем в одиночестве, даже когда она ни с кем не разговаривала. У нее на коленях лежал цветной журнал, но я не стал спрашивать, какой — мне уже надоел этот вопрос. Увидев меня, она бодро помахала мне рукой. Когда я подошел ближе, мы снова пожали руки, и она повертела головой, оглядывая меня: — У вас новая прическа? — Я решил, что у меня был неподобающий вид. — Так вам гораздо больше идет. Вы были похожи на какого-то дикаря. Это было удивительное сравнение. Сам я считал длинные волосы последней зацепкой, по которой меня можно было бы причислить к женскому полу. Я улыбнулся: — По крайней мере, на благородного дикаря? — Вы могли бы быть сыном вождя. — Сочту за комплимент, — хотя я и думал, что вжился в роль, по-настоящему я понятия не имел, о чем должен с ней разговаривать, поэтому бесцельно перебирал слова и темы в голове, — Вы едете одна? — Да. Мне очень скучно. Еще даже одного дня не прошло, я уже вся измаялась. — Готов вас развлечь. — Расскажите мне о себе. А потом расскажу я. Я постарался презентовать себя без лишних подробностей: — Я всего-то обычный солдат, который не смог найти место после конца войны. Один из миллионов, — я подумал, что мне надо получше узнать биографию соседа, перед тем как начинать такие разговоры, — Из-за армии я так и не получил образования, а теперь мне уже незачем. Фрида внезапно посерьезнела — Мой брат там был. Представляете, он десять дней не дотянул до одиннадцатого ноября. Мне всегда были тягостны такие разговоры. Хотя удивительно, что многие немцы не в силах произнести слова «перемирие» или «капитуляция» и начинают ссылаться на голые даты. Я посмотрел наверх, видимо, в поисках божественной милости для усопшего: — Мне жаль. Меня и самого спасло только то, что я был комиссован по ранению. — Да, слишком много людей отдали свою жизнь непонятно за что. Вы курите? — я покачал головой, я действительно тогда не курил, и она достала одну сигарету себе, — Я курю с десяти лет, меня брат к этому приучил, — она посмотрела в пол, — Тот, который погиб. Я кивнул, и только потом сделал вид, что удивлен. Ее привычка курить стала мне известна еще в первые дни учебы в Прагенсе. Не могло быть, чтобы она, такая же маленькая как я, курила. Курили только взрослые: еще и обычно только мужчины. Это возносило ее на небывалый уровень. Ей удавалось это делать так ловко, что никто не замечал. У нее было несколько хитрых тайников, основной был в классе внутри стула, другой — под паркетом в спальне. Даже наши главные стукачки — Эрна и Лиза — никогда не доносили на нее. Мне следует сделать небольшое отступление про ценности, которые почитались в Прагенсе, и которые мы унаследовали у целой лестницы старших учениц. Эти ценности передавались практически без слов, потому что младшие и старшие ступени всегда были разделены, но их каким-то образом не избежала ни одна из нас. Если Прагенс все еще существует — я уверен, что там ценится все то же самое. Первой, и главной, в треугольнике добродетелей Прагенса была порядочность — а проще говоря, умение держать рот на замке и не стучать. Эта добродетель была контрой к основной официальной идее Прагенса о коллективной ответственности. Нам всеми способами пытались привить доносительство и дисциплину. Каждая должна была отвечать за каждую: если у одной девочки был грязный передник или не заправлена кровать, мораль читали всем. Если в классе находили спрятанный журнальчик, или кому-то из учителей подбрасывали оскорбительную записку — и никто в этом не признавался — наказывали всю секцию. Это должно было воспитать в нас исключительно высокоморальный тип личности и толкать к самостоятельному признанию своих ошибок. В реальности это приводило к противоположному результату. Порядочным считалось ни в коем случае не жаловаться воспитательницам, даже если тебя обижали, или у тебя украли. Особым блеском было взять чужую вину на себя, чтобы не подставлять всю секцию под удар. Девочек, которые боялись наказания, считали трусихами (их называли «дезертирши»). Прозвища для девочек, которые доносили специально, я перечислять не буду, но они считались чем-то вроде смертельного оскорбления. Другими двумя добродетелями были спорт и красота. О красоте, впрочем, стоит поговорить отдельно — девочек из первой ступеньки она еще не особо занимала. Но вот спорт… Летом теннис, бег, плавание. Зимой лыжи и коньки. В любое время года гимнастика. Была даже гребля. Удивительно, как во время, когда о женском спорте никто не думал, Прагенс умудрился так выстраивать вокруг него нашу жизнь. Несмотря на обширную программу, включавшую философию, естественные и точные науки, ничуть не уступавшую лучшим гимназиям для мальчиков, в Прагенсе царили антиинтеллектуальные настроения. Быть умной, конечно, было здорово — но не почетно. А вот выигрывать в бесчисленных соревнованиях означало стать объектом уважения и подражания. Большинство в нашей секции — всего нас было двадцать — добродетелями не отличались. Были порядочные — среди них я назову Луизу (Лулу) фон Гледен, девочку с неизменно резким взглядом и вороньим голосом, очень говорливую, но с отсутствующим чувством юмора. Были спортсменки: Грета Марли и русская девочка Катерина, дочка великого князя. К ним очень быстро присоединилась и я, в первом же общем забеге финишировав второй. Были отдельные таланты, которые умели хорошо петь, или танцевать, и за это им прощали другие слабости. Но одновременно всеми добродетелями обладала только она — Фрида. Вокруг нее быстро собралась стайка почитательниц, потому что с ней всегда было весело, и она умела постоять за себя и за других. Она быстро приучила к этому и остальных. Девочек, посягавших на доносительство она больно щипала и толкала, пока не отбила у большинства хоть какое-то желание стучать. К тому же, у нее очень хорошо получалось играть в теннис. Поначалу игра с ней была моим любимым занятием, мы старались начать партию попозже, чтобы остаться после звонка «доигрывать» — это была законная причина задерживаться, воспитанниц старались не отвлекать от спорта. Я гордилась, что мы дружим — с самого начала она ко мне прониклась и с тех пор я была у нее чем-то вроде оруженосца. Она не хочет танцевать полонез и скандалит — я скандалю вслед за ней. Она быстро зашивает порванное в детской возне платье — я подаю нитки. Много раз она предлагала мне курить, но я всегда отказывалась. Это было только для нее, для нашей королевы, а мне как оруженосцу было не положено. Поэтому когда ее тайник под доской обнаружили, у меня не было сомнений, что делать. По-видимому, это случилось прямо пока мы гуляли перед обедом — это была обязательная часть распорядка, гуляли мы в и дождь и в снег. К нам тогда была приставлена фрау Рунд — у воспитательниц происходила периодическая ротация, поэтому мы всех их знали, но ни к кому не привыкали. К ней посереди прогулки подошла другая воспитательница, и она отошла, оставив нас с соседней секцией (как я потом узнала — посовещаться с директрисой). Ее не было минут двадцать, и мы уже начали шептаться, что что-то случилось. Потом она вернулась, чтобы собрать нас в круг возле себя. Своим громким строгим голосом она загудела: — Чьи это сигареты? Признавайтесь немедленно. Я сразу вышла из круга. — Это мои, фрау Рунд. — Ладно, — она оглядела мне сверху вниз, — Поговорим позже. Сейчас все быстро на обед. Ладно? Этого не могло быть. Все зашептались. Это была невиданная милость. За такой проступок, наверное, могли заставить есть стоя целый месяц, или идти переписывать все учебники — какое еще наказание мог придумать наивный мозг первогодок. Меня поздравляли, что все легко обошлось. Фрида похлопала меня по спине — спасибо. Но я не отвечала. Я почувствовала, что ничего еще не кончилось. Когда нас привели в столовую — а обедали все вместе, и младшие, и старшие — фрау Рунд встала со стола для воспитательниц и подошла к двери столовой. Дважды она хлопнула в ладоши, привлекая к себе внимание. Младшие замолчали. Старшие начали тихо переговариваться. Жестом она подозвала меня к себе. Я нехотя и осторожно вышла. Она спросила у меня: — Вы — фройлян Макнамара? — Да, — это было нагнетание, потому что она и так знала. Она снова хлопнула в ладоши, невыносимо громко. — Девушки, я хочу сделать перед вами важное объявление. Фройляйн Макнамара курит. Это так? — Да, фрау Рунд. — Объясните воспитанницам, зачем вы курите? Ну же, у вас что, язык отсох? Сотня пар глаз смотрела на меня. У меня задрожала что-то в горле, и я неуверенно запнулась: — Я не знаю, фрау Рунд. — Я вам объясню. Вы курите, потому что хотите побыстрее стать старой и уродливой. Или потому что вы любите, когда вас считают неотесанной фабричной дурочкой? Молчите? Глаза впивались в меня. Я почувствовала, что мне придется отвечать. — Я… неотесанная фабричная дурочка. Раздался всеобщий смех, особенно подогреваемый выпускницами. Мне казалось, что я сейчас оглохну — а может, вдобавок и ослепну. — Что же вы делаете в нашем лицее? Может быть вам кто-то дал эти сигареты? Может, кто-то из старших? — Нет, фрау Рунд. Последовал еще один круг допроса, где она разными путями допытывала, откуда у меня сигареты и кто из девочек со мной курит — а я только повторяла, что принесла сама, и никому их не показывала. Наконец, она вынесла вердикт: — Вы лишаетесь права на каникулы. Я запрещаю девушкам разговаривать с вами эту неделю. Ваша секция будет оставаться после уроков мыть классы, пока их не отпустит госпожа директор, — она грозно подняла палец над моей головой, — И чтобы больше никогда! Вы позорите наш лицей. На этом сеанс унижения кончился. По столовой пронесся шепот, смешки, девочки прикладывали пальцы ко рту, делая вид, что курят. Доела я за столом для воспитательниц. Все время, пока меня допрашивали, я смотрела на Фриду, а Фрида так же неотрывно смотрела на меня — и я не могла понять, была в ее взгляде мольба, или страх за меня. Гулять мне теперь было толком нельзя, меня все время прогулки держала за руку воспитательница — а ведь прогулки в саду были единственным временем, когда мы были условно свободны. Было еще время для самостоятельных занятий, когда можно было за хорошее поведение пойти в библиотеку, но мне теперь это тоже было не положено. За ужином меня вернули в общий строй, и Фрида села рядом со мной. Она дождалась, пока воспитательница отвлечется — это была все та же, что наказала меня, и весь ужин она смотрела на меня как коршун на мышь. Но Фрида отличалась большей смелостью, чем я. Она наклонилась ко мне: — Не бойся, я буду с тобой разговаривать. — Спасибо. — Это тебе спасибо. Чего на тебя нашло? Тебя же исключат. Не нужно ради меня так убиваться. — Ну и пускай исключат. Мне здесь все равно не нравится. Она посмотрела на меня: — Мы подруги навсегда. Если нас исключат, то только вместе. Поклянись мне. С гордостью я протянула ей мизинец под столом: — Навсегда. Воспитательница снова вернулась к нам и она мгновенно вытянулась: одна рука вдоль туловища, голова строго вперед, другая рука держит ложку у рта. Не важно, она сидела или стояла, она всегда вытягивалась вверх, как будто пытаясь подпереть лбом балку на потолке. Это было забавное зрелище. Так же вытягиваясь, Фрида снова сидела напротив меня. Морской ветер задувал в открытое окно и на столе шевелился ее журнал. — У меня столько было проблем из-за курения в школе, — она вздохнула, — И даже у моей подруги из-за меня, — она сделала виноватое лицо. У нее все еще оставался грустный потерянный вид, хотя она улыбалась мне. Удивительно, что она уже второй раз меня назвала, первый — своим знакомым, теперь так. Я улыбнулся ей в ответ: — Но вы не оставили эту пагубную привычку? — Никогда. Пусть меня так положат в гроб. — А я вот никогда не курил. — Не хотите испытывать на себе привыкание? — Не поэтому. Это запрещает «Бхават-Гита». Она заглянула в свой журнал, как будто там была и «Бхават-Гита» и вся «Махабхарата», а потом подняла на меня любопытный взгляд. Когда ей было интересно, она всегда щурилась: — Что это такое? — Индийское учение, которое индусам даровал Кришна. — Сейчас все увлечены оккультизмом, — она фыркнула, — Мне это непонятно. Я, знаете, человек рациональный, — она снова сощурилась в мою сторону, — А вы что, марксист-оккультист? — Просто я увлекаюсь Востоком. А что, будь это действительно так, что бы вы сделали? — Ничего, — она вся закачалась как шалтай-болтай, — В моем присутствии вы можете выражать любые убеждения. Доверьтесь мне. Кроме меня о них никто не узнает. Ни одна тайна, о которой я узнала, не покинула моих уст. — Правда? — Я вам обещаю. Внезапно я услышал, как у меня в ушах бьется кровь. Зачем-то я переспросил, как будто что-то собирался сказать: — Никакая? — Да. К шуму в ушах прибавился шум воды за окном, который вдруг стал очень громким. Я представил себя на тонком канате над толщей океана, и стоит мне оступиться, я попаду в его пучину и тут же утону. Но я взял себя в руки. Мне захотелось выкрутиться: — Один раз я взял деньги из партийной кассы и купил себе новые ботинки. — Вы меня напугали, — она засмеялась, но как-то нервно, — Я думала, вы в чем-то таком признаетесь… Хотя я не поощряю вашу кражу, чтобы вы знали. Это эти ботинки? Чувствуя подлинное облегчение, я кивнул.