Трансатлантик

Разговор с Фридой закончился тем, что мы условились снова встретиться там же. Моя первичная неприязнь к ней практически ушла. Хоть ее образ и был связан с эпизодами моего прошлого, сейчас она не вызывала у меня раздражения. Несмотря на карикатурно-немецкие черты лица, она была милой и очаровательной, и не давала мне ни одного повода на себя разозлиться. Даже самого маленького. В каюте я целый вечер обдумывал одну и ту же мысль. Я бы назвал ее главной мыслью, или той самой мыслью. Сперва я облек ее в такую форму: я возьму у моего соседа паспорт и попытаюсь сойти с корабля первее него. У этого плана был недостаток, потому что о краже паспорта он мог заявить в полицию. Впрочем, меня тешила мысль, что никто не сможет нас различить. Мой сосед, несмотря на свои странные взгляды, в которых я узнал и Блавацкую, и Фрейда, стал тих, разговаривая со мной, в основном, когда я обращался к нему сам, и большую часть времени занимаясь тем, что корябал что-то в дневнике. Ночью я просыпался от того, что он вставал, и больше не мог заснуть от бешеного скрипа ручки о бумагу. Когда я встал в семь утра, а он снова делал это, я не выдержал и спросил: — Что вы туда записываете? — Будущее. — В каком смысле? — Свои планы, нужные имена, адреса, — он отложил дневник в сторону, — Иногда переживания. Сейчас я делаю это со страхом. Все же у меня нехорошее предчувствие. Но я письмом пытаюсь отогнать эти мысли. — Не верите, что вас обойдет смерть? — Нет. Не зря она так манит. Я думаю, для чего я плыву, зачем… Живу только в ожидании ее. — А если бы вы знали, когда она наступит? Меня потянуло на лукавую улыбку, но я сдержался. Он вздохнул. — Тогда я бы думал по другому. Может быть, я был бы счастлив. — А сейчас? — Нет. Я сказал ему, что мне очень жаль его несчастий, но я вынужден отвлечься, потому что пойду бриться. Он удивился: — Вы, кажется, брились вчера вечером? Когда я сказал, что бреюсь два раза в день, он удивился еще сильнее. У меня черные волосы и растет такая же черная борода, из-за чего я не исключаю, что мой неизвестный отец был арабом — хотя черты лица мне достались мамины, англосаксонские. Раньше я действительно брился дважды на день, пока бог не сжалился надо мной, и волосы не начали расти чуть медленнее. Как я помню, первым изменением, которое произошло со мной в мой переходный возраст, был черный волос, который вырос у меня возле пупка. Очень быстро волосы покрыли не только мои ноги, лобок, и подмышки (что было и у других девочек), но и живот и руки, несколько выросло над губами. Когда мы перешли во вторую ступень — а значит, мне было только двенадцать лет, меня уже можно было назвать «мужеподобной», в основном из-за волос и роста. Мои черты лица стали более резкими, но это можно было бы атрибутировать просто взрослению. Те изменения, которые уже начали происходить с моими подругами, пока обходили меня стороной — я тогда считала, что «пока». Но в целом меня это не волновало, крайним сроком, когда я из девочки превращусь в девушку, я установила шестнадцать лет, а до шестнадцати мне было еще далеко. Впрочем, мне сложно сказать, в какой момент меня стало невозможно принимать за женщину. Восприятие самого себя, должно быть, сильно отличается от восприятия себя другими. На этот раз я успел позавтракать, и успел принести завтрак своему соседу — он был благодарен, но отказался, и я съел его порцию яиц с сосисками. Ведомый неизвестной мне силой, я отправился искать Фриду. Как я и полагал, она была все там же, в гостиной — даже, кажется, за тем же столиком. Она пила вино и я заметил, что она пьяна — хотя было еще раннее утро. На столике стояла наполовину пустая бутылка. Слегка раскрасневшись от вина, она приветствовала меня горячо и нагло. Я сел напротив нее, и она без обиняков спросила: — Вы женаты, Франк? — Нет, я одинок. Моя подруга бросила меня. — О боже. Чем же вы ей насолили? — Почему вы сразу думаете, что я ей насолил? — Я думаю, что женщины не бросают мужчин просто так. — Вы очень прямолинейны, — я пожал плечами, — Она не хотела, чтобы я ехал в Америку. А я наоборот, хотел потащить ее с собой. — Вот. Что и требовалось доказать. — Вы не самого высокого мнения о мужчинах. — Мужчины — это свиньи, одержимые похотью и жадность. Которые только и думают о своем удовольствии. Это было сказано с таким серьезным лицом, что я засомневался в своем здравом уме: забавляется она со мной или нет. Как бы подыгрывая, я спросил: — А женщины? — А женщины мечтают такими быть, — она заливисто засмеялась, и я понял, что это все же была шутка, — Не обижайтесь на меня. Я немного выпила. Вы наверное думаете, что я совсем не умею себя вести. — Нет. И мне не на что обижаться. Я думаю, что придет время, когда больше не будет разницы между мужчинами и женщинами, все будут обладать равными правами и курить одни и те же сигареты. Я готов голосовать за это. Она удивленно посмотрела на меня. Без всяких шуток я так и думаю — даже более радикально. Возможно, это заслуга того груза стыда, который я долго таскал с собой. Стыд, как и любое другое постоянное состояние, сопровождающее человека, не появляется случайно. Он долго культивируется. В моем случае я могу проследить генезис этого состояния с самого начала. Начало произошло, когда мне было тринадцать лет: тогда вслед за выросшими волосами со мной произошло еще одно неприятное изменение — меня начала одолевать похоть. Неправы те люди, которые слыша про школу для девочек, начинают посмеиваться и отпускать комментарии про лесбиянство. Может быть, они думают, что закрытые женские учебные заведения не отличаются от мужских, где гомосексуализм — как мне говорили — повально распространен. Но нет. Прагенс был не таков. Чувства между девочками оставались в невинно-романтической, подавленной форме, выдаваемой за крепкую дружбу или восхищение красотой. Они проявлялись в написании друг другу записочек, странных истязаниях вроде «не спать друг ради друга целую ночь», и публичных признаний: «милая, я никогда не предам нашу дружбу, мы будем каждый день встречаться после выпуска». Кроме того, воспитанницы Прагенса никогда не были предоставлены сами себе, нас постоянно сопровождала воспитательница, у нас не было места для уединения. Поэтому когда меня впервые настигли совсем другие чувства, я была в ужасе. Кажется, это было осенней, почти летней ночью. У нас была молодая воспитательница, сама выпускница Прагенса, ей было лет двадцать, но мне она, естественно, казалась ужасно взрослой. Мне не спалось, и я увидела, как она поднялась со своего места у двери и начала расстегивать блузку — наверное, решила расшнуровать надоевший корсет. С оцепенением я смотрела, как она залезает под ткань блузки руками и как на лунном свету показывается ее кожа над грудью. Я чувствовала, как со мной что-то происходит, как я наливаюсь кровью и все мои ощущения стягиваются в одном месте. Дальше мне было уже сложно остановить свою фантазию, перед глазами появлялись картины, как она раздевается и дальше, потом широко разводит ноги — и все это, смотря прямо на меня, она как бы делает это ради меня. Меня потянуло сжать бедра посильнее. Полная стыда, я отвернулась в другую сторону. Там лежала Лулу фон Гледен. Мне в голову сразу полезли картинки уже с ней, они приобрели какой-то мстительный характер, я хватала ее за волосы и притягивала к себе. От страха я зажмурила глаза и попыталась заснуть — только чтобы увидеть все то же самое уже во сне. После этой ночи фантазии уже не оставляли меня. В спальне и в душе я старалась незаметно посмотреть на раздетых девочек — мылись мы также вместе, как и спали — и запомнить побольше про их тело, чтобы потом ночью представлять их со мной, и опять скрещивать ноги посильнее. У меня были довольно грубые видения, в которых Лулу, Грета и другие по моему приказу становились на колени, садились на гимнастическую скамью и голыми пытались залезть вверх по веревке — мне особенно нравился этот странный образ. Это стало моей самой большой тайной. Только Фриду я никогда не представляла, даже во сне. От одной только мысли, что она появиться у меня в фантазиях, я краснела и сбивалась. Мне не хотелось делать с ней ничего такого: все мерзости были отведены другим девочкам, и воспитательницам — да даже учительницам помоложе — она же была моим другом с большой буквы Д, и я никогда бы не позволила бы с ней такое вытворять. Раз уж я теперь считаюсь мужчиной, то никто не заставит меня стыдиться моей любви к женщинам. Будет неприлично, если я начну провожать взглядом каждую встречную — но это будет по крайней мере ожидаемо. Я делал с женщинами — и они делали со мной — все то, что я в школьные годы так страстно представлял и о воплощении чего в жизнь даже не смел пожелать. Мне незачем прятать любовные чувства за словами про крепкую дружбу. Но тяжесть этого груза навсегда останется со мной. Из-за блестящего красным бокала Фрида смотрела на меня с большим любопытством. Думаю, когда я подошел к ней, она ожидала, что я буду с ней флиртовать. Это было бы естественно. Ее наверняка удивляло, что я так и не начал. Она оторвала от меня взгляд и отпила пару глотков: — Не ожидала от вас таких взглядов. Я рассеянно посмотрел на нее. Мысли часто отвлекают меня от реальности, так что иногда мне становится трудно даже водить машину: — Каких? — На вопросы пола. — Я же сказал вам, что я социалист, либерал, — у меня появилось какое-то раздражение, но я попытался его скрыть, — Какие другие взгляды у меня могут быть? — Знаете, я придерживаюсь схожей позиции. Я за то, что, в будущем люди вообще смогут быть бесполыми, и будут размножаться как медузы. Это бы избавило мир от половины проблем, — она наклонилась куда-то под кресло, вытащила оттуда сумку, зацепила пачку сигарет и закурила, — Все-таки расскажите мне о себе. Вы так ловко уклоняетесь от моих вопросов, что я ничего о вас не узнала. — Сначала вы, — почему-то мне не хотелось сочинять, что я расскажу в этот раз, — Зачем вы едете в Америку? — Не могу сказать. Давайте другой вопрос. Я притворно закатил глаза. — Ну, начинается. — Давайте… Пожалуйста, я отвечу, просто неудачный вопрос. Почти с мольбой она смотрела на меня — кажется, ее одолевал интерес ко мне. Я кивнул: — Хорошо. Вы часто думаете про свое детство? Я уже задавал этот вопрос ранее. Она немного подумала, и снова отпила из бокала: — Очень редко. Взрослым людям вообще не свойственно вспоминать свои сопливые годы, школу, — она изобразила, как будто ее пробирает дрожь, — Ужас, да и только. Мне гораздо больше нравится быть взрослой. — Дело не в том, нравится вам или нет. Оказывает это на вас влияние? — Детство? — Да. — Нет. Я выросла. Можно даже сказать, что девочки Фриды не стало, она просто стерлась, чтобы не занимать место, — повисла небольшая пауза, — Ну, я ответила на ваш вопрос? Теперь я подумаю, чтобы у вас спросить. Вам налить? Или это тоже запрещает «Бхават-Гита»? Я махнул рукой — нет, не запрещает. Она подозвала официанта и он принес второй бокал для меня. Вино я не очень люблю, кроме айсвайна, мне больше нравятся крепкие напитки и ликеры. Но просить принести что-то другое я не хотел, иначе пришлось бы доставать наличные, а у меня их не было. Забавно. Делась ли куда-то Джуно, чтобы не отнимать мое место? Для меня это даже звучит неправдоподобно, во-первых, мне никогда не казалось, что во мне ограничено место, во-вторых, разве Джуно — это не есть я сам? Думаю, и она лукавила, что выросла, потому что детская манера засыпать меня вопросами у нее никуда не делась. Изменились ли мои представления о себе? В школе мне долго казалось, что я очень скрытный и непонятный человек. Меня никто не способен раскусить. Сейчас я забавляюсь такими мыслями очень осторожно, зная, что другие люди меня не только видят, но подчас и внимательно наблюдают. Даже моя «тайна» — как мне казалось — надежно скрыта от посторонних глаз. Всеми фантазиями и экспериментами с собственным телом я занималась исключительно ночью, когда все уже спали. Из-за этого утром мне было невозможно тяжело вставать, а вставали мы неизменно полседьмого, и у меня появились тяжелые круги под глазами. То, что все это время за мной наблюдали, открылось для меня внезапно. Эта сюрреалистическая сцена так надолго выбила меня из колеи, что я старался ее вообще не вспоминать. Это было, когда я все еще не спала, а воспитательница вышла. Я давно поняла, что им неохота всю ночь дежурить у наших постелей, и ближе к часу ночи они начинают ходить по комнатам и переговариваться друг с другом, а самые ленивые уходят вовсе, и увидеть их можно только утром. Как только дверь за ней закрылась, я оглядела комнату. Кроме меня не спала еще одна девочка — кажется, ее звали Эва, тонкая с длинной шеей и почти белесыми волосами, она казалась мне прозрачной. У нее были открыты глаза. Я наблюдала за ней: ее руки аккуратно подняли одеяло и сложили ее у изножья кровати. Потом она подняла вверх одну руку — и расстегнула пуговицу на рукаве сорочки — потом другую руку. Сорочки, которые нам выдавали, застегивались сзади — и она расстегнула пуговицы и там. Сорочка слетела с нее и она оказалась совсем раздета. Мне казалось, что она движима лунатизмом. Она совсем на меня не смотрела, и я не понимала, зачем она это делает. Не совсем симпатичная, она меня все же привлекала. Под одеялом я задрала себе сорочку. Как и обычно, у меня в голове появились развратные картины с этой Эвой — но теперь картины удваивались в реальности: она была прямо здесь, осязаемая, вертелась перед окном, мне оставалось только протянуть руку к ней. Мне стало жарко. Где-то слева от меня щелкнул выключатель. Вдруг включился свет. Уши мне разрезал мерзкий голос Лулу фон Гледен: — Чем это ты здесь занимаешься? Вскочив с соседней кровати, она стянула с меня одеяло. Я поняла, что с кроватей поднялась вся секция, и они все собрались вокруг меня. Поняла, что они специально дождались, пока воспитательница выйдет, чтобы устроить мне эту проверку. Ошалевшая от света, и от осознания, что все на меня смотрят, я закрылась руками. Почему-то я закрыла только лицо. Они переговаривались надо мной, а я лежала, парализованная, чувствуя, как под ладонями меня заливает горячей краской. Из под этого обжигающего моря я услышала голос Фриды: — Все, достаточно, все понятно. Сейчас Швабра придет. Шваброй звали дежурившую у нас в ту неделю воспитательницу — они сменялись неделя через неделю. Наученные многолетней практикой, девочки за секунду вернулись в кровати, делая вид, что спят, свет погас, а я осталась лежать. У меня хватило сил только, чтобы подтянуть одеяло на себя и уткнуться лицом в подушку. Всю эту ночь я всхлипывала, затыкая себе рот рукой — хотя, конечно, меня все равно было слышно. Так в Прагенсе меня перестали считать девочкой. Удивительно, но лесбиянкой меня никто ни разу не назвал — это слово почему-то было не в ходу, хотя его смысл наиболее мне подходил. Вместо этого меня стали называть либо Hämling — евнух (это была не очень правдоподобная, но наиболее распространенная теория, предполагалось, что мужской половой орган мне где-то отрезали), либо Zwitter — гермафродит. Сейчас я могу возразить на такие заявления, что это все неправда, это даже подтвердил известный профессор Блох. Но тогда — что я могла сказать? У меня у самой зародились мысли: может я действительно мальчик, почему-то обманутый родителями? Или урод среди людей, которому даже пол не положен? Мне вдруг стало очень тоскливо. Ни пить, ни разговаривать мне больше не хотелось. Перед тем, как задать мне свой вопрос, Фрида так долго думала, что я решил воспользоваться этим и оставить ее наедине со своими мыслями — раз уж мне пришлось остаться наедине с моими. Я быстро допил остатки в бокале, поднялся и помахал ей рукой: — Подумайте пожалуйста, что спросить. Я приду сюда же после обеда. Она бессильно помахала мне в ответ, видимо, все еще занятая раздумьями: — Франк, может быть, я к вам зайду? Где вы живете? — Боюсь, это невозможно. Я живу в двухместной каюте с соседом, а он тяжело болен. И я ушел.