Трансатлантик

Я никогда не считал себя каким-то моральным камертоном. Более того, я часто и не по делу раздражаюсь, и мое раздражение выражается в мелочных уколах. Мой университетский приятель, с которым я в итоге поссорился, обозначал меня словом «ядовитый». Жертвами этих уколов становятся не только виновники моего раздражения, но и случайные посторонние люди. В свое оправдание скажу, что я был таким не всегда, и даже когда стал таким, то старался держать себя в руках. Скрыться от чужих глаз на корабле было невозможно, как бы мне этого не хотелось. Пока я бесцельно бродил по палубам и коридорам, столовым и гостиным в поисках того самого места, я неизменно натыкался на пронизывающие взгляды. Даже если они не были обращены ко мне, казалось, что все эти люди, фермеры, коммивояжеры, торговцы мылом внимательно рассматривают меня, находя меня предметом для раздумий. О, что бы они ни думали про меня — они были неправы. Они бы не смогли догадаться, какими воспоминаниями я оказался снова раздираем. У меня отяжелела голова, потому что я как молотком пытался сбить эти воспоминания мыслью — зачем я опять об этом думаю? Неужели мне мало? От этого у меня развилась чудовищная злоба, я злился в первую очередь на самого себя, потому что я не могу прекратить себя мучить, как собака, снова и снова пытающаяся сорваться с цепи, будто не понимающая ее прочности. После этого случая ничего в Прагенсе для меня больше не было как прежде. Со мной не перестали разговаривать сразу, но в разговорах начали проскакивать обидные клички и тычки, у меня спрашивали «как можно доказать, что человек произошел от обезьяны» и «могу ли я петь как Фаринелли». Я слышала, как когда я прохожу мимо младших ступенек, они шушукаются вслед. Старшие же без стеснения обсуждали меня в глаза. Впереди мелькали белые стены, поворачиваясь и заканчиваясь, все нарастал шум воды, я проходил шаг за шагом, но нигде не было угла для меня. Отчаявшись, я развернулся и пошел назад в каюту. Там меня уже ждал сосед. Он был в удивительно приподнятом настроении, и, видимо, решил меня подбодрить: — Вчера вы были веселы, а я был на грани жизни и смерти. Сегодня вам, кажется, плохо, а я почти не чувствую болезни. Кажется, наши жизни действительно пересеклись. Но я резко прервал его: — Вы мне надоели своей чушью. Вам просто нравится притворяться больным. Если бы вас действительно так мучило, вы бы уже давно выбросились за борт. — Да? Его лицо подернулось рябью обиды — как мне показалось, детской и нелепой. Я, разгоряченный, продолжил: — Думаете, кто-то будет о вас тосковать? Вы так много говорите про свою смерть, что все порадуются, когда она, наконец, наступит. С чего вы думаете, что для меня будет ценна ваша жизнь? Бесхребетный невротик. Чтоб вас черти взяли. — Я не думаю так… — он стал каким-то совсем растерянным. — Меня больше интересует моя собственная жизнь. Мне приходится за нее воевать, я не могу себе позволить просто так взять и выкинуть ее. Мне было впору метать молнии. Я был объят пафосом. Сверху вниз я гневно посмотрел на соседа, но он только молчал. Я хлопнул дверью. Высшая точка злобы была пройдена. Теперь я мог только успокаиваться, я прошел по коридору и повернул налево. Стены и углы продолжили мелькать. В школе мне отчаянно хотелось доказать, что произошла ошибка. Что я на самом деле не мальчик. Каждый день я щупала свою плоскую грудную клетку в надежде застать появление груди. Мне удалось раздобыть пинцет, который я украла у девочки из нашей секции и после этого постоянно носила с собой, в любой удобный момент выдергивая у себя лишние волосы, так что иногда я вся была красная. Но мое тело меня все равно предало. К четырнадцати годам у меня сломался голос. Вместо тоненького сопрано у меня почти в одну ночь появился баритон, а потом и бас. Мой рост продолжал увеличиваться несмотря на ежедневный отказ от еды — мне казалось, что так я смогу сохранить девичью хрупкость, но вместо этого я просто имела странный тощий вид, а мои черты казались еще резче и крупнее. Но это не умаляло мои надежды. Я еще урезала свой рацион, так, что на завтрак ела только одно яйцо и на обед кусочек хлеба. От недостатка еды у меня кружилась голова, и постоянно в мыслях была картошка и мясо, но я упорно сдерживала себя. Даже несмотря на голод, я продолжала участвовать в соревнованиях. Мои первые места начали сменяться вторыми, но все равно я была очень подготовлена, к тому же у меня появилась сила, которой раньше не было. Именно спорт, где мне раньше всегда удавалось заслужить похвалу, где всегда находилось для меня первое-второе место, сделал меня объектом не только насмешек, но и праведного гнева. Мне больше были там не рады. Более того, оказалось, что я ущемляю достоинство других девочек. Проводником общих претензий была Лулу фон Гледен, которая сразу меня невзлюбила. Летом она меня еще терпела, но зимой ее нервы сдали — она больше не смогла терпеть вопиющую несправедливость. Как помню, с с зимними видами спорта у нее было плохо. Перед бегом на лыжах она собрала вокруг меня консилиум. Этот консилиум ждал тренершу, чтобы на ее непременный вопрос: — Ну, что вы собрались все? Выдать общий стойкий подготовленный ответ: — Мы не будем соревноваться с мужским полом. Это не спортивно и нечестно. Тренерша удивилась. — Не выдумывайте, здесь все девочки. Я стояла прямо по центру, обнимая рукой лыжи. — Не будем и все, — они были готовы стоять на своем до конца. Тренерша, наконец, посмотрела на меня. — Где ваша воспитательница?, — она завертела готовой, но воспитательницы как назло нигде не было, и она махнула рукой, — Потом с ней поговорю. Ты, давай фору пятьдесят метров. Она ткнула в меня пальцем. Удивительно, что она не назвала меня по имени, хотя хорошо меня знала. Наверное, так было проще, чем спорить со всеми девочками. Наша тренерша вообще была попроще остального персонала Прагенса. Доктор Блох сказал мне, что за все годы его исследований я один такой. Что мое заболевание, которое в современной терминологии называется адреногенитальный синдром, обычно проявляется легкими усиками (которые я и так во множестве видел у восточных женщин) и проблемами с фертильностью. Когда я его посещал, он предлагал мне, если я надумаю быть мужчиной, написать для меня прошение бургомистру или в министерство юстиции. Впрочем, тогда я отказался. На корабле все-таки нашлось уединенное место. Между двумя каютами — триста один и триста два торчала дверь без номера, на которой была нарисована перечеркнутая рука. Должно быть, это означало «не входить». Но дверь была не заперта, и я зашел. Внутри среди нагромождений швабр и ведер, гор тянущих плесневелым запахом тряпок, я все же нашел покой. Кто-то притащил сюда стул и заботливо освободил его от мусора, и я, благодарный, сел на него, вытянув ноги. Подошвами ботинок я доставал до противоположной стены. О, не только в спорте мне доставалось. Своим появлением я открыл в девочках из Прагенса доселе невиданное сплочение. Их порядочность — если можно так выразиться — достигла абсолюта, потому что они все оказались заодно против меня. Но мне это было упрямо непонятно. До последнего я думала, что просто недостаточно хорошо объяснила свое незавидное положение — ведь если бы я объяснила хорошо, меня бы все наверняка поняли, и со мной бы снова дружили, а не только одолевали бы меня гадкими вопросами и издевками. И я не могла поверить, что Фрида тоже присоединилась ко всем. Ей точно должно было хватать ума понять меня, и для меня она была смелым человеком — таким, кто не способен на предательство. Мне казалось, что она втайне мне все-таки сочувствует — но ее вводит в заблуждение Лулу фон Гледен, или еще какая-нибудь школьная стерва. Поэтому все мои усилия сконцентрировались на плане по возвращению ее доверия. Поговорить с ней просто так я не могла — я пасовала перед многочисленными подругами, которые ее постоянно окружали, а остаться наедине в Прагенсе было невозможно. И моим решением стало письмо. Я писала его на уроках, прикрывая текст рукой от соседки по парте, и в библиотеке, где нам иногда разрешали сидеть на «самостоятельных занятиях». Письмо заняло у меня две недели. Я не буду вспоминать его текст дословно. Скажу только, что оно начиналась словами: «Дорогая Фрида! Ты моя самая лучшая подруга. Меня всегда восхищала твоя справедливость, твой чуткий ум и сострадание к другим. Поэтому я надеюсь, что ты услышишь меня и не будешь слушать недалеких девочек вроде Лулу, Греты и Хелены» — кажется, в перечислении было имен восемь. И заканчивалось: «Мы с тобой должны оставаться подругами и дальше, ведь я буду любить тебя как никто другой не сможет» — слово «любить» я написала в чисто платоническом значении — «Твоя необычная подруга Джуно». Я засунула письмо в передник ее платья утром, проснувшись раньше всех. Это письмо Фрида достала на уроке английского, когда мы все писали диктант — я сразу увидела это, потому что весь день не сводила с нее глаз. И мне не повезло услышать содержание письма вслух. Прочитав письмо, Фрида не посмотрела на меня. Она засунула руку под стол и отдала его соседке по парте слева Лулу. К ней тут же подтянулись девочки из ряда — парты у нас стояли в ряд. Они старались делать это незаметно, чтобы не получить «пятерку» за списывание, но для меня все было очевидно. И Лулу начала шепотом читать вслух. Дочитав, она хмыкнула. — Недалеких. Вот бы мне быть подальше. Но мой взгляд не отрывался от Фриды. Она все никак не поднимала глаз, и за моими алыми щеками уже затеплилась надежда. Вдруг она повернулась сурово посмотрела на меня. — Можешь даже не подлизываться ко мне. Меня не интересуют признания гермафродита. Все, что здесь написано ужасно мерзко. И она забрала письмо и разорвала его пополам. Раздался оклик учителя — что за разговоры. Что произошло с остатками письма, я уже не помню — но масштабы моей глупости доказывает то, что я долго считала, что она убрала его в карман, а потом втайне склеила и перечитывала. Взрослому человеку сложно понять подлинный уровень детской наивности. Ребенка можно сравнить со слепым, который пытается представить себе зеленый цвет: но ни предметов зеленого цвета, ни то, что собой представляет, собственно, понятие цвета, он не знает. Поэтому я не виню себя за свои детские ошибки — я никого за них не виню, все-таки я вырос, и делать мне в дебрях детских страданий больше нечего. Одобренный этой мыслью, я поднялся со стула и выполз из подсобки. Меня ждали гораздо более интересные вещи, нефтяные поля Канзаса, Линкольн хайвей, ради которого я на быстро заработанные деньги куплю машину, и большое американское солнце. Петляя по коридорам, намереваясь выйти к свету, я только это и повторял. Солнце, солнце, солнце… На больших равнинах оно и светит по-другому. Когда я вышел на палубу, то наткнулся на Фриду. В этом не было ничего необычного, потому что раньше я встречал ее на том же месте. Она стояла с бутылкой газировки «Мейсонс». От яркого света бутылка отбрасывала зеленую тень. Это было почти то самое солнце. Во мне уже не было той чувствительности, которую я так внезапно испытал. С деланно-виноватым видом я пожал плечами: — Я не пришел к вам как обещал. Извиняться искренне я не мог. — Да, а я вас ждала. Вас что-то отвлекло? — Простите. Я отвлекся на разные мысли, — я закинул ногу на бортик, и она опасливо на меня покосилась, — Не мог в таком состоянии разговаривать. — Вас что-то тревожит? — Нет, просто у меня много не очень приятных воспоминаний. Я присвистнул. Так я был легок. Совсем беззаботный. — Со мной тоже такое бывает. — Вправду? — Да. Иногда на меня накатывает такой стыд когда я что-то вспоминаю, — она почесала голову и ее светлые волосы начали смешно торчать как колосья — Я раньше говорила людям очень жестокие вещи, потому что мне казалось, что это правда, а про правду молчать нельзя. Мне хотелось идти напролом. — Например? Она рассеянно огляделась, как будто ждала от меня большего такта. — Например, я сказала моей маме, что она больше никогда не выйдет замуж, потому что слишком старая. И всем рассказала, что мой друг всем врет, и он не воевал, а лежал в психиатрической лечебнице. — Это все такие случаи? Она удивилась: — В каком смысле все? Я махнул рукой: — Не обращайте внимание. Мое поведение, закинутая нога, должны были показаться нормальному человеку странными, но я не отдавал себе отчет в этом. Она нахмурилась: — Ну вы же что-то имели в виду. Все же я попытался объясниться: — Звучат довольно невинно. За них можно не стыдиться. — А я думаю, что они совсем не невинны, — потом она надолго задумалась и ответила мне уже совсем в другом тоне, резком и отторгающем, — Нет, были и другие. Поймите, я не буду вам про них рассказывать. Я вас в первый раз в жизни вижу. — Возможно. Она неожиданно зло покосилась на меня. — Что значит «возможно»? Меня распирало странное злорадство. Немцы называют это Schadenfreude — вряд ли в Америке бы поняли это слово: как увидев чужое горе, чужую беспомощность, вы становитесь мимолетным хозяином жизни. — Не обращайте внимание. От повторения этой фразы у нее на лице отпечаталось явное раздражение. Я поднялся и подал ей руку, делая вид, что на прощание. Она неуверенно пожала ее. Не понимая, зачем я вообще выходил на палубу, я застучал каблуками вниз.