Два гроша надежды

We have a history together.

Гельмут танцует слегка нелепо, по мнению Баки, но с такой непривычной внутренней свободой, что становится тоскливо. В этом танце есть что-то привлекательное, даже несмотря на то, что нос у барона заметно опух и выбивается из общей картины. Барнс в тот вечер всё-таки не поверил Гельмуту и почти за шкирку притащил его в какую-то дорогую клинику Верхнего города. Барона подлатали, наложили фиксирующие повязки и выдали рецепт на обезболивающее. Рецепт на лекарство в Мадрипуре казался Баки невероятно смешным явлением, учитывая, что он мог без малейших сложностей за пять минут в Нижнем городе разжиться и выписанными таблетками, и чем-то посильнее. Но обезболивающее он всё-таки купил и выдал Земо. Тот ему даже сказал спасибо. Вернее он сказал “Спасибо, Джееймсс” и Баки почему-то кажется, что это совсем не то же самое, что простое спасибо. Сэм смотрел на эту сцену со странным выражением лица, но не лез. Баки был ему благодарен. И вот спустя неделю они на дурацкой вечеринке Шэрон и Земо танцует. Вот так просто. Берёт и танцует. Барнс тяжело вздыхает. Когда-то он тоже просто брал и танцевал, а не пялился угрюмо, сидя у барной стойки. Хочется выпить, но в чём смысл – всё равно эффекта никакого. Баки выходит – сбегает – на балкон. Вид на Верхний город ему не нравится. Ему вообще не нравится Мадрипур. Слишком новый, несмотря на свою долгую историю беззакония, слишком яркий, весь неоново-кислотный. Кажется, что даже покупать наркоту не надо – только вдохни воздух поглубже и этого будет достаточно. Баки хочется задержать дыхание. Он слышит шаги. Земо. Кто же ещё, с лёгким раздражением думает Барнс. Барон расслаблен, но не пьян. Он вообще, насколько мог судить Баки, сегодня не пил. Ответственный сукин сын. — Дышишь свежим воздухом, Джеймс? — Думаю, свежего воздуха не найти на расстоянии сотни километров во все стороны от Мадрипура, — он ворчит и прекрасно осознаёт, что звучит это скорее забавно, чем недовольно. Барон хмыкает. — Склонен с тобой согласиться. Они молчат. О чём им говорить? Баки не знает. Земо возможно имеет в запасе несколько тем для светской беседы, пару подначиваний, несколько провокаций, десяток дурацких непонятных шуток и большую речь о несовершенстве этого мира, но он тоже почему-то предпочитает не нарушать тишину и смотреть вдаль, облокотившись на бетонное ограждение балкона. Баки жалеет, что у него нет сигарет. Он отворачивается от города, прижимается поясницей к холодному бетону, смотрит вроде бы на то, что происходит внутри помещения, за стеклянными дверями, но на самом деле позволяет взгляду бессмысленно скользить и не видеть. Почти расслабляется. Удивительная неосторожность вблизи барона, понимает он, когда тот вдруг вырастает прямо перед ним. Будь у него, скажем, транквилизатор экспериментальный посильнее, Баки мог бы уже лежать на полу, а Гельмут идти по своим делам. Да и простой пистолет с глушителем сгодился бы. Он ведь суперсолдат, а не Супермен. Барнс уверен, что достать любое оружие сейчас не проблема для барона и то, что у него пока нет целого арсенала под рукой, это исключительно жест доброй воли. Впрочем, возможно это не добрая воля, а тактичность и оружие есть, но Земо им не светит. Дыхание Баки не сбивается, он спокойно смотрит на барона, с лёгким любопытством почти, ожидая, что тот решил вытворить на этот раз. После того, как он избил Земо, кипящий жгучий гнев в нём утих, оставив непривычную гулкую пустоту. А барон ничего не делает, тоже смотрит не отрываясь, дышит ровно, но чуть-чуть чаще необходимого, изучает, рассматривает. Ни один из них не двигается. Баки не понимает, что происходит, но его почему-то это не особенно нервирует. Он позволяет взгляду скользить по лицу напротив, замечая детали, но не цепляясь за них. Первые, неглубокие пока, морщины у глаз и рта — Гельмуту уже за сорок, вспоминает Баки, и он выглядит старше столетнего солдата. Тёмные глаза, которые на солнце наверняка наполняются тёплым сиянием, сейчас темны, как пустой, давно брошенный дом ночью, и не выражают абсолютно ничего. Родинки рассыпанные по слишком бледной коже – в тюрьме не позагораешь. Ровные брови, тонкие губы, небольшой порез от бритвы на челюсти, ярко-синие синяки слегка выступают над воротом водолазки. И сломанный опухший нос. Баки хочется поморщиться, но он сдерживается. Его раздражает испорченная им самим гармония чужого лица. Он слушает пульс Гельмута и замечает, как он чуть сбивается, когда его взгляд скользит по губам барона. Не сильно, буквально на один два удара. Баки с любопытством склоняет голову набок, но не комментирует. Между их лицами сантиметров тридцать и это одновременно очень много и очень мало. И они оба слишком спокойны, думает Баки. Ему кажется, что так быть не должно. Почему? Он не понимает. Не помнит может быть. Ничего ведь не происходит, можно быть спокойным. Но чувствуется неправильно. Неуместно что-ли. Иногда его полузабытые, истёртые воспоминания стараются намекнуть ему на что-то, но всё это было слишком давно, и он только ощущает скребущее ощущение неправильности, не соответствия происходящего утраченному уже представлению о должном. Но что именно не так, он вспомнить не может. Не получается понять себя и на этот раз. Гельмут наконец отмирает и делает шаг назад. Не судорожная попытка сбежать, просто спокойный шаг назад, выход из чужого личного пространства. Они ничего не говорят. Барон кивает ему и уходит с балкона, никак не объясняя этот сеанс взаимного изучения. Баки тоже вскоре возвращается в душное помещение с раздражающей подсветкой, но всё это он воспринимает с какой-то отстранённостью притупленных чувств. У него ощущение, будто ему вкололи лёгкий анестетик. Если бы такое на него действовало, конечно. Это почти приятно.