Два гроша надежды

— Что ж, милорд, — ответил посол, — пусть привидение идёт вместе с мебелью.

«Кентервильское привидение» Оскар Уайльд

Баки думает, что ему настолько спокойно рядом с бароном, потому что ему единственному он сказал, всё, что хотел. Ну если считать вбивание в пол за разговор. Сэм раздражает, но его не ударишь. И Сэм же вызывает в груди тёплое чувство, оформить которое в слова пока не получается. Шэрон настораживает, но предъявлять ей сейчас что-то себе дороже. Весь Мадрипур бесит, но что он может с этим сделать? А барон что? Барону он уже дал почувствовать всё, что о нём думает. Осталась только пустота на месте злости. Впрочем, нет. “Спокойно” это не самое подходящее слово. Он не доверяет Земо ни на гран. Так что это не спокойствие в общепринятом смысле, это скорее непривычное отсутствие разрывающих на части эмоций. Нет уже ни ярости, ни раздражения, ни боли даже. Радости конечно тоже. Откуда? Только тишина. Баки соскучился по тишине внутри своей головы. Наверное поэтому спустя несколько дней он с удивлением обнаружил, что ищет компании барона. Тот, казалось, не был особенно против и никак это не комментировал. В нём в ту памятную ночь тоже что-то изменилось. То ли надломилось, то ли встало наоборот на место. Он тоже стал спокойнее. Не сдержаннее, пока внутри кипит вечная тихая ярость на этот мир, не безэмоциональнее больным искусственным бесчувствием той ночи. Просто, по-человечески спокойнее. Когда Баки об этом думает, ему кажется, что за годы тюрьмы некроз пустил корни в чувства и эмоции барона и только что-то настолько агрессивное и странно-нелепое могло вырвать эти гнилые побеги. Но большую часть времени Баки об этом не думает. По крайней мере, старается не думать. В любом случае, после того вечера стало легче. Сильно ничего не изменилось. Цели всё ещё совпадали лишь временно, методы не совпадали в принципе и каждый стремился контролировать другого и спрятать побольше карт в рукавах. Вряд ли это можно было изменить. Но стало неуловимо проще. Баки не знал, чувствовал ли это Сэм, но был абсолютно уверен, что спроси он барона, тот с ним согласится. Он не спрашивал. Они стали больше говорить. Говорить, не кидаться друг на друга с обвинениями и кулаками. Сначала стали больше обсуждать дела, тщательнее проговаривать планы. Кто бы мог подумать конечно, но это стало приводить к лучшим результатам. Потом неожиданно в их разговоры стали вплетаться посторонние вещи. Не рассказы о веснушках сына и о прекрасных довоенных деньках со Стивом, конечно. Даже не разговоры о книгах или фильмах. Просто в один момент Баки вдруг понял, что знает несколько имён людей из отряда, бывшего под командованием Гельмута, знает, что барон не любит на самом деле даже хороший виски, а значит подобный выбор алкоголя в ту ночь тоже был частью мазохистского удовольствия, знает несколько ругательств на заковианском, потому что Земо перестал сдерживаться в его присутствии. Один раз во время спора о дальнейших планах он беззлобно кидает Баки: — Џејмсе, тврдоглав си као магарац. Баки только глаза закатывает. — А ти, Хелмуте, понекад си лукав као змија. Но я же не жалуюсь. Сэм хлопает глазами, а Гельмут неожиданно пристально смотрит на Баки. — И давно ты знаешь заковианский? — Я не знаю. Учу последний месяц. — Почему? — Захотелось, — Баки пожимает плечами, — Ты против? Если тебе неприятно, я могу не говорить ничего в твоём присутствии. — Нет. Нет, наоборот. Со мной давно никто не говорил на родном языке. — За причу не гарантујем, али ћу твоје псовке и неколико речи да разумем. Взгляд у Гельмута такой, будто сейчас случилось что-то намного более важное, чем смог бы понять посторонний из их диалога и не только из-за незнания языка. — Боже, вы же не собираетесь теперь в моём присутствии только так разговаривать, надеюсь? Потому что я сразу предупреждаю, что не понял ни слова. *** Ещё месяц назад, спустя неделю пребывания в Мадрипуре, барону надоело сидеть на шее Шэрон и он купил большую квартиру в Верхнем городе. Рационально большую, не может не отметить Баки. Каждому по комнате, гостиная, кабинет, просторная кухня, две душевые. Он бы мог обойтись с комфортом территорией в десять, а то и в двадцать раз меньше, но от Земо ожидал, что тот купит квартиру с бассейном и футбольным полем. Так что итоговый вариант показался ему вполне сдержанным для барона. И вот они уже несколько дней безвылазно сидят в этой квартире, тоскуя от безделья и ожидая, пока контакт барона выйдет на связь с информацией. Баки скучает, Сэм отсыпается, а Гельмут неожиданно раздражается. Видимо такая абсолютная бездеятельность слишком похожа на тюрьму и навевает не лучшие воспоминания. Так что он неприкаянно бродит из своей комнаты в кабинет, из кабинета в кухню, из кухни в гостиную и так по кругу, по дороге перекладывая в сотый раз бумаги и заваривая очередной чай. Причём делает он это с таким непроницаемым лицом, что если бы не сам факт бесконечных перемещений, угадать раздражение было бы невозможно. На очередном круге Баки прерывает его на этапе кухни. — Ну что ты как фамильное привидение? Тебе только выть начать и цепями греметь и будет полный портрет. Отдыхаем же. Чего тебе не нравится? — Мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку, — не очень понятно отвечает Гельмут, потому что чего чего, а водку они не пили пока точно. Остальное было, но по отдельности и молча, во внутреннем монологе каждого. — Сейчас у тебя вроде не водка, а чай. С чем на этот раз? — С клюквой, — Гельмут пусто смотрит на красивый стеклянный чайник и танцующие внутри чаинки, — а сравнение с привидением интересное. Планируешь быть моей Вирджинией? Баки сначала смотрит непонимающе, а потом усмехается. — Боюсь, я уже лет девяносто, как не чист душой и миндальное дерево не светит ни тебе, ни мне. К тому же у меня нет красок, — чистая душа и краски были у одного общего знакомого, но Баки решает мудро не упоминать этот факт. Гельмут смотрит на Баки с неестественной нежностью. — Ты читал Оскара Уайльда. — Он был одним из моих любимых писателей. — Что тебе нравится больше всего? — Пьесы. Тебе? — Сказки. Они красивые. И немного пугающие. — Ну прям как ты, — Баки неожиданно даже для себя смеётся. Тихо и недолго, но смеётся. Гельмут смотрит удивлённо. — Спасибо, Джеймс. Полагаю, это можно счесть комплиментом. — Да пожалуйста. Ты чай-то наливать будешь, Саймон де Кентервиль? — Не перебарщивай, Джеймс. А то буду звать тебя Элеонорой. Уверен, готовишь ты так же плохо как она. — Откуда такая уверенность? На мою готовку ещё никто не жаловался. Барон изображает термальный ужас. — Неужели никто не дожил даже до конца трапезы? Баки смеется, и Гельмут смотрит на него с чем-то похожим на удивление. Потом мягко улыбается. — Значит сегодня готовишь ужин ты. Проверим, насколько ты лучше Элеоноры. А пока чай. А то ещё немного и это будет chifir. Чай получился вкусный, с плотным, ярким ароматом, разлившимся по кухне. Первые чашки они пьют молча, с неожиданным единодушием смакуя результат трудов Гельмута. Потом барону видимо надоедает молчать и он возобновляет беседу. — Так значит книги ты любишь. А кинематограф? — Я пока на шестидесятых. Ещё не определился нравится мне или нет. — Музыка? — Я уже говорил, что предпочитаю музыку сороковых. На кухню тихо входит Сэм. Баки не обращает на него внимания, Гельмут, сидящий спиной к двери, не замечает, слишком увлеченный разговором. Уилсон опирается на косяк и с любопытством смотрит на них. — Живопись? — Люблю английских художников золотой эпохи иллюстрации и авангард в разных его проявлениях. — Театр? Балет? Опера? — К театру отношусь пока равнодушно. В тридцатые у меня не было возможности туда попасть, в современности как-то в голову ещё не пришло сходить. На опере я был только в качестве, – он запинается, – сопровождающего лица. А балет... Однажды я тренировал маленьких балерин. Гельмут склоняет голову и ждёт пояснений. Баки же наконец смотрит на Сэма. — Одну из маленьких балерин звали Наталья, — переводит взгляд на барона, оставляя Уилсона в замешательстве, — Моя очередь. Музыка? — Любая хорошая, но больше классика конечно, особенно немецкая. И Дэвид Боуи, — Гельмут улыбается. — Живопись? — Итальянские мастера — Рафаэль, Микеланджело, да Винчи, Боттичелли, Тициан. На них надо иногда смотреть. Это как очки протереть. Если долго не смотришь, взгляд мутнеет. Разделяю твою любовь к золотому веку иллюстрации. Под определенное настроение могу насладиться творчеством прерафаэлитов. Вообще в искусстве я стараюсь быть открытым новому. — Театр? — Обожаю. Юношей ходил почти каждую пятницу. Люблю всё от греческих трагедий до странных современных экспериментов. Оперу и балет тоже уважаю. Они немного как итальянская живопись – тоже нужно хотя бы иногда видеть, чтобы не забывать о том, как чувствуется прекрасное. Баки опирается щекой на руку и рассматривает Гельмута. — Тяжко в тюрьме без театра и живописи? — он спрашивает беззлобно, с почти бесхитростным любопытством, и Гельмут отвечает серьезно. — Да. Через некоторое время начинаешь забывать о том, какой красивый этот мир. Впрочем, в тот момент, когда я попал туда, меня это давно не волновало. Но продолжать жить и утрачивать чувство прекрасного оказалось неожиданно неприятно. Не самая печальная вещь, которая со мной случалась, но и не на последнем месте. Уосталом, ипак је тужније немати саговорника за разговор на матерњем језику. Баки кивает. Не насмешливо, вполне серьезно, понимающе. Сэм отклеивается от косяка и уходит, решив не комментировать эти посиделки. Хотят расширять досье друг на друга, пускай расширяют, если уж им кажется, что это им поможет.