Те, кто крадет жизнь

Сквозь слезы, застилающие глаза, силуэт Пушинки показался размытым серым пятном. Чуть не задевая крыльями людей и здания, она ловко выхватила Нарсе из толпы клювом, забросила к себе на спину и уже после этого, поднявшись выше, вопросительно обернулась к нему: куда? Нарсе покачал головой. Куда-нибудь. Куда-нибудь подальше от этого чудовища, в которое в секунду превратился его любимый человек. — Отнеси меня к какому-нибудь озеру или реке… где нет людей, — сказал он наконец. Надо было переодеться в прежнюю, мужскую одежду. Превращение не продлится долго, будет жаль, если сшитый с огромным тщанием костюм затрещит по швам, внезапно оказавшись на более высоком и крепком мужском теле. Кроме того, ему хотелось помыться. Смыть с себя… что-то. Что-то страшное, противное и липкое. Наверное, этот разговор. Не хотелось думать, что — Лина целиком из своей жизни. Когда дома Авантики остались позади, Пушинка опустилась посреди джунглей: река стекала вниз по череде окруженных зеленью скал разной высоты с плоской верхушкой, как по огромной лестнице. Нарсе скинул одежду, встал под один из небольших водопадов и тер, тер кожу так, что стало больно. Не смывалось.  *** Да, Нарсе знал, что все не так просто. Когда он впервые увидел Ардашира в облике женщины — не просто в одежде другого пола, а в настоящем женском теле — это тоже было… странно. Это было почти полгода назад, вскоре после того, как они впервые обсудили эту идею. Кажется, это Нарсе тогда настаивал на том, чтобы увидеть это своими глазами: не то чтобы он не верил в действенность этого заклинания, Ардашир ведь уже использовал его однажды, чтобы превратиться в Валерию; но перевоплощение в реально существующего человека, другого человека — это совсем не то, что стать… как бы самим собой — и все же не совсем.  Поначалу он даже слегка испугался. Случайный наблюдатель, может, даже не заметил бы разницу; но Нарсе всегда был очень телесным человеком, и все мельчайшие перемены бросились ему в глаза — а они были во всем: в расположении едва заметных светлых волосков на коже, в соотношении количества мышц и жира, в форме костей… и самое главное — запах: он был совсем другой! Не вполне понимая, что делает, он по-звериному принюхался, практически коснулся носом груди, подмышки, живота, коленей…  Ардашир смотрел, чуть прищурившись: слегка напряженно, но не отодвигаясь, позволяя себя изучать.  — Э… Ты не против? — спросил Нарсе с запоздалым смущением. Пожалуй, было странно вот так бесцеремонно утыкаться носом в чужое тело… но оно, конечно, было каким угодно, только не чужим. Ардашир покачал головой. «Только не пойму, это исследование или какая-то любовная игра?» Касание мысли было совсем прежним — золотистым и мягким, как шерстяная пряжа. И улыбка — тоже совсем прежняя, хоть и на чуть-чуть незнакомых губах. Глаза, так красиво обведенные чуть более длинными, чем прежде, ресницами, дразняще сверкнули… И Нарсе подхватил поток чего-то горячего: немедленно захотелось узнать, впитать остальные завораживающие сходства и различия — не только увидеть, но и прикоснуться, попробовать на вкус… А может, это был какой-то инстинкт отметить это новое тело, как звери вылизывают шерстку непривычно пахнущего родича, оставляя вместо этого собственный запах… Локоны Ардашира то ли стали чуть кудрявее, то ли просто немного растрепались, но в любом случае они были созданы для того, чтобы Нарсе зарылся в них носом. Такие же мягкие, как и раньше; другой, другой запах — но все же совсем не чужой… В укромном местечке за ухом — знакомый кусочек суховатой кожи. Он проверил, какая она на вкус — словно проводя осмотр в обновленном после ремонта доме. Облизал уши, одно за другим.  И вообще-то первоначально это было просто исследование, но когда под его губами оказалось запрокинутое горло (без следа кадыка, конечно же), тот же звериный инстинкт заставил его не только длинно лизнуть, но и подразнить зубами трепещущую точку пульса у основания шеи; он почувствовал, как этот пульс ускорился, и ему это очень понравилось. Он спустился ниже, попутно обнюхивая и облизывая — все и по-всякому. Созвездия веснушек, которые он помнил наизусть — но на совершенно незнакомых кругленьких грудях… В контрасте с грудью плечи казались еще изящнее, талия — еще тоньше. Мягкая, теплая золотисто-загорелая кожа груди была прямо перед его лицом. Под дыханием Нарсе под тонкой тканью обозначились затвердевшие соски… Ардашир спустил с плеча одну лямку хитона, и у Нарсе перехватило дыхание. Конечно, он не раз видел женскую грудь, но это было совсем другое: все равно что увидеть родную душу в новой — и очень идущей ей одежде… — Давай, раз уж начал. В голосе была ирония, но и легкая хрипотца возбуждения. Правда можно?… Он послушно втянул в рот розовый сосок, тот под его языком затвердел еще больше. Нарсе несмело сжал зубы. Не отказал себе в удовольствии спуститься поцелуями ниже, к хорошенькому пупку — очень уж хотелось погрузить туда язык. Потом вернулся к груди… — Подожди. Разденься. Он вспыхнул. Желание повиноваться скрутилось тугим узлом между ног. Не послушаться было невозможно — хотя Ардашир никогда ему не приказывал. — Поласкай себя немного. Я хочу видеть твое желание. Потом продолжай. Нарсе молча избавился от рубашки, штанов, белья, и оказался, обнаженный, напротив все еще одетого Ардашира, который удобно расположился на постели и смотрел так, словно хотел дотронуться до каждого сантиметра его кожи. Ничего не делал, просто смотрел — но так, что щеки загорелись еще сильнее; возникло нелепое желание прикрыться руками — желание его и так уже было более чем очевидным… Какое же у него жадное, развратное тело! Стыдливо жмурясь, он обхватил член рукой и несколько раз торопливо провел вверх-вниз. — Едва разделся — и уже так сильно хочешь? Ну что с тобой делать… Ардашир откинулся на подушки — и бесстыдно развел точеные ноги. Первым делом Нарсе прижался губами к ступне — проследил губами подъем стопы, щиколотку, изгиб икры… Он раздвинул полы хитона, продвигаясь выше. Место под коленом — точно такое же чувствительное, как и раньше. Бедра — совсем другие: крепкие, но даже с виду гораздо мягче и нежнее прежнего. Цепочкой долгих, влажных поцелуев он проследовал вверх по внутренней стороне бедра. То, что было дальше, пахло особенно незнакомо и явно нуждалось в тщательном обследовании… Он не пил травы для предохранения уже несколько лет — с тех пор, как перестал ходить на игры полнолуния. Так что, вероятно, не стоило… Хотя от мысли, что ему будет позволено проникнуть туда — в вульву, в вагину — не только ртом, но и членом, его пронзило возбуждение. Он уже делал это на играх, хоть и всего несколько раз. Большинству женщин, он знал, не особо по душе член внутри — ведь все самое чувствительное у них снаружи. Член внутри любят мужчины, такова их физиология. Природа все устроила мудро! У женщин за удовольствие и за деторождение отвечают совсем разные органы, иначе было бы ужасно: риск забеременеть просто от случайного секса, когда мужчина совсем не готов возиться с малышом, а женщина — жертвовать своим здоровьем! Поэтому такая форма секса — обычно тщательно спланированный акт, почти ритуал... Но некоторым девушкам из-за своеобразия устройства тела все же нравилось проникновение внутрь, и пару раз его партнерши позволяли себе чересчур увлечься, знали, что Нарсе ответственный и не пропустит ни одного приема трав... Даже с предохранением это было чем-то маняще-полузапретным, ведь в большинстве случаев предполагалось, что у пары настолько крепкая связь, что они не боятся рискнуть сделать ребенка — ребенка — при этой мысли низ живота налился еще большей тяжестью… — Постой… Мы не будем делать это, не поговорив с Лином, — тихо сказал Ардашир. Это был настоящий Ардашир, а не госпожа; одно могло перетекать в другое, и как ни крути, в Ардашире даже вне всяких ролей было что-то такое, от чего Нарсе периодически тянуло рухнуть на колени и целовать ему ноги, — но надо было очень плохо его знать, чтобы не отличить эти роли друг от друга. — Может, и вообще не будем, если он никогда не захочет настоящую семью. — Да, конечно… — замер Нарсе.— Я как раз об этом и думал, просто… немного замечтался. — Это приятно слышать, — легкая улыбка тронула краешки незнакомо-знакомых губ. — Тогда, может быть, продолжишь? И он продолжил, хоть и чувствовал необычную робость. Женское тело и так куда сложнее и капризнее мужского — а с этим телом было особенно страшно сделать что-то неправильно… Он начал мягко, неторопливо исследовать складки того, что в горных кланах арья называли драгоценная жеода, хотя ему это больше напоминало нежную розовую морскую раковину — пока что избегая самой жемчужинки; с радостью обнаружил, что внутри уже довольно-таки мокро после предыдущих ласк. Нажимая и посасывая, иногда ныряя языком в вагину, он постепенно нашел то, что как будто нравилось этому телу больше всего, и в то же время растягивало удовольствие — дразнящие постукивания языка по клитору в нужном ритме, пока что очень легкие, поверх накрывающей чувствительный бугорок складочки. Обычно он понимал, чего хочет партнер, даже лучше него самого, и тихо гордился этим. Для этого не обязательно даже уметь слышать мысли — достаточно быть наблюдательным; но, конечно, слышать эхо чужого наслаждения, набегающего неспешно, как волна за волной на песок, было тоже очень радостно. Рука Ардашира — еще более изящная и прекрасная, чем раньше, хотя Нарсе был уверен, что это невозможно — легла на его голову, направляя — и одновременно нежно массируя, почесывая чувствительную кожу, перебирая волосы, поглаживая раковину уха. Как же хорошо... Не выдержав, он повернул голову, прижался губами к ласкающей ладони, тихо застонал от удовольствия: — Ох… у тебя такие руки… — Тшш. Не отвлекайся. То подчиняясь руке на своей голове, которая то одобрительно поглаживала его, то требовательно тянула за пряди, то иногда сам догадываясь, как действовать, он постепенно перешел к широким, глубоким движениям языка, все более сильным и быстрым. Накрыл губами клитор, стал помогать себе пальцами, слегка проникнув ими в вагину.  И, о да, он старался не отвлекаться, но у Ардашира всегда как будто была какая-то инструкция, как заставлять его терять голову каждым простым словом и движением. Он всегда прикасался к Нарсе по-хозяйски и одновременно так нежно, словно боялся разбить или сломать... И от одних только этих незамысловатых поглаживаний по волосам Нарсе ерзал и извивался, как будто это его самого вовсю ласкали. В этом не было ничего нового — когда он сосал член, тоже возбуждался; ему всегда нравилось доставлять удовольствие — может, даже больше, чем получать. И с другими женщинами это тоже всегда было хорошо, очень хорошо… но то, как Ардашир сейчас вздрагивал и довольно вздыхал под него языком, и как хватка на его волосах сжалась, чтобы подтянуть Нарсе еще ближе — когда Ардашир, уже не сдерживаясь, стал насаживаться на его язык, и то, как горячее мокрое нутро в какой-то момент сжалось, пульсируя, вокруг его языка и пальцев, — все это было знакомо — и совсем иначе — и просто невероятно: от этого пьянящего аккорда чужого и родного голова шла кругом, Нарсе сам чуть не кончил в тот же момент. И ни с одной другой женщиной его член не дернулся бы так беспомощно, когда его снова погладили по голове: — Молодец, радость моя. — Похвала, как всегда, делала с ним что-то стыдное и ужасное. Ардашир усмехнулся, провел большим пальцем по его скуле, погладил его припухшие мокрые губы. — Ты такой красивый, так замечательно постарался для меня… Этот голос… Сейчас он был еще плавнее, медовее и слаще прежнего. И так же сладко было представить себе беспомощным, полностью принадлежащим воле этого человека — как всегда по сути и было... И просто невыносимо хотелось потрогать себя там, внизу. Он попытался как бы невзначай коснуться своего бедного горящего огнем члена. — Руки! — тут же укоризненно сказал Ардашир. Нарсе послушно отдернулся. Как уже говорилось, Ардашир не приказывал… Он, конечно, прекрасно знал, чего Нарсе хочет на самом деле. — Пожалуйста… — выдохнул он. Прекрасные тонкие пальцы снова зарылись в его волосы, провели вдоль щеки, вниз, к подбородку. — Что такое? — Может… Свяжешь меня? — Связать? И зачем же? — спросил Ардашир невинно. Его пальцы скользнули по шее Нарсе вниз, к лопаткам. К сожалению, у него была очень чувствительная спина, чем Ардашир бессовестно воспользовался, дразняще проведя по позвоночнику короткими ногтями. Нарсе извивался всем телом, но стон удалось сдержать. — Чтобы потом… Хочу, чтобы ты… — он облизнул губы.  — Да? — Хочу, чтобы твои пальцы были во мне… Как мы делали в самый первый раз…  Он с трепетом ждал ответа насчет веревки. Иногда Ардашир соглашался поиграть с ним в эти игры, иногда отказывался; сейчас он — она— его госпожа — лишь усмехнулась: — Я не буду тебя связывать. Зачем? Ты и так будешь меня слушаться. Иногда у Нарсе находились силы сделать вид, что он сопротивляется. Для вида. — Ты уверена? — спросил он. Каким-то образом это даже прозвучало озорно, а не как будто он в шаге от того, чтобы кончить. — Будешь. Конечно, будешь. Пальцы скользнули по его талии, собственнически стиснули ягодицу… Когда они прошлись по груди и сжали один из сосков, которые, на его беду, всегда чересчур легко отзывались на ласку, он все-таки не выдержал — застонал от удовольствия. — Скажи это. — Буду слушаться, — бессильно сказал он, — буду — ах! — все, что захочешь… Пожалуйста, не мучай меня… — На живот, — сказал ему Ардашир; он и так практически лежал на животе, но послушно лег грудью на простыню. Между лопаток уперлась ладонь, надавила, заставляя прогнуться в пояснице и выставить зад.  — Закрой глаза. Заведи руки за спину. Возьмись за локти. И выгни спину посильнее, чтобы мне было легче дотянуться. Он подчинился, чувствуя, как твердеет еще больше — хотя, казалось бы, куда уж еще. Все это было невероятно стыдно и хорошо. Он все еще практически лежал лицом в мокрой, все еще разбухшей от возбуждения, непривычно женской промежности, и сейчас она казалась лучшим местом на свете. Он чувствовал вокруг тепло этого тела, пряный, соленый запах дразнил обоняние — такой чужой, но уже кажущийся ему странно привычным...  Когда он ощутил, как рука раздвигает его ягодицы, он жалко всхлипнул и зарылся горящим лицом в простыни еще глубже. Ардашир какое-то время дразнил его, лаская вход подушечкой большого пальца — но, к счастью, быстро сжалился и протолкнул два пальца внутрь, слегка согнул: мягко, но уверенно, именно так, как заставляло Нарсе задыхаться и млеть, скулить и хныкать. Даже если бы они уже не делали это прежде множество раз, Ардашир всегда как будто заранее знал, что именно придется Нарсе по душе, от чего он потеряет голову, будет умолять, краснея от собственной жадности и нетерпеливости... Конечно, член внутри он любил тоже, но вот так — пальцами — ему всегда нравилось больше всего; этим прекрасным рукам он позволил бы все что угодно — ласкать его, брать его… наверное, даже ударить или задушить его — но в том-то и была вся суть, что они никогда не причинили бы ему вреда.  Даже если бы не приказ держать руки за спиной, сейчас он даже не думал о том, чтобы прикоснуться к себе — тогда он точно сразу кончит, а он хотел, чтобы это длилось и длилось…  — Ну что? — ласково спросил Ардашир, приподнимая другой рукой его голову за подбородок. — Хорошо? Он кивнул, не открывая глаз — сил произнести произнести что-то членораздельное не было. Ардашир поцеловал его беспомощно приоткрытый, задыхающийся рот.  — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, моя радость. Ты такой умница. Если бы ты знал, какой ты у меня красивый, ласковый и нежный, если бы видел, как ты сейчас восхитительно выгибаешься… Ты идеальный. Ты кончишь для меня? И это оказалось последней каплей. Он беспомощно всхлипнул, замер — и со стоном излился на простыню. Спустя несколько мгновений благодарно поцеловал то, что было под его губами… он все еще жмурился и мало что соображал, так что даже не видел, что именно, просто покрывал хаотичными поцелуями все кусочки этого нового (такого знакомого), чужого (родного) тела…  — Это невероятно, — пробормотал Нарсе, так и не открывая глаз, — я даже не мечтал, что это когда-нибудь будет возможно… Я знаю, ты придумал это ради меня — чтобы я когда-нибудь мог исполнить свою мечту… Но ты так прекрасен в женском облике — я теперь не меньше, чем о продолжении собственного рода, буду мечтать, чтобы и ты подарил мне ребенка, и чтобы я смог помочь с его появлением на свет, приняв роды, и потом растить его… Нет, я понимаю, сейчас не время, но… когда-нибудь… Я так благодарен, что ты это придумал… Ему хотелось плакать от избытка эмоций. Похоже, в уголках глаз правда выступили слезы. Он вздрогнул, когда к влажным ресницам прижались горячие губы: — Я знаю, котенок, я тоже очень этого хочу — и наоборот тоже, мне не терпится увидеть, как будешь выглядеть ты. Уверен, так и будет… — И тихо, без капли насмешливости Ардашир добавил: — Я рад, что ты так быстро свыкся с этим телом. Почему-то Нарсе казалось, что к настоящему Ардаширу в этом новом теле он будет привыкать гораздо дольше, чем к госпоже: любовная игра — это одно, жизнь — совершенно другое... Но, к собственному удивлению, Ардаширу ответил не Нарсе-покорный раб, а обычный Нарсе, лукаво и с нежностью: — Но, любовь моя, если ты захочешь оставить это тело на сколь-либо продолжительное время, от волос на нем тоже придется избавиться — даже от таких симпатичных, светлых и тонких, как у тебя. — И чуть обиженно добавил: — Я-то немало времени на это трачу! Ардашир закатил глаза: — Мог бы и не делать этого. Я тебя люблю — твою доброту, ясность ума, честность, восторг перед всем живым, — а не гладкую кожу. Нарсе польщенно покраснел… но не уступил: — Я могу сказать о тебе то же самое, и все же это не повод пренебрегать уходом за собой! В глазах Ардашира, чуть иных, чем прежде, плясали знакомые смешинки — но он кивнул. Потом весело спросил: — А ты хочешь, чтобы я его оставил? Женское тело. Помимо наших планов на семью, я имею в виду. Неужели настолько понравилось? Я ведь могу и обидеться… — Нет! Я полюбил тебя таким, как раньше… Но… Вообще-то я никогда не думал, что у тебя будет такая милая грудь… и эти местечки внутри бедер такие мягкие и нежные, и животик хочется трогать и трогать, и… Опять ты смеешься! — он смутился и закрыл лицо руками. Ну, ясно, Ардашир просто дразнится в очередной раз, потому что знает, что у него все время столько развратных мыслей!.. — Неважно, какое у тебя тело, пока я знаю, как доставить ему удовольствие, — наконец сказал он просто и честно. На лице Ардашира мелькнуло что-то уязвимое и трогательное, как у Лина временами. Нарсе улыбнулся и положил голову ему на грудь. Их взаимодействие ощущалось вполне уютно даже вне игры. Наверное, это было странно, но он и правда свыкся. Сразу.   *** …И лишь сейчас, после разговора с Лином, он осознал маленький, тщательно скрываемый Ардаширом испуг, который он увидел в глубине его мыслей в самом начале: он боялся, что Нарсе не оценит этот подарок — он ведь всегда отшатывался от любых тел, не считая дурмана игр полнолуния… Глупость! Разве он мог такое — не оценить? Даже сейчас воспоминания заставляли вспыхивать огнем. Эта изящная округлая грудь, эти нежные, прекрасные складочки внизу, то самое священное, сокровенное место, из которого появляются на свет новые люди — и голова шла кругом от того, что все это оказалось принадлежащим человеку, с которым Нарсе хотел быть рядом всегда. Человеку, которому он хотел служить опорой в его тревогах, с которым надеялся прожить жизнь вместе до самого конца... Но вырастить парочку их собственных детей, которые будут умом и красотой похожи на Ардашира и, может, чуть-чуть на самого Нарсе — об этом он прежде и мечтать не смел… Лин, с другой стороны… Не то чтобы Нарсе ожидал, что Лин, увидев его женский облик, сразу потащит его в постель, или что обнюхает и вылижет его сверху донизу, как кошка… Нет, он был готов к изумлению, даже неприятию, но…  Нарсе всегда понимал — Лин не семейный человек. Не с такой историей, как у него. Но была та бутылочка с душой Илифии, которую Лин носил на шее, да и дочке Юстина, даже когда та была совсем крошкой, он безропотно менял пеленки и все такое, даже когда сам Юстин был рядом или можно было позвать слуг — хоть и явно не считал ее достаточно разумным существом для осмысленного общения — и Нарсе все-таки надеялся, что когда-нибудь…  Зря. Еще никогда он не видел на лице Лина такого ужаса и презрения. Он даже не мог представить себе, что Лин будет смотреть на него как на какое-то огромное опасное и невероятно противное насекомое. От этого было так больно, что дышалось с трудом. Как будто в груди засело что-то острое. Он держался рукой за грудь, словно пытаясь унять кровотечение или собрать эти осколки в то, чем они были раньше. Зачем Лин… так? Можно было просто сказать, что ему это не по душе. Что он не хочет детей. Они бы спокойно обсудили это. Но Лин как будто нарочно выбирал такие слова, чтобы ранить его… «Ты что думаешь, ты так воскресишь свою семью? Но ты их не воскресишь! Они умерли, и это навсегда!» Спустя какое-то время Нарсе вышел из-под водопада. Он не почувствовал себя ни капли чище, но хотя бы слезы перестали течь. Хуже всего было то, что, одевшись, Нарсе первым делом достал из-за пазухи клочок зеркального пергамента и проверил, не написал ли Лин хоть что-нибудь. «Не молчи, пожалуйста», — думал он. Пусть даже это будет не шаг к миру, а очередное оскорбление или упрек. Тогда Нарсе напишет что-то в ответ… Может, даже извинится — хоть он и не мог взять в толк, в чем провинился. Потому что… Как без Лина? Никак… Он был слаб и жалок. Гордость гордостью, но он не мог вынести страх потерять Лина. Потерять насовсем!.. Пушинка тоже плескалась и чистила перья, но не в самом водопаде, а подальше, в мелкой речке, текущей по ровному, сточенному водой камню. Нарсе невольно улыбнулся — она делала это совсем как обычный воробей в луже. Может, он был несправедлив к Лину... Они в самом деле были очень разными, как жители разных планет. И чаще всего это не обижало, а завораживало. У этого феномена было даже эволюционное объяснение — он знал это, как врач, как ученый: люди любят тех, кто их развивает. Они дополняли друг друга. Наверное, Лину тоже бывает с ним непросто. И Лин старался. Он знал о Нарсе множество вещей. Знал, что Нарсе любит и не любит, что ему важно и дорого… в основном. Даже находил для него иногда лишайники и мхи — и не повторялся, а значит, вел учет его коллекции.  Нарсе не имел представления, что именно вызвало у Лина эту уродливую вспышку гнева — он давным-давно не видел его таким — но главное он понял: Лин не хочет семью... Ну, что ж. Это очень больно, но он это примет. А Ардашир как отреагирует на это? Нет, в любом случае, без Лина они не будут заводить ребенка ни в какой из вариаций, это будет нечестно: Лин снова почувствует себя лишним… Род Нарсе никогда не продолжится. «Они умерли, и это навсегда!» — билось и билось в голове. Какое-то время ему будет тяжело общаться с Лином.  Долго.  Но он слишком хочет быть рядом. Рано или поздно все вернется на круги своя. Может, Лин даже станет внимательнее к его чувствам. А может, и самому Нарсе действительно стоило озвучить какие-то вещи еще давно, хоть и казалось, что чуткий партнер должен понимать такое сам…  Они просто будут поддерживать друг друга, как сказал Лин… Разве этого мало? Он просто хотел быть уверен, что он имеет значение. Что его видят и слышат. Что он не просто игрушка для любовных утех, не какая-то вещь, которую берут, когда скучно, а потом кладут назад. Что Лин вообще хочет с ним какое-то общее будущее. Но каким это общее будущее могло бы быть?.. Насчет Ардашира он не сомневался, что он с огромной радостью откажется от своих нынешних обязанностей, чтобы сидеть с малышом Нарсе, как и положено мужчине-арья. И, может быть, заодно вернется к изучению магии, если будет оставаться время — одной из немногих вещей в его жизни, которой он занимался по своей воле. Всю жизнь на него давил его долг, слишком огромный для одного человека, но Ардашир уже выполнил и перевыполнил его — чтобы наконец позволить себе быть счастливым. Все это он не раз видел в его мыслях. А вот захочет ли Лин ради семьи отказаться от того, чем занимается? После этого разговора Нарсе ни в чем не был уверен… Но раньше он сказал бы, что да, Лин тоже отказался бы. По крайней мере, перестал бы рисковать собой. Это не было невозможно — спокойная жизнь для них. И в то же время это было бы… неправильно. «…А я ведь работал над свойствами крови потому, что надеялся помочь тебе, если случится беда!» Об этом Нарсе хотел думать меньше всего. Он сам удивился, когда из его рта вылетели эти слова: пока он не сказал это вслух, он даже не понимал причину своего интереса к этой теме. И даже сейчас, когда он перебирал болезненные воспоминания, вокруг этого мысли кружили, избегая. Но… да. Нарсе закрылся, как в раковине, сначала в тихих занятиях наукой, а затем в утешительной мечте о семье, о продолжении своего рода… Но Лин с Ардаширом в то же самое время были на фронте бесконечной войны со злом. И Нарсе знал про это, знал… но ничего не делал, совершенно зациклившись на своих фантазиях… Лишь мечтал затащить в ту же безопасную норку и своих любимых... Но ведь он восхищался ими именно за то, что они пытаются сделать мир лучше. За то, что делают то, что должны — не жалуясь, не отворачиваясь, глядят и идут туда, куда совсем не хочется. Ардашир когда-то говорил ему, что любит Нарсе в том числе за то, что он понимает настоящую, невыдуманную жизнь — а он… …сбежал от нее. Что заставило его улететь на учебу в страну Чин? Да как раз вот это. Он сбежал вовсе не от сложных отношений втроем — они не были такими уж сложными. Он сбежал от страшного мира, который, Нарсе теперь знал, он не сможет спасти. Даже тысячную его часть — не сможет. Он прожил почти год в Бизанте во время черной язвы, и для человека без кожи, как Нарсе, это оказалось чересчур. Он боялся жить и глядеть жизни в лицо. Он хотел… если не уйти от этого навсегда, то хотя бы получить передышку. И получил ее: эти три года прошли как в счастливом сне. Были интеллигентные товарищи по учебе и мастера из страны Чин, научные открытия, философские беседы… Пациенты тоже были, но — ничего тяжелого. Они всегда выздоравливали. Казалось, именно о такой жизни он мечтал. Так почему же тогда именно в тот год, когда он боролся с черной язвой, он наконец почувствовал себя взрослым и достойным, а теперь — снова стал казаться себе все большим и большим ребенком, прячущим голову в песок? Да потому что его настоящее призвание — именно в том, чтобы встречаться лицом к лицу с этими ужасами. Ведь там, где страдают и умирают люди, всегда нужны врачи... Потому и Ардашир повел себя с ним сейчас как с ребенком — снова. Уже не настолько юным и раненым, чтобы бегать от его влюбленности, как от огня, но все еще недостаточно взрослым, чтобы тревожить проблемами. И именно поэтому Нарсе сейчас занимался этими исследованиями крови: разумом он не понимал причину, но сердцем давно все знал. Чтобы хотя бы помочь Лину, если что-то случится. Его любимые люди придавали ему смелости. Может, он тоже когда-нибудь сможет быть — не обязательно с ними, но таким же, как они. Это не значило, что все его мечты о семье и возрождении Можжевелового Края неискренни. Конечно, нет. Они стали чересчур уютной норкой, которая закрыла от него реальность, но они вовсе не были ложью. Как врач он знал: все — яд, и все — лекарство. Как и его учеба у лаоши, которая столько дала ему, не была чем-то дурным сама по себе. Но действительно ли Нарсе был готов к семье, не говоря уж о Лине? А к тому, чтобы снова спасать людей — не понарошку, а со всем этим ужасом и безнадегой — готов ли? Каким могло бы быть то совместное будущее, о котором они с Лином только что так много кричали, совсем друг друга на слыша, — чтобы оно выглядело хоть немного реалистично? Можно ли вообще найти баланс между «жить счастливо» и «делать то, что должно»?.. Он мысленно велел себе остановиться на этих вопросах. Потом он вернется к ним. А сейчас Нарсе постарался прогнать из головы вообще все, потому что разум часто не был ему другом, коверкая и раздувая любые идеи до ужасных масштабов. К тому же такие вещи надо было обсуждать вместе, втроем. Еще он знал, что ему не стоит оставаться одному в такие моменты. Завтра утром ему нужно вернуться к лаоши Вэнлин, но у него был еще целый вечер… Может, полететь к Юстину? Нет, не хотелось жаловаться ему на Лина... Ардашир? Еще хуже — к тому же он все еще не написал Нарсе ни строчки с их вчерашнего расставания. Сама лаоши? Она всегда читала сердца людей как книгу и давала прекрасные советы, но она совсем не знала Лина — будет обидно, если она дурно о нем отзовется. Кто-то в Эраншахре?.. Близился закат. Со скалы открывался удивительный вид на следующие ступени «водопада» и дальше — на залитые золотом солнца джунгли: огромное зеленое полотно до горизонта, среди которого поселения казались маленькими пятнышками. И на Нарсе накатило такое огромное невозможное желание, чтобы Лин оказался сейчас рядом... Они могли бы вместе плескаться в этом водопаде (или не только плескаться), или сидеть на краешке скалы, касаясь друг друга плечами, в тишине, словно хозяева этой бесконечной красоты, и смотреть, как закат постепенно опускается на джунгли… Бог с ними, со всеми их противоречиями, со всеми планами на будущее, со всеми глупостями, что они друг другу наговорили — ведь когда они просто смотрели и касались друг друга, когда нежное лицо Лина с его нервно обкусанными губами и полупрозрачными веснушками так доверчиво приникало к его ладоням, все всегда было так хорошо и правильно! Его вдруг озарило: Лин еще в Авантике! Он ведь не арья, чтобы просто перенестись куда захочется. Он не улетит, пока Пушинка не отнесет Нарсе куда нужно и не вернется за самим Лином. Еще не поздно полететь назад, и... и Нарсе все исправит! Им просто надо увидеться. — Полетели назад, Пушиночка. Лин тебя ждет. Нас ждет. Птица, продолжая перетряхиваться и начищать клювом перья, как будто насмешливо пожала плечами. Какие же вы глупыши, люди, читалось на ее морде: туда, сюда, обратно… Научились бы хоть летать сами, что ли! И все же она милостиво взмыла в воздух с Нарсе на спине. Каждый взмах крыльев казался невыносимо долгим. Но вот — снова городские крыши, как прореха в зелени джунглей, снова толпы людей в пятнах краски… А вот и знакомый ресторан — двухэтажное здание красивого сине-зеленого цвета. Пушинка приземлилась на крышу. Нарсе нетерпеливо сполз на бок птицы, готовясь спрыгнуть, и… На другом слое восприятия он заметил тень фраваши: рядом был кто-то из арья. Нарсе ничуть не встревожился, лишь любопытно оглянулся по сторонам: кто?.. И тут черные щупальца двойника накрыли и сжали и его, и Пушинку. Будто сотканные из дыма пальцы стиснулись в кулак.