You Signed Up For This \ Ты на это подписался

От лица Сириуса — Сделаем перерыв минут на двадцать, — объявляет Лили, кивая в сторону микроавтобуса, который они наняли, чтобы возить команду и все оборудование. Доркас в знак согласия кивает и бормочет: — Спасибо, — после чего опускается на пластиковый стул, откидывается назад и закрывает глаза. Все устали, это видно. Но Сириус должен признать, что Лили все делает блестяще. Сейчас они в Буэнависте — маленьком городке на северо-западном побережье Тенерифе. Красивейшее место, одно из любимых у Сириуса. Последние несколько часов они снимали с Доркас. Сначала бродили по городу, потом спустились к берегу и пробирались по скалистым выступам, тянущимся в море, словно костлявые пальцы. — Сириус, глянешь? — спрашивает Пандора, ноутбук на коленях. — Я вытащила тот кадр, где вы с Доркас вместе. — Не верю, что ты уговорила меня на это, — фыркает он. — Да ну, это было круто! — оживленно вставляет Доркас. — Людям понравится, сто процентов. — Поддерживаю, — говорит Лили, едва прожевывая бутерброд. — Думаю, надо и Джеймса в кадр затащить. — Марлин согласилась сделать пару видео для своей школы, — добавляет Доркас. — Пусть он с тобой и с ней посерфит. Получится отпад. У Сириуса слегка кружится голова. Эти женщины, как ураган. Но, надо признать, идеи у них отличные. И они правы, чем больше людей в кадре, тем лучше. Да, Доркас популярный инфлюенсер, но она одна. Все на ней держать нельзя. — Иди сюда, — зовет Пандора с довольной улыбкой. — Посмотри, какой ты тут красавчик. Сириус смеется, качает головой. — Нет уж. Если я себя увижу на экране, то сотру все к черту. Лучше не рисковать. Позади раздается презрительное фырканье, и Сириус тут же напрягается. Так весь день и проходит: косые взгляды, мелкие уколы, еле уловимые усмешки, когда никто не видит. Сириус сходит с ума от этой тягостной атмосферы. Он понимает, что нужно что-то делать, но все как-то не до того. — Что-то хочешь добавить? — спрашивает он, поворачиваясь к Римусу, приподняв бровь в вызывающем жесте. Римус закатывает глаза и, не отвечая, проходит мимо, вытаскивает из пакета с едой бутылку воды. Сириус зажимает пальцами переносицу, стараясь сдержать эмоции. Ему нужно поговорить с Римусом. Только вот, он понятия не имеет, с чего начать. Он точно знает одно, что вчера он поставил Римуса в неудобное положение, и должен это объяснить. Мысль об этом его пугает до дрожи. Потому что придется раскрыться. Показать, насколько сильно Сириус его хочет. Всегда. Но Сириус слишком хорошо знает, каково это — чувствовать, что весь мир ненавидит тебя за то, что ты не в силах изменить. Он не вынесет, если Римус подумает, будто Сириус увидел в нем что-то... иное. Что-то недостойное. Да, он смотрел на него у бассейна. И, возможно, слишком откровенно. Но что еще он должен был делать, если Римус был прямо перед ним — капли воды стекают по коже, худощавое тело переливается в солнечном свете... Честно говоря, Сириус вообще достоин медали за то, что не набросился на него при всех. Так что да, он пялился. И его застукали. А Римус все понял неправильно. Как обычно. Теперь, когда у него сложилась чуть более полная картина, Сириус начинает понимать, что с Римусом что-то случилось. Кто-то его обидел. Глубоко. И теперь он носит в себе эту боль, как броню. Отсюда и вечное ожидание худшего. А в сочетании с взрывным характером самого Сириуса, это, мягко говоря, не лучшая формула. Но Сириус учится. Медленно, по кусочкам, но учится. И ему нужно поговорить с Римусом. Рассказать, что он смотрел не потому, что осуждал, а потому, что не мог оторваться. Потому что Римус потрясающий. Потому что шрамы, это история, и Сириус, сам того не заметив, стал одержим идеей уговорить Римуса перестать его ненавидеть хотя бы на время, чтобы он мог эту историю услышать. — Что дальше? — спрашивает Пандора. — Город сняли, утесы сняли. Что-то еще или мы закончили? — Кстати, да, — отзывается Доркас. — Во сколько мы заканчиваем? — У тебя что, дела? — усмехается Римус. Доркас хмыкает, глаза лукаво блестят: — Ну, или кровать Марлин, или ее душ. Зависит от настроения. — Да иди ты, — фыркает Римус, смеясь. Лили тоже смеется, что-то рассказывает про природные бассейны, но Сириус ее уже не слышит. У него каждый раз одно и то же, как только он слышит смех Римуса. Никто не замечает, как он замирает. Стоит, как вкопанный, будто его приковали к земле корни, проросшие прямо из звука этого смеха. Сириусу крышка. Такого просто не может быть. Ну… он, по крайней мере, так думал. У него внутри столько гнили, слизи, черноты, что никогда раньше он не волновался по поводу каких-то там чувств. Где им было вырасти? В нем все скользкое, засмоленное, затянутое тьмой. Ничто не приживается. Все, что пытается прорасти, гибнет почти сразу. Чувства, это всегда были чужие проблемы. Но у смеха Римуса когти. И они цепляются, царапают, проникают глубже, туда, где под слоем этой черной жижи еще осталась уязвимая почва. Сириус чувствует, как она шевелится. Как что-то там копошится, пытается пробиться наружу. — Готовы? — голос Лили прорезает его тревожный туман и возвращает в реальность. Команда начинает подниматься, собирать технику. Все снова в движении, на этот раз к природным бассейнам. Сириус плетется сзади, уставившись в затылок Римуса. Вот уж действительно, повезло. Влюбиться в того, кто его ненавидит. Смешно. Если бы это случилось с кем-то другим, Сириус бы уже смеялся до икоты. А вот когда это с тобой, то совсем не весело. — Боже, как красиво! — восклицает Пандора, вскакивая на камень, чтобы осмотреться. — У меня ощущение, что сейчас из воды всплывет русалка и скажет «привет». Лили улыбается, прикусывая нижнюю губу: — Я знала, тебе понравится. Пандора сияет, хлопает в ладоши. Потом начинает двигаться вокруг, водит рукой в воздухе, представляет будущие кадры. Римус, похоже, занят тем же. Потому что всего через несколько минут у него уже готова идея. — Доркас, можешь зайти в воду? — говорит он, устанавливая штатив на плоский камень. — Дойди до середины и замри. Мне нужно отражение. — Там не глубоко? — уточняет Доркас. Лили оборачивается к Сириусу, потому что он здесь бывал чаще всех. Тот кивает, будто на автомате. — Да. Есть камень чуть по середине. На нем можно безопасно стоять. Доркас следует указаниям, заходит в воду и направляется к камню. Сириус опускается на землю, колени подтянуты, руки лежат на них. Солнце греет лицо. Это приятно. Успокаивает. Он будет в порядке, твердит он себе. Это пройдет. Обязательно должно пройти. #### От лица Доркас Доркас никогда не перестает удивляться, насколько красив может быть мир. Звучит банально, почти как открытка с пожеланиями, но от этого не менее правдиво. Вот, например, этот остров. Она думала, что уже все увидела — белоснежные пляжи у отеля, бирюзовая вода, бескрайнее небо, будто покрытое эмалью. Казалось бы, куда уж лучше? Поэтому, когда Лили объявила, что первой точкой съемки будет какой-то маленький городок на северо-западном побережье, Доркас не ждала чего-то особенного. А теперь, она сидит на камне посреди прозрачной, как слеза, воды, и благодарит судьбу за то, что у нее такая жизнь. За то, что ее работа требует стоять неподвижно в природном бассейне, где видно каждую рыбку, каждый камешек и водоросли на дне. Римус работает молча, сосредоточенно. Он любит фотографию, и он в этом чертовски хорош. Снимки, которые он сделал с Доркас, ее любимые. И это о многом говорит, учитывая, что она, в сущности, построила карьеру на фотографиях самой себя и накопила их тысячи. — Можешь поднять руки вверх, не потревожив воду? — раздается голос Римуса. Он каким-то чудом балансирует на выступе, пытаясь поймать угол, о котором, кажется, не подумал бы никто другой. Пока они работают, Пандора пускает дрон, он проносится над бассейном, уходит за край скал, в сторону моря. Она управляет им виртуозно. Лили стоит рядом, смотрит в экран на пульте и комментирует, что именно попадает в кадр. На это место уходит около часа. Когда они наконец выбираются обратно к автобусу, ноги у Доркас уже сморщились от воды, а спина ноет от долгого стояния, но внутри — удовлетворение. Сегодня они сделали все очень круто. — Все, ребята, съемка окончена, — говорит Лили. — Собираемся и едем обратно. Доркас переодевается в сухую одежду, достает телефон. Новое сообщение от Марлин. Марлс: Последний урок в шесть. Буду дома к 18:30. Приходи, когда хочешь. Доркас: Мы заканчиваем. Ехать час. Надо в душ и переодеться. Буду где-то в семь. Марлс: Только не мойся в отеле. Доркас: Я тебя обожаю. Марлс: Я в курсе *ухмыляющийся эмоджи * Марлс: Купи пива, у меня кончилось. Доркас: Окей. Есть пожелания по еде? Марлс: ….. Доркас: Ты беспардонна. Марлс: И ты это обожаешь. Усмехнувшись, Доркас убирает телефон в карман и забирается в автобус. За ней следом Пандора, потом Лили с ассистенткой. Доркас устраивается у окна, глядя наружу. Наверное, стоит видеться с Марлин реже. Это ведь просто интрижка. Легкие, ничего не значащие отношения. Что-то, что не должно причинить боль, когда все закончится. А все когда-нибудь заканчивается. И все же… С Марлин легко говорить. Она самый неосуждающий человек, которого Доркас встречала. Живет, как дышит. Не извиняется ни за себя, ни за свои желания. О прошлом почти ничего не рассказывает, в ней есть некая тайна, но Доркас это устраивает. Лили как-то сказала, что Марлин потеряла семью, и этого Доркас вполне достаточно. Это не ее дело — копаться в чужой боли. Да это и не нужно. Прошлое осталось в прошлом. Доркас знает главное. Марлин смелая. И Доркас это нравится. Нравится эта непримиримость. Сама она привыкла, что ее просят быть «поспокойнее», «поменьше», «чуть потише». Потому что она «слишком». Всегда слишком. Слишком яркая. Слишком громкая. Слишком живая. И вот встретить человека, которому это нравится — даже больше, чем просто нравится — который не просит прятаться, не намекает, не осуждает, а, наоборот, подталкивает быть собой... Это обескураживает. Однажды, во время секса, Доркас извинилась за то, что была чересчур громкой. Сказала, мол, да, бывает, она немного «перебарщивает». В ответ Марлин просто принялась ласкать ее с такой жадностью, что в итоге у Доркас охрип голос от криков. Когда все закончилось, Марлин посмотрела ей прямо в глаза и сказала: — Никогда больше не подпускай к себе тех, кто говорит, что ты слишком громкая. Они этого не заслуживают. Так что да. Возможно, Доркас зашла слишком далеко. Возможно, это уже больше, чем просто секс. Возможно, когда она вернется в Лондон, ей будет больно. #### От лица Римуса — Лили, можно тебя на минутку? — спрашивает Римус, просунув голову в салон автобуса. Ему ужасно не хочется затевать это прямо сейчас, но момент слишком удобный, чтобы его упустить. К счастью, Лили не выглядит раздраженной. Она тут же поднимается с места и выходит к нему, туда, где у его ног лежит сумка с камерой. Щеки у нее слегка порозовели, потому что день выдался жаркий, а крем от солнца не всемогущ, особенно когда ты такая светлая, как Лили. — Все в порядке? Римус кивает, чешет затылок. — Да, просто... ты говорила, что Джеймс очень хочет продвигать местный бизнес, верно? А мы сегодня прошли столько маленьких магазинчиков и кафе... Я, в общем, подумал, что хочу сделать еще немного снимков. Только не хочу всех задерживать на пару часов. — Боже, Римус, это отличная идея! — восклицает Лили. — Эти маленькие городки часто игнорируют просто потому, что они далеко от аэропортов. А для раздела с рекомендациями на сайте, это вообще то, что надо. — Вот и я так подумал, — говорит Римус, приободрившись. — Только... как ты смотришь на то, чтобы я потом добрался сам? Одобришь такси как служебный расход? Или, может, я вернусь сюда как-нибудь отдельно? Лили прикусывает губу, ставит руки на бедра. Потом произносит: — Есть еще один вариант. — Нет, — моментально реагирует Римус. — Римус, что у вас с Сириусом? Я понимаю, вы не ладите, но ты сегодня даже не смотришь в его сторону. Что я упускаю? — спрашивает Лили, лицо ее вдруг заполняется беспокойством. Он меня увидел. Я ненавижу, что он это видел. И не могу на него смотреть, теперь, когда он знает. — Ничего. — До отеля ты все равно не доедешь. Дело не в бюджете, — добавляет Лили. — Просто никто не повезет. Слишком долгий путь, и на обратной дороге они не подберут никого. Не выгодно местным таксистам. — Лили… — Это еще и пустая трата денег, — жестко говорит она и кивает в сторону сверкающего джипа, припаркованного рядом с автобусом. — Ладно. Значит, поеду с остальными, — бросает Римус, стараясь держаться спокойно. — Не велика беда. — Нет, велика, — настаивает Лили. — Мне нужны эти фотографии. Но я не могу заставить Пандору, Доркас или ассистентку ждать еще пару часов. Это нечестно. Так что... — она оборачивается и повышает голос: — Сириус! Подойди на минуту! — Лили, нет! — шипит Римус. — Лили, да, — отрезает она. Сердце у Римуса колотится так, будто собирается выскочить через горло. Он слышит, как Сириус приближается сзади. Все его силы уходят на то, чтобы остаться на месте и не отступить на шаг. — Что такое? — Я хочу, чтобы Римус сделал еще немного фото города для сайта. Нам для этого не нужна вся команда, да и у Доркас сегодня свидание с Марлин, так что я везу всех обратно, — объясняет Лили. Римусу приятно, что она говорит так, будто это ее инициатива. Так легче. — А ты останься и потом отвези его в отель. У тебя ведь своя машина. Римус замирает, готовясь к отказу. Сейчас пойдут отговорки, что у него дела, что он хочет покататься на доске, может, тоже свидание. Но Сириус просто говорит: — Конечно. Без проблем. Затем он встает прямо в поле зрения Римуса и спрашивает: — Что-то помочь донести? Или ты будешь работать с одной камерой? Дежавю. Этот взгляд. Прямой, внимательный, слишком сосредоточенный. И Римус теряет дар речи. Он не может сказать ни слова. Но внутри рвется целый поток. Не смотри на меня так. Ты теперь думаешь, что я отвратителен. Не жалей меня. Я тебя ненавижу. Ненавижу, что все еще хочу тебя. Ненавижу, что ты больше не хочешь меня. Но когда наконец открывает рот, то слышит собственный голос: — Только эту. Остальное пусть в машине полежит. Сириус пожимает плечами, берет сумку и достает ключи из кармана. Перед тем как повернуться к Лили, говорит: — Мы справимся. Не переживай. Добирайтесь спокойно. **** Римус очень надеялся, что Сириус будет молчать. Сириус, конечно, молчать не собирался. Но, к ужасу Римуса, он и не разговаривал с ним напрямую. Он... комментировал. Все подряд. Абсолютно все, что приходило ему в голову. Зачем? Римус понятия не имеет. Лучшее, что он мог предположить, что Сириус просто пытается его взбесить. Но Римус не собирается снова вестись. Тем более после того, как последняя ссора закончилась стонами, которые теперь преследуют его по ночам. Они не могут переспать снова. Что он вообще себе напридумывал? Какой еще «снова»? После всего, что Сириус увидел… да ну. Он наверняка и близко не хочет к нему подходить. Римусу вообще не стоит беспокоиться о том, что он случайно окажется с его губами у себя на члене. Это точно не входит в планы. — Большинство деревьев здесь не сбрасывают листву, — бормочет Сириус, не обращая ни малейшего внимания на то, что Римус уже час как не проронил ни слова. — Вечнозеленые. Кстати, хорошее слово «вечнозеленый». Мне нравится. О, смотри, я и не знал, что здесь есть азиатский ресторан. У Римуса ощущение, будто в его жизни появился живой аудиогид. Бархатный голос, который комментирует все — прохожих, симпатичный балкон над головой, запах булочной, от которого хочется свернуть с маршрута и уйти за плюшками. — Вот это провал в эстетике, — замечает Сириус, глядя ни на кого конкретно. — Соседние дома смотрятся гармонично, а этот? Кто вообще красит стены в такой оттенок зеленого? Ужас. Римус в замешательстве. Он не понимает, что делать. Что сказать. Поэтому не говорит ничего. Просто продолжает фотографировать: вечерняя суета, огни, шум города, живая повседневность. Он знает, что уже отснял достаточно, но не может решиться сообщить Сириусу, что пора собираться и ехать обратно. Час в машине. Наедине. В тесном пространстве. Сириус оборачивается и хмурится на тот самый зеленый дом. Сейчас золотой час, идеальный свет. Волосы откинуты назад, лицо полностью открыто. Профиль слишком хорош, чтобы не запечатлеть. Римус даже не успевает отговорить себя, его объектив уже наведен, и он делает снимок. Потом еще один. Сириус, отвлеченно, уходит немного вперед по пешеходной улице. Достает из кармана пачку сигарет, закладывает одну за губу, чиркает «зиппо». Римус даже не знал, что кто-то еще ими пользуется. Он приседает, ловит ракурс и делает еще снимок. Еще один, потому что скулы под таким углом словно выточены. И, может быть, еще... Римус выходит из этого состояния только когда смотрит на экран камеры, и видит, что сделал почти тридцать кадров. Только Сириуса. Черт. Что он творит? Если бы его сейчас поймали, ему ничего не оставалось бы, кроме как сквозь землю провалиться. На что он надеялся? Мысль о том, что Сириус может это заметить, заставляет его резко выпрямиться и сглотнуть. Камера его обожает. А он должен перестать поддаваться. Хватит красть эти кадры. Это неправильно. Это странно. Это жутко. И именно в этот момент он понимает, что им все равно придется ехать обратно, нравится ему это или нет. Лучше покончить с этим сразу. — Я закончил, — говорит он, накрывая объектив крышкой. — Да? — отзывается Сириус. — Фотографий достаточно. Можно ехать. — Смотри-ка, заговорил, — говорит он, запихивая обе руки в карманы и щелкнув окурком в сторону. — Грубовато. — Привыкай. — Да чтоб тебя, Римус, — срывается Сириус. — Что с тобой, а? — Я не собираюсь снова это обсуждать, — бурчит Римус, разворачиваясь и уходя вперед. Он помнит, где припаркована машина. Сириус стонет и через пару секунд догоняет его легкой трусцой. Минуту спустя произносит: — Притормози, а? У меня ноги короткие. — Ты... — Римус тяжело вздыхает, но все же сбавляет шаг. Дальше они идут молча. И эта тишина именно такая, какую Римус боялся: натянутая, гулкая, как перед грозой. Они садятся в машину, Сириус поворачивает ключ, мотор ревет, оживает, но он не трогается с места. Вместо этого разворачивается в кресле и смотрит прямо на Римуса. — Так, слушай, — начинает Сириус. — Я уже на стену лезу, а я не хочу вылететь в кювет из-за того, что думаю о тебе, а не о дороге. — Чего? — Я не пялился... — Сириус осекается, прикусывает губу. — Ладно. Пялился. Вчера. Но не по тем причинам, что ты себе придумал. — Не надо, — глухо говорит Римус. — Просто... не надо, ладно? Я не хочу это слышать. — Но… — Оставь себе свою жалость. — Это не жалость, господи, да ты можешь… — Я сказал, не хочу слушать. — Ну, извини, но я все равно скажу. — Ненавижу тебя, — резко бросает Римус. — Знаю, — Сириус закатывает глаза. — Ты напоминаешь об этом при каждом удобном случае. Но таращился я потому, что ты, черт побери, сексуальный. Не знаю почему, но меня к тебе тянет, хотя ты со мной общаешься как с врагом с утра до вечера. Римус фыркает. — Я хотел тебя, — говорит Сириус напрямик. — В бассейне. Как только тебя увидел. У меня встал, и не мог выбраться из воды полчаса. Пришлось просить Джеймса отвлечь меня. Римус резко отводит взгляд, челюсть сжимается. Он не понимает, это насмешка? Или что? Сжимая руки на коленях, он упрямо смотрит в окно. Сириус тяжело выдыхает и заводит машину. — Ты музыку тоже ненавидишь? — спрашивает он и нажимает на кнопку и радио включается. — Мне все равно. Делай что хочешь, — огрызается Римус. — Вот уж и правда, насколько глубоко у тебя там палка в заднице, Люпин? — фыркает Сириус. — Я думал, мы хоть немного сдвинулись с мертвой точки. — Это не был прогресс. Это была ошибка, — тихо бросает Римус. — Ну-ну, тешь себя этой мыслью, — бурчит Сириус и прибавляет громкость. Теперь музыка орет так, что Римус не слышит собственных мыслей. Следующие полчаса — сплошное напряжение. Что-то дрожит между ними, натянутое, как струна. У Римуса внутри все сжимается. Кожа горит, рот пересох, будто он не пил воду несколько дней. Оказаться так близко к Сириусу после ссоры, это пытка. Заперты вдвоем в машине, и выхода нет. Сириус пахнет… чертовски хорошо. Его руки на руле выглядят возмутительно привлекательно. А то, как он наклоняет голову, чтобы взглянуть в зеркало заднего вида, заставляет Римуса стиснуть зубы и отвести взгляд, чтобы не укусить его за шею. И все же. — Знаешь что? Нет. Все, хватит. Я не собираюсь продолжать. Неа, — вдруг говорит Сириус, и в последний момент сворачивает с трассы. Настолько резко, что Римуса швыряет в дверь. — Ты что творишь? Совсем с ума сошел?! — Я не могу. Я просто не могу, — голос Сириуса срывается на панический визг. — У меня ощущение, что я сейчас вылезу из собственной кожи. Он мчит их прочь с шоссе, по узкой дороге в долину. Римус не понимает, куда они едут, и начинает подозревать, что и Сириус сам не знает. Наконец, он резко сворачивает на гравийную тропинку и ведет машину до смотровой площадки, с которой открывается вид на долину, уходящую прямо в море. Машина останавливается рывком. Сириус сжимает руль так, будто хочет его задушить, но глаз от дороги не отводит. — Скажи мне, за что ты меня ненавидишь. Просто скажи. — Ты не имеешь права так делать! — Уже делаю. — Что… Сириус, это… — Нет! — взрывается он и, наконец, поворачивается к Римусу. — Скажи за что ты меня ненавидишь. Легкие Римуса словно схлопываются, горло сжимается. Он не может, он не будет рассказывать Сириусу про свое прошлое. Не станет объяснять, что его воспитали так, чтобы он ненавидел таких, как Сириус, даже если они этого не заслуживают. Даже если Сириус хороший человек. Все равно. Он богатый, избалованный, красивый, свободный. И Римус его ненавидит. — Римус, я… — Да заткнись ты, — рычит он и тянется вперед. — Просто заткнись. Рука сжимается на шее Сириуса, тянет к себе, и Сириус поддается. Невероятно, но он поддается. Их губы встречаются над коробкой передач, поцелуй яростный, дерзкий, жадный, как драка на выживание. Римус дергает за дверную ручку, отрывается. — Назад, — бросает он. Они срываются одновременно, даже не пытаясь сохранять видимость спокойствия. Заднее сиденье, слава богу, просторное, спасибо Джеймсу и его страсти возить доски. Римус плюхается посередине, Сириус садится поверх, оседлав его. — Я вообще не понимаю, что сейчас происходит, — шепчет он, пряча лицо в изгиб шеи Римуса и целуя пульс под кожей. — Хочешь, я нарисую тебе схему? — Господи, Римус, можно без твоих шуточек? Вместо ответа Римус стягивает с него футболку, толкает в грудь, откидывая назад, и тут же бросается к тому самому пирсингу в соске, о котором думал уже несколько дней. Облизывает, чуть тянет зубами. Сириус стонет, глаза закрываются, пальцы вцепляются в плечи Римуса. Тот на время оставляет пирсинг в покое, проводит языком по груди, добирается до второго соска. Потом выпрямляется, и Сириус тут же хватает его за футболку, тянет вверх. Римус замирает. — Пожалуйста, — шепчет Сириус, глядя в упор, с широко распахнутыми глазами. — Позволь мне... показать. — Показать что? — спрашивает Римус. И в этот момент ему кажется, что его сейчас вырвет. — Ты можешь продолжать меня ненавидеть, — говорит Сириус, медленно стягивая с него футболку. — Просто… я хочу, чтобы ты знал, что я тебя не ненавижу. Совсем. Пожалуйста. Позволь мне увидеть тебя. Прикоснуться. Пожалуйста. Просьбы Сириуса действуют на Римуса, как ничто другое. Слишком сильно, слишком точно. Слишком неотразимо. Он не готов к этому, и все же позволяет. Пусть посмотрит. Пусть увидит. Может, после этого, когда столкнется с настоящим, наконец отвернется навсегда. Когда футболка с тихим шелестом падает рядом с ними, Римус зажмуривается. Он не может, не хочет видеть отвращение в глазах Сириуса. Не выдержит этого пульсирующего… — Ах, — вырывается у него, когда веки подрагивают и он все-таки открывает глаза. Пальцы Сириуса скользят по его шрамам. Почти невесомо, как паутина. А следом за пальцами, его губы. Это ужасно неудобно, потому что места катастрофически не хватает, так что Сириус срывается с Римуса, поворачивает его к себе и прижимает к двери, сам нависая над ним, вытянувшись наполовину. — Ты красивый, — почти шепчет он, с благоговением касаясь губами самого страшного шрама. Того, который Римус ненавидит больше всего. — У тебя что, фетиш такой? — сипит Римус, голова кружится. Такого с ним не бывает. Просто не бывает. Он ведь специально не раздевался в тот раз. Потому что ни один раз его партнеры просили надеть футболку обратно. Не все, но достаточно, чтобы он решил, что лучше уж не рисковать. Не выставлять себя напоказ. Оставаться наполовину одетым проще. — Похоже, у меня фетиш на Римуса Люпина, — выдыхает Сириус, возясь с пуговицей на его шортах неуклюжими пальцами. — Да пошел ты. — Римус, — резко говорит Сириус, поднимая глаза. — Если бы я не хотел этого, я бы этого не делал. Ты вообще в курсе, сколько человек у меня в телефоне, которые приедут по первому звонку и переспят со мной хоть через пять минут? Римус замирает. Он… он всем нутром ненавидит это. Всем сердцем. Он не думал, но теперь…черт, хватит, хватит об этом думать. — Сириус… — Нет. Слушай. Если бы я не хотел тебя, я бы просто сказал «нет». Понимаешь? Я умею отказывать, Римус. Я мог отказать тогда. Могу сейчас. Думаешь, я самоуверенный придурок? Ладно. Так и есть. Но уж в чем у меня точно нет дефицита, так это в желающих меня трахнуть, — Сириус рычит почти зло. — Я не нуждаюсь в тебе. Я хочу тебя. И, черт возьми, мне надоело доказывать это каждый гребаный раз. Это… на удивление, самое сексуальное, что кто-либо когда-либо говорил Римусу. И в то же время, это как пощечина. Пробуждение. Сириус прав. Он самый красивый человек, которого Римус когда-либо видел. И как бы трудно в это ни было поверить... Ну а почему тогда он здесь? Сириус хочет его. И Римус тоже хочет Сириуса, несмотря ни на что. Желание и ненависть, это вовсе не взаимоисключающие вещи. Никогда ими и не были. — Иди сюда, — говорит он, резко потянув Сириуса вверх. — Нет, я… — Я сказал, иди сюда, — рычит Римус. Щеки Сириуса вспыхивают, рот приоткрывается от удивления. — О. Римус разворачивает его и опрокидывает на сиденье, сам нависая сверху. Сириус не сопротивляется. Не двигается. Похоже, он слегка в шоке. Возбужденном шоке, судя по тому, как туго стоит у него между ног, когда Римус стягивает с него шорты. Сириус едва дышит, глаза блестят, зрачки расширены, он не отводит взгляда от Римуса. — Да? — спрашивает Римус, поднимая взгляд снизу. — Пожалуйста, — срывается с губ Сириуса. Он чертовски красив. Настолько, что у Римуса перехватывает дыхание. А когда он касается его языком, проводит по члену, обхватывает губами, руки поднимаются вверх по бедрам, пальцы замирают у татуировки под тазовой костью, он чувствует, как в нем все клокочет. У Сириуса их много, маленьких, спрятанных в укромных местах тела. Римус хочет найти их все. Запомнить. Выучить карту его кожи наизусть. И он думает, когда Сириус выгибается, запрокидывает голову и срывается в голос, погружаясь все глубже в его горло, что, возможно, он и правда выучит. Всю. #### От лица Регулуса Регулус с глухим стуком ударяется лбом о стол. От резкого толчка боль пронзает череп от лба до самой затылочной кости. Сейчас где-то между десятью и одиннадцатью утра. Точное время Регулус не знает. Он заклеил часы на углу экрана стикером, чтобы не видеть, как ползут минуты. Телефон на беззвучном режиме повернут экраном вниз. Так он попытался себя спасти, когда заметил, что просто смотрит, как уходит время, и ничего не делает. Из колонок струится музыка, как всегда, но, увы, не помогает. С тех пор как он оказался на Тенерифе, с писательством у него все шло довольно легко. До сегодняшнего дня. Сегодня каждое слово дается с боем и он ненавидит это состояние. Что-то витает в воздухе. Он чувствует это при каждом движении, как будто потрескивание. Искорка в зеркале, словно отражение улыбается и шепчет: «Ну что, ты готов к этому?» Разумеется, все это у него в голове. Понедельник. Рабочий день. Все, кого он знает на этом клочке земли, окруженном океаном, заняты до вечера. Доркас и Римус после завтрака распрощались с ним и ушли с командой снимать промо на выезде. Будут делать кадры в каком-то городке, снимать видеофрагменты для соцсетей и длинного ролика на сайт отеля. Сириус с ними. Сегодня день, когда нужны все. Регулус стонет, печатает пять слов, и сразу их стирает. Вскакивает и начинает ходить по комнате. Все, хватит. Это не работает. Он как сжатая пружина, и совсем не в приятном смысле. Если бы он не знал себя, сказал бы, что у него вот-вот сработает паучье чутье. С отвращением закатывает глаза. Ну уж нет. Только не это. Он... Он что, только что сам себе сделал отсылку к Marvel? Что с ним не так? Он сегодня никого не ждет. На двери табличка «не беспокоить». Так что, когда кто-то стучит, первая реакция, это игнорировать. Наверняка ошиблись. Только вот… Паучье чутье. Кровь стынет в жилах. Регулус буравит взглядом дверь. Если Барти вздумал припереться после того провального звонка у бассейна, он его убьет. Правда. Убьет. Все будет в крови, Барти будет орать, умолять о пощаде, а Регулус не пощадит. Потому что какого черта? Но это абсолютно в стиле Барти. Так он делал раньше. Когда им казалось, что рваться в клочья, кричать до хрипоты и плакать до слез, это нормально. Это и было «их». Барти всегда приходил спустя пару часов. Не важно, сколько было времени. Он звонил, пока Регулус не отвечал. Говорил: у нас внутри просто слишком много всего, оно прорывается — ну и что? Это была любовь. Эта штука между ними, что бьет одной рукой и гладит другой. За такое стоит бороться. Нам же повезло. Любовь, лихорадочно говорил Барти Регулусу среди запутанных простыней, это стрела. Должно быть больно, иначе не останется. «Ты ведь пишешь про оружие, должен знать», — говорил Барти, проводя губами по груди Регулуса, обводя языком его сосок. «Стрелу не вырывают — только хуже сделаешь». Регулус верил ему когда-то. Теперь он сомневается. Но сейчас не об этом. Он резко распахивает дверь, надевая самую устрашающую маску, и рычит: — Какого хрена ты… Джеймс? Резкая перемена сбивает с толку. — Ты ждал кого-то другого? — спрашивает тот, и в голосе вдруг тревога. Да. Злость Регулуса выкручивается в нечто такое же горячее, но куда менее смертоносное, хотя он всегда считал, что в убийстве, в общем-то, есть что-то сексуальное. В конце концов, он же писатель. — Я никого не ждал. Все в порядке? Джеймс улыбается и лениво облокачивается на дверной косяк так, будто только что шагнул со страниц любовного романа. Регулус изо всех сил пытается сохранить самообладание. — Ты занят? — Смотря для чего, — отвечает Регулус. Он ни черта не понимает, но клянется себе, что выяснит, в чем дело. — Что случилось? — Я надеялся, что ты позволишь мне тебя увести, — говорит Джеймс. — Ну, не в драматичном смысле. Просто… с территории отеля. И вот тут Регулус наконец замечает, что на Джеймсе нет привычного костюма, вместо этого на нем плавки и свободная футболка Rip Curl, которая ему чуть великовата, но идеально ложится в его расслабленный серферский образ. И вот в чем загвоздка. Регулусу хочется сказать «да». Все равно с письмом сегодня никуда не продвигается. Но он уже проходил через это, понимаете? Одно дело, быть слабым и глупым под два часа ночи, с алкоголем в крови, когда Джеймсу вдруг хочется танцевать. Совсем другое, это пойти с ним куда-то в понедельник утром, будучи абсолютно трезвым и без малейшего оправдания, если ничего не произойдет. Когда Регулус, как водится, сделает жалкую попытку сблизиться, а Джеймс его вежливо оттолкнет. В очередной раз. Регулус, честно говоря, устал от того, что между ними ничего не происходит. А сегодня он особенно уязвим. Он не уверен, что еще один такой день с Джеймсом не швырнет его обратно в объятия Барти. А этого нельзя допустить. Ни при каких условиях. — Знаешь, думаю, нет, Джеймс, — говорит он, пожимая плечами. — Я не в настроении. Джеймс сжимает губы, потом кивает, как будто сам себе. — Да. Я это заслужил. — Да ну брось. Ты тут ни при чем. Просто у меня дерьмовый день, и я не хочу продолжать вот это… что бы это ни было, — говорит Регулус. — Так что, если позволишь, я вернусь к своему «ничего не писанию». — Подожди, — говорит Джеймс и прижимает ладонь к двери, не давая ему ее закрыть. — Подожди. Просто... — он делает шаг вперед. — Ты точно не хочешь увидеть дельфинов? Ну, правда. Дельфины вылечат любой дерьмовый день. Это же дельфины, черт возьми. — Скажи слово «дельфин» еще раз, и тебе конец, — без выражения произносит Регулус. Но тут же прикусывает губу и глухо стонет. Все, Джеймс его поймал. Одного Джеймса он бы еще смог проигнорировать. Но Джеймса плюс дельфины? Он не настолько силен. — Ты вообще о чем? — Я хочу отвезти тебя посмотреть на дельфинов, — с абсолютно серьезным видом говорит Джеймс. — Думаю, тебе стоит это увидеть. — Ты под кайфом? Джеймс расплывается в широкой ухмылке и откидывает голову назад. — Ни капли. Я абсолютно трезв. Прям как в день, когда родился. И ты тоже. Ты ведь трезвый, да? — Ты ведешь себя странно, — отвечает Регулус, чуть встревоженный, но все равно заинтригованный. Потому что, ну… Дельфины. — Конечно, я трезв. Сейчас вообще-то понедельник, одиннадцать утра. — Да ну пойдем! Будет весело, честно. — Джеймс весь светится от предвкушения, от него идет какая-то почти электрическая волна. — Хочешь, я попрошу тебя на коленях? Я не гордый. Регулус абсолютно не хочет, чтобы Джеймс умолял его на коленях. Это ложь. Он хочет. До отчаяния. Просто не в контексте какого-то там наблюдения за морскими животными. — Не надо умолять, — говорит он, прочищает горло. Сдается. — Ладно. Поехали смотреть дельфинов. Ты так бесишь. — Спасибо. **** Это либо жестокая шутка, либо лучшее, что когда-либо случалось с ним. Регулус пока не решил, что из этого ближе к истине, и сама эта неопределенность пугает его до дрожи. Из этого живым он точно не выйдет. Без шансов. Он на лодке. За штурвалом Джеймс. Только Джеймс. Больше никого. Регулус один, на лодке, с Джеймсом. Лодка большая. Это Sunseeker Ocean 90, и, насколько Регулус может судить, совершенно новая. Он, конечно, не эксперт по яхтам, но он вырос в богатой семье и бывал на подобных. Дело даже не в умении Джеймса управлять этой лодкой, нет, его тревожит другое. То, насколько чертовски сексуально он при этом выглядит. До сих пор Регулус знал Джеймса в основном по вечеринкам, пляжным шуткам, общему безделью у бассейна. Но он… Регулус еще не видел Джеймса таким сосредоточенным, уверенным, профессиональным. Да, он видел, как тот катается на доске, но его физическая подготовка — хоть и чертовски привлекательна — вполне ожидаема от Джеймса. Он учил Регулуса танцевать, но тогда они оба были пьяны, ночь, музыка, все было иначе. А сейчас? Сейчас Регулус едва не потерял сознание от нахлынувшего желания, еще до того как они покинули гавань. Джеймс был таким… четким. Собранным. Уверенным. Регулусу даже немного стыдно, как у него побежали мурашки, когда Джеймс кричал что-то по-испански рабочим с причала, и те тут же отдали швартовы и помогли им отойти от берега. Еще один прекрасный день. Небо как эмаль, густо-синее, бесконечное. Вокруг только вода. Они могли бы гнаться за горизонтом до самого заката, и так и не догнать. Одна только мысль об этой свободе заставляет Регулуса улыбнуться, даже несмотря на то, как пол глухо стонет под ногами, когда лодка пересекает волну и с грохотом опускается обратно в воду. — Это вообще безопасно? — спрашивает Регулус. Джеймс ухмыляется. — Еще как. Эта малышка и не такое выдержит. Мы на ней до Балеарских островов плавали и обратно. Все нормально. Обещаю. Регулус ему верит. — Ты обещал мне живность, — напоминает он, заглядывая через борт. — Так вот, не подведи. — Боже, хоть каплю веры во мне имей, — фыркает Джеймс. — Мы всего-то пять минут как вышли в море. Регулус пожимает плечами с таким видом, будто ему скучно, но на самом деле просто прячет ту самую глупую, детскую радость от того, что оказался на лодке, в океане, с Джеймсом. Он снова смотрит вдаль, наслаждаясь открытым горизонтом… но каждые несколько секунд все равно украдкой косится на Джеймса. Он просто немного одержим тем, как внимательно Джеймс следит за движением лодки, как работают его руки, как в глазах отражается море. Они сейчас на верхней палубе, на мостике, где ветер путается в его взъерошенных волосах. Какая же это глупость, ревновать к воздуху, думает Регулус. И все же ревнует. Что бы он только ни отдал за возможность запустить пальцы в эти локоны. Пара уверенных нажатий, и включается музыка. Конечно, у этой лодки встроенная акустика. И пусть гудит мотор, пусть ветер хлещет по лицу, Регулус все равно слышит бодрый реггетон, который Джеймс любит до безумия. Они мчатся по волнам, обгоняя другие лодки, прокладывая прямую линию вдоль скалистого берега острова. Джеймс машет всем, мимо кого они проплывают. И ему отвечают. Морская солидарность, думает Регулус. — Так, — говорит Джеймс, — сейчас уйдем от берега подальше. Дельфинов не могу гарантировать, но шанс хороший. Хочешь, можешь спуститься вниз, сесть на нос, там ближе к воде. — Я и отсюда их увижу, да? — уточняет Регулус. — Конечно. — Тогда я останусь. Джеймс сияет, потом поворачивает руль, уводя лодку в открытое море. — А ты почему не на работе? — спрашивает Регулус. — А я уже свое отработал, — спокойно отвечает Джеймс. — В шесть утра был в офисе, поработал до одиннадцати. Сегодня без встреч, так что все, что прилетит, разберу вечером. — У тебя что, есть какой-то специальный радар на дельфинов? — спрашивает Регулус, прищурившись. — Что? — переспрашивает Джеймс, не сразу поняв. — Ну… как ты узнал, что они будут? Когда ты… — Регулус замолкает на полуслове, отвлекшись. Половина его внимания сосредоточена на легкой, почти невинной улыбке, играющей на губах Джеймса, вторая, на странном, настойчивом чувстве в глубине сознания, что он задает совсем не те вопросы. — Редж! Смотри! — вдруг кричит Джеймс, указывая на воду по правому борту. Регулус, слегка вздрогнув, оборачивается, щурится… и… о, черт. — Это еще что такое? Из воды выныривает рыба — по крайней мере, он уверен, что это рыба — и летит над поверхностью, расправив прозрачные, как шелк, крылья, которые ярко поблескивают на солнце. Она сине-фиолетовая, как будто из фильма Аватар. Рыба снова уходит под воду, и в животе у Регулуса все сжимается от разочарования, пока она не взмывает в воздух еще раз, сверкая, словно осыпанная блестками. — Это летучая рыба. Мы их называем voladores, — объясняет Джеймс. — Она потрясающая. — Да, — тихо соглашается Джеймс. Но когда Регулус бросает взгляд в его сторону, он понимает, что Джеймс смотрит не на рыбу. Он смотрит на него. Регулус всем сердцем надеется, что свой румянец он сможет списать на солнце и жару. Хоть он и намазался кремом, пока ждали, когда команда с причала их отпустит. Но все же. — Хочешь попробовать порулить? — вдруг спрашивает Джеймс. — Я? — Регулус звучит почти испуганно. — Больше тут некому. — А это вообще безопасно? — Иди сюда, — говорит Джеймс, отодвигаясь чуть назад. — Я тебя научу. И он действительно идет. Идет, не в силах остановиться, будто ноги живут своей жизнью, ступая по безупречно отполированному дереву мостика, пока не оказывается между Джеймсом и штурвалом. Когда ладони Джеймса ложатся поверх его рук, обхватывая их, направляя, Регулус только и может думать: что я сделал, чтобы это заслужить? Это сбой в матрице. Он абсолютно в этом уверен. Тот, кто пишет его сценарий, перепутал строчки и случайно дал ему роль главного героя. Ненадолго, конечно. Но это происходит. Сейчас. Здесь. И Регулус сдается. Он позволяет Джеймсу прижаться спиной. Позволяет телу вздрогнуть, когда горячее дыхание Джеймса касается его уха, сопровождая какими-то инструкциями, в которые он не вникает. — Я тебя не слушаю, — хрипло произносит Регулус. — Вообще. У меня мозг не соображает. — Да, я вообще и не собирался тебя учить, — признается Джеймс, улыбаясь. — Мне просто нужен был повод, чтобы ты оказался рядом. И тут Джеймс чуть сдвигает их руки и тянет рычаг назад, и лодка замедляется. Внутри Регулуса все рушится, рассыпается. Бабочки, дремавшие где-то в глубине, взмывают вверх, хлопая крыльями по ребрам, оставляя за собой щекочущее, почти невыносимое ощущение. — Джеймс? — шепчет он. Музыка все еще звучит, но мотор теперь только глухо гудит под палубой. А в голове у Регулуса только пульсирующий ритм, который Джеймс когда-то учил его ловить на танцполе. Бум-ч, бум-ч, бум-ч. — Я встал ни свет ни заря не ради дельфинов, Регулус, — говорит Джеймс, и проводит кончиком носа по изгибу, там, где плечо переходит в шею. Костяшки пальцев у Регулуса побелели от того, с какой силой он вцепился в штурвал. Джеймс убирает руки, медленно, аккуратно, а затем берет его за локти, отводит от штурвала и разворачивает лицом к себе. — Я просто… хотел шанс. Побыть с тобой, без алкоголя, без дурмана, — тихо говорит он. — Я… Можно я тебя поцелую? — А как же твое глупое правило? — Я его и придумал. Значит, могу и нарушить. Регулус с этим вполне согласен. Все равно Джеймсу будет несложно забыть его, когда тот улетит. Он не дурак, он видел, как на Джеймса смотрят в Дырявом Котле. Стоит Регулусу подняться на трап к самолету — возможно, даже раньше, если Джеймсу наскучит быстрее — он найдет кого-то другого, кто согреет ему постель. А если от этой мысли внутри все сжимается и скручивается, будто прокисшее молоко, то только потому, что Регулус эгоистичный, капризный ублюдок, который так и не научился делиться игрушками. Не более. — Ты уверен? — спрашивает он, потому что обязан. — Абсолютно. Именно для этого я хотел, чтобы мы были трезвы. Чтобы ты знал, что я серьезно. И чтобы ты сам мог решить, хочешь ли ты этого. — Этого? — Меня. Мои поцелуи. — Только поцелуи? — прищуривается Регулус, уголки губ чуть поднимаются в хищной улыбке. Джеймс зажмуривается, тихо стонет: — Ты ужасный человек. — А как же Сириус? — спрашивает Регулус, и в тот же миг хочет, чтобы из глубин океана поднялся кракен и немедленно утопил его за такую тупость. Но Джеймс лишь склоняет голову набок, в его глазах лукавый блеск. — Какой Сириус? Регулус наконец-то улыбается. В груди что-то отпускает, распускается, как тугой узел, который вдруг сам собой развязался. И от этого он ощущает себя почти невесомым. И это безо всяких поцелуев, заметьте. — Что тебя переубедило? — Я просто устал с этим бороться, — отвечает Джеймс. — Ты все равно постоянно рядом. От этого не сбежать. — Ты дважды меня отшил. — Я идиот. Ya lo decía mi madre: cabeza hueca llena de aire. Из горла Регулуса срывается тихий, почти смешок. Он облизывает губы, чуть склоняет голову, глядя исподлобья, из-под ресниц. — Я все равно уезжаю через пару недель. Но пока что… — Он находит в себе смелость провести пальцем по дуге грудной мышцы Джеймса, медленно поднимая руку, чтобы обнять его за плечо. — Даю тебе полное право целовать меня, когда захочешь. Если мы вдвоем. Не хочу, чтобы Сириус лез, пока ты сам ему не скажешь. Он вечно лезет, когда дело касается тебя. — Ради всего святого, перестань говорить о своем брате. — Поцелуй меня тогда. Пальцы Джеймса мягко цепляются за подбородок Регулуса, и у него сразу же возникает ощущение дежавю. Второй шанс, и, самое главное, что здесь, на этой лодке, нет дверей, которые кто-то может распахнуть с грохотом в самый неподходящий момент. На этот раз их губы сначала лишь касаются друг друга, а потом скользят, смыкаясь, точно замок, вставший на место. Он целует Джеймса. На лодке. В океане. Под солнцем. Он абсолютно случайно оказался в чужом любовном сюжете, но к черту, потому что Регулус не собирается никому сообщать, что мир ошибся с кастингом. Пальцы Регулуса вцепляются в плечи Джеймса, притягивая его ближе. Их губы пока закрыты, но даже так, это, без преувеличений, самый ошеломляющий поцелуй в жизни Регулуса. Он не в силах отследить все, что с ним происходит, слишком много ощущений разом. Мягкость губ Джеймса. Напористая, уверенная ладонь на его талии. Теплые пальцы, направляющие его подбородок вверх. Стук сердца, совпадающий с ритмом, который теперь он всегда будет ассоциировать с Джеймсом. Бум-ч, бум-ч, бум-ч. Поскольку все это случилось благодаря Джеймсу, Регулус решает отблагодарить его и проводит языком по его губам. И как только губы Джеймса приоткрываются, Регулус тут же проникает внутрь. Он знает, что Джеймсу нравится пирсинг, сияющий в центре его языка. Так что не удивляется, когда язык Джеймса осторожно скользит вокруг, будто изучая каждую грань. Регулус позволяет ему. — Это больно? — хрипло спрашивает Джеймс. — Нет. Он у меня уже много лет, — отвечает Регулус. — Делай что хочешь. Я остановлю, если будет неприятно. И Джеймс возвращается к нему целиком, с языком, с теплом, с жаждой. Регулус обхватывает его губами, нежно сжимает зубами, не больно, просто дразня, обещая больше. Джеймс издает звук — низкий, жадный, голодный. А в следующий миг Регулус уже прижат бедрами к штурвалу, руки Джеймса крепко держат его на месте. Деревянный обод впивается в спину, чуть грубовато, на грани боли, и оттого только сильнее заводит. Его шея выгнута вверх, Джеймс нависает над ним, целует его до полураспада, как будто этим поцелуем можно воскресить или уничтожить. И это, возможно, лучшее, что когда-либо происходило с Регулусом. Джеймс хрипло выдыхает, обхватывает его рукой за спину, разворачивает их обоих от штурвала: — Секунду… — говорит он, и губы все еще касаются губ Регулуса, слова соскальзывают прямо на его рот. — Я выключу мотор. У Регулуса кружится голова. Но он знает, что Джеймс теперь его. Это уже не просто момент. Джеймс даже не пытается скрыть, насколько возбужден — выпирающий бугор в плавках говорит сам за себя. Страх быть отверженным исчез. И теперь Регулус готов поиграть. Он щелкает зубами, покачивает головой, глаза блестят: — Нет. Пока не увижу этих дельфинов, ни за что. Ты обещал. — Ты серьезно? Выражение ужаса на лице Джеймса бесценно. Это настолько смешно, что Регулус, впервые за долгое время, не сдерживает смех. Смех вырывается, легкий, живой, летит вверх, к небу, к солнцу, к воде, растворяясь в бесконечном просторе вокруг. Джеймс тоже не удерживается, хохочет, даже несмотря на разочарование. Покачав головой, Джеймс сжимает рычаг. — Ладно. Я найду тебе этих дельфинов. Но ты должен быть рядом. Встань ко мне поближе. — Звучит так, будто в конце должно быть «а не то…», — усмехается Регулус, пододвигаясь ближе. — Так и есть, — подтверждает Джеймс, снова тянет рычаг вперед, мотор ревет, и лодка ускоряется. — А не то я умру, и ты останешься в открытом море без капитана. Брови Регулуса взлетают вверх. — Этого мы, конечно, допустить не можем. — Сядь ко мне на колени, — говорит Джеймс, и в конце фразы звучит та легкая, почти шутливая интонация, которая с легкостью могла бы превратить это в вопрос. — Насколько опасно будет, если я тебя отвлеку? — спрашивает Регулус, устраиваясь у него на бедрах так, словно это было их обычным делом с самого начала времен. — Ты дельфинов хочешь увидеть или нет? #### От лица Джеймса Спустя полчаса Джеймс замечает пару плавников вблизи, и осторожно, с выверенным движением, разворачивает лодку, снижая скорость. Дельфины создания умные, игривые, но иногда они себя калечат. Он сам пару раз это видел, и это было ужасно. Последнее, чего Джеймс хочет, это случайно причинить вред хоть одному из них. Так что он включает все, чему его учили, каждое правило навигации, каждый рефлекс. И это приносит результат. Регулус срывается с его колен с воплем, мечется через всю палубу, пока не оказывается на другом конце мостика, уставившись в море. Стая дельфинов замечает приближающуюся лодку практически мгновенно. Они моментально начинают вести себя нахально, как это у них водится. Первый дельфин выныривает из воды и взмывает в воздух изящной дугой, и Регулус теряет остатки самообладания. — Смотри! Смотри! Боже мой, Джеймс, ты это видишь?! Смотри! Он нависает над краем лодки, почти весь повиснув в воздухе, держась руками за металлические перекладины, поддерживающие крышу над мостиком. Его глаза прикованы к дельфинам — широко раскрытые, полные шока и восторга. Еще один прыжок, и восторженный писк. Дельфины играют друг с другом, перепрыгивают через волны, будто соревнуются — и между собой, и с лодкой. Регулус смеется, звонко, по-настоящему. — Вот это да. Боже. Джеймс! Это безумие! Джеймс, расплываясь в довольной улыбке, чуть разворачивает руль, создает побольше волн, чтобы дельфинам было интереснее. Теперь они плывут рядом, с двух сторон, сопровождая лодку. Один из них взмывает на такую высоту, что почти перелетает через нос. Регулус тут же бросается обратно к Джеймсу, чтобы успеть увидеть, как он плюхается в воду, карабкаясь через сиденья и нависая над бортом. — Смотри! Смотри! Смотри! — Смотрю, Редж, — говорит Джеймс, сдерживая смех. — Это самое красивое, что я когда-либо видел в жизни, — выдыхает Регулус. — Я… у меня нет слов. Он продолжает наблюдать за дельфинами, щеки у него раскраснелись, лицо открытое, сияющее. На нем настоящее, детское изумление. Джеймс чувствует, как у него сдавливает горло, потому что он это сделал. Он подарил Регулусу этот момент. И это ощущается… как если бы он стоял у врат рая. Он понял еще тогда, когда они впервые поцеловались, что это его погубит. Что он делает? Он понял это еще в тот день, когда Регулус протянул ему воск для доски. Но сейчас, ведя лодку сквозь волну, рядом с дельфинами, глядя, как Регулус без остатка отдается моменту, этой чистой, необузданной радости — Джеймс думает: да. Да — всему, чего захочет Регулус этим летом. Да — поцелуям, танцам, дельфинам, чему угодно. Джеймс готов бежать за ним хоть в рай, вперед, через врата, до самого края. И он не остановится, даже если за этим краем начнется пламя и обугленные останки его собственного падения. И когда он будет лежать среди пепла своей гибели, он подумает, что оно того стоило. Aunque adviertan al soldado, si está enamorado, en guerra morirá. Это подходит, думает Джеймс. Он знает, что будет больно. Возможно, это убьет его. Но он все равно это делает. — Они уплывают, — тихо говорит Регулус, все еще следя глазами за стаей, которая уходит к горизонту. — Мы можем вернуться в другой день, — отвечает Джеймс. — Если захочешь. Регулус оборачивается, смотрит на него, покачивает головой, будто не может поверить в то, что только что произошло. — А как думаешь… я мог бы поплавать с ними? С тобой. То есть, мы, вместе. — Это немного опасно, — признает Джеймс. — Иногда они подбираются слишком близко, могут ударить плавником или испугаться. Они милые, пока спокойны. Ну… я с ними плавал. Выжил. Так что, если ты очень хочешь… — Я тебя сейчас ненавижу, — драматично говорит Регулус, плюхается в ближайшее кресло. — Завидую каждой клеткой. — Они не такие гладкие, как кажутся, — говорит Джеймс, разворачивая лодку, чтобы направиться ближе к берегу. — В смысле? — У них кожа… немного как наждачка? На ощупь довольно шершавая. — Все равно завидую, что ты это знаешь, — вздыхает Регулус. — Я бы хотел повторить все это еще раз. — Значит, повторим. Ана Мена и Белинда поют для них, их голоса вплетаются в живую, солнечную мелодию, под которую так и хочется кивать в такт. Музыка ложится ровным ритмом под тихое урчание мотора и плеск волн, ударяющихся о корпус лодки. Джеймс ведет их на юг, к небольшой бухте, которую он хорошо знает. Место не слишком популярное, значит, меньше шансов, что там будет кто-то еще. — Джеймс? — М-м? — Мы… — Регулус морщится, потом закусывает пирсинг, застрявший между зубами. Теперь, когда он знает, на что похожи эти поцелуи, Регулус должен понимать, что не стоит вот так вот запросто напоминать ему об этом. — Редж. Я вообще-то за рулем. Тот лишь ухмыляется, но пирсинг прячется обратно. — Ты такой слабак. — Через… ну, максимум пять минут ты об этом пожалеешь, — спокойно парирует Джеймс. — Так… это все… — начинает Регулус, но замолкает, не найдя слов. — Ты сказал, мы еще приедем смотреть дельфинов, но я не… — Все зависит от тебя, — мягко перебивает Джеймс, быстро улавливая, что тот пытается спросить. Честно говоря, даже неловкость Регулуса ему нравится. — Я бы хотел продолжать это… пока ты здесь. Что бы это ни значило. Я довольно гибкий. Улыбка Регулуса становится еще более дьявольской. — Типа… летний роман? — Ага. — Но ты же говорил, что ты таким не занимаешься. — Говорил. Но… передумал, — пожимает плечами Джеймс. — И вообще, правило отменяется. Когда я его придумал, я не рассчитывал, что это будет кто-то из нашей компании. Это меняет дело. Это правило работает только с туристами, которых я не вижу каждый день. Регулус кивает так, будто все это имеет абсолютный, божественный смысл. — Да. Ну да. Мне бы… хотелось. Нас. Хоть на какое-то время. Джеймс сбрасывает скорость, потому что они почти на месте. Он проверяет течение и ветер, оценивает положение лодки, чтобы якорь сработал с первого раза. — А как насчет Барти? — вдруг спрашивает Джеймс, небрежно, но слишком точно, чтобы не почувствовалась тревога под поверхностью. — Я же говорил, что мы расстались. Окончательно. — Но он звонил тебе вчера. — Он… он просто не может принять, что все кончено, — говорит Регулус, отводя взгляд. — Но это не моя проблема. — Но вы точно расстались? Регулус закатывает глаза. — Да. Просто… раньше у нас с Барти все время было то «вместе», то «врозь», так что он считает, что сейчас будет то же самое. Думает, что мы снова сойдемся. Но мы не сойдемся. Потому что я больше не могу. И не хочу. Джеймс вводит команды и бросает якорь, внимательно следит, чтобы все прошло как надо. Только когда убеждается, что лодка надежно закреплена, выключает мотор. Регулус оглядывается, будто оценивает, куда они приплыли, а Джеймс жестом показывает — мол, пойдем, спускаемся вниз. Как только они оказываются на главной палубе, Джеймс сразу же прижимает Регулуса к столу в центре. — Еще кое-что, — шепчет он, губы скользят у самого рта Регулуса. — Я не делюсь. Регулус вскидывает бровь, но в его взгляде столько жара, что Джеймс и без слов знает, что услышит. — Я тоже, — отвечает Регулус. — Не делюсь. — Прекрасно. — Так ты собираешься меня поцеловать или будешь и дальше болтать? — поддевает Регулус. И Джеймс целует. Расставляет его ноги, встает между ними, целует глубоко, всерьез. Его пальцы запутываются в этих черных кудрях, на ощупь таких мягких, что хочется сойти с ума. Он чуть тянет голову Регулуса назад, проникает языком в его рот, и когда ощущает пирсинг, эту гладкую серебристую бусину, мозг у него, кажется, выключается. Он хватает Регулуса за бедра, приподнимает и несет внутрь, к ближайшей горизонтальной поверхности, это оказывается диван. Они ложатся. Регулус податливый, теплый, прижатый к нему. И ни один поцелуй не прерывается, все именно так, как Джеймс хочет. Пальцы Регулуса скользят по его торсу, потом подбираются под футболку, подтягивая ткань вверх. Они ненадолго отрываются друг от друга, только чтобы снять ее. Футболка летит куда-то в сторону. Джеймс опускается к шее, целует, и теряет остатки самообладания, когда Регулус выгибается, выдыхая с тихим стоном. Он сходит с ума. Его так сильно тянет, что уже почти больно, и ведь они еще ничего по-настоящему не начали. Почти в отчаянии Джеймс хватается за футболку Регулуса, снимает ее с легкостью. Кожа у него загорела, не сильно, но заметно, загар ровный, с золотистым отливом. По плечам и груди разбросаны веснушки, целое созвездие, и Джеймс решает, что выучит его наизусть, языком. Но сделать это он не успевает, потому что Регулус резко подается вперед и отталкивает его от себя. — Что случилось? — встревоженно спрашивает Джеймс. Регулус вскакивает и шатающейся походкой выходит наружу. И Джеймс тут же все понимает. Он идет за ним. — Ох, черт. Прости. Укачало? — Да… — хрипит Регулус, бледный. — Все в порядке, это нормально. Мне не стоило тебя тащить внутрь, — говорит Джеймс, обнимая его за плечи. — Прыгни в воду. Серьезно, помогает. Регулус косится на морскую гладь, потом снова на Джеймса: — Выглядит… очень глубоко. — Я с тобой, — спокойно отвечает Джеймс. А потом, не удержавшись от желания немного покрасоваться, взбирается на край лодки и прыгает. Его тело взмывает вверх, делает четкий угол в воздухе — он даже пальцами достает до носков — и падает в воду ровной, почти идеальной линией. Под водой Джеймс не может открыть глаза из-за линз, но он всплывает, пробивается через поверхность и оглядывается, выискивая Регулуса. И вот, он тоже в воде, плавает неподалеку. — Ты был прав. Помогает. Мне уже лучше, — говорит Регулус, голос у него облегченный, как будто сбросил целый груз. Они подплывают к корме лодки. Регулус смотрит на трап, который все еще поднят, потом на Джеймса. — Нам задница? — Что? — Ну, ты решил пофорсить, вот мы теперь внизу, а трап наверху, и… что ты вообще делаешь? Джеймс чуть выныривает из воды и цепляется пальцами за кормовую платформу. Подтягивается, легко вылезает на нее, бросая через плечо взгляд на Регулуса с приподнятой бровью. Шоу продолжается. Годы серфинга даром не прошли, мышцы у него что надо. Подтянуться он может хоть одной рукой, хоть с закрытыми глазами. Устроившись на платформе, он снова смотрит на Регулуса, все еще в воде. — Ты что-то говорил? — Я не хочу оставаться один в воде, — тихо говорит Редж, ускользая взглядом. Джеймс тут же опускает трап. Дразнить, это одно, но такие вещи не повод для шуток. Регулус быстро взбирается на борт, потом оборачивается. — Я запрещаю тебе когда-либо снова пользоваться этим трапом, — говорит он и скрывается внутри лодки. Смеясь, Джеймс идет за ним. Они обходят палубу, хватают по полотенцу и направляются к носу, туда, где можно понежиться на солнце. Джеймс валится на полотенце, как только оно расстелено, но Регулус какое-то время стоит, прикусывая нижнюю губу и озираясь, прежде чем лечь рядом. Морской бриз приятно охлаждает кожу, контрастируя с палящим солнцем. Джеймс переворачивается на бок, смотрит на Реджа — тот кивает, мол, все окей. И они снова целуются. Редж меняет позицию, укладывается сверху, их бедра почти совпадают, но разница в росте немного мешает. Почти. Руки Джеймса скользят по его спине, он не может налюбоваться тем, какой он весь… настоящий. Плавки еще мокрые, липнут к телу, когда они прижимаются друг к другу. Редж прерывает поцелуй, проводит языком по шее Джеймса, и та крошечная металлическая бусинка на его языке оставляет холодный след ровно посередине влажной полоски, и Джеймс невольно вздрагивает. Не думая, он крепче прижимает Реджа к себе и резко их переворачивает. Из груди Регулуса вырывается тихий звук, не то стон, не то вздох. Джеймс замирает. — Да? — Да… — выдыхает Регулус, взгляд у него затуманенный. И это не просто «да, все нормально». Это «да, делай так еще», и… ох. Конечно, в постели они идеально подходят друг другу, как будто все и так было слишком хорошо для Джеймса. Иногда он мечтает, чтобы Регулус был прямолинейным, без выкрутасов. Хотя нет, он врет. Джеймс хочет, чтобы между ними было все как можно грязнее, но ужасно боится того, что, скорее всего, сам это допустит. И что ему это понравится. От перегруза эмоций Джеймс делает то, что приходит в голову первым, и впивается зубами в шею Регулуса. Тот вскрикивает, резко обвивает его ногами и выгибается, прижимаясь ближе. — Подожди… — хрипит Редж. — Только не оставляй следов. — Ой, прости, — говорит Джеймс, чуть сникнув. Это, конечно, бред, но ему даже немного нравится, когда... — Я просто... Я не против засосов. Просто не там, — перебивает его Регулус и тут же, будто что-то придумал, в глазах вспыхивает огонек. — Переверни нас снова. Джеймс смеется, но делает, как тот просит. Когда он оказывается на спине, а Регулус снова сверху, тот плавно сдвигается вниз, оставляя за собой огненную дорожку из поцелуев от груди, по ребрам, к животу. — Мне нужно снова увидеть эту тату, — бормочет Редж, цепляя пальцами край плавок Джеймса. Он подтягивает их вверх, открывая ветвистые оленьи рога, и прикусывает губу, разглядывая. — Нравится, да? — Заткнись, — отзывается Регулус. — Скажи... как думаешь, насколько высок шанс, что кто-нибудь заметит, если я отсосу тебе прямо здесь? У Джеймса мозг зависает. Он настолько заводится от самого факта, что Регулус хочет сделать это, что несколько секунд может только беспомощно хлопать глазами, прежде чем голос к нему возвращается. — Да чтоб тебя, — стонет он, прикрывая лицо рукой. — Не говори такие вещи. — То есть это «нет»? Джеймс убирает руку, смотрит вниз, а Регулус уже завис где-то между его бедер, и, кажется, просто ждет команды. — Никто не подберется настолько близко, чтобы разглядеть детали, но если мимо пройдет лодка, то все будет предельно ясно. — Ты против? — Да не особо, — хрипло выдавливает Джеймс. — Ну, тогда... — Регулус опускает пальцы в пояс его шорт. Шорты развязываются, ткань сдвигается вниз, и все, Джеймс уже голый. Он не может поверить, что они и правда на это пошли. Что он разрешил. Что они это делают. Estamos mal de la cabeza. — Да твою ж мать, — выдыхает Регулус, уставившись на его член. — Ты серьезно скрывал это от меня больше недели? Сказать тут нечего, поэтому Джеймс просто смотрит, широко раскрыв глаза, как Редж высовывает язык — пирсинг а нем блестит под солнцем — и медленно проводит им от самого основания до головки. — Joder, — стонет Джеймс. — Otra vez. Еще. Пожалуйста. Регулус повторяет. Джеймсу еще никогда не делали минет с пирсингом на языке, и он уже чувствует, что все, он испорчен навсегда. Если металл на горле было горячо, то сейчас — когда это ощущается прямо там — это сносит башню. Он не выживет. Точно не выживет, оставшись в здравом уме. — Ты в порядке? — спрашивает Регулус, и него хватает наглости, звучать довольно. — Я умираю, — честно отвечает Джеймс. В ответ Регулус просто берет его в рот. Начинает сосать, втягивая щеки, и Джеймс весь дрожит. Это слишком. И недостаточно. Он не знает. Он не может думать. — Все нормально? — спрашивает он, зарываясь рукой в волосы Регулуса. Регулус только кивает, потому что слова сейчас кажутся лишними, и продолжает исследовать член Джеймса ртом. Он пока не делает ничего особенно смелого, просто пробует, привыкает. Периодически поднимает взгляд, и Джеймс видит, как тот его изучает. Не просто смотрит, а считывает каждую реакцию, запоминает, как будто строит карту из его стонов и вздохов. Потом он отпускает его член с влажным, гулким «чпок» и начинает осыпать его длину поцелуями, губы распахнуты, язык ложится плоско, с нажимом. Это пытка. Медленная, чувственная пытка. И вот пальцы Реджа скользят ниже, легко, почти невесомо, потом тянут чуть сильнее, и Джеймс срывается в гортанный стон, пальцы вцепляются в волосы. — Не дразнись, — хрипло говорит он. Редж усмехается, но подчиняется. Снова берет его в рот, ритмично скользя вверх-вниз. Шорох, движение, и он уже стоит на коленях между ног Джеймса, и с этого угла может заглотить его целиком. — Joder, joder, joder… — бормочет Джеймс, чувствуя, как горло Реджа плотно обхватывает головку. Где-то там, внутри, кольцо прижимается к нижней стороне члена. Все такое теплое, влажное, ласковое, и Регулус, черт бы его побрал, чертовски хорош в этом. Он опускает взгляд, и встречает глаза Реджа, влажные от слез, лицо красное, по подбородку тянется блестящая дорожка слюны. Джеймс не видел ничего более возбуждающего в своей жизни. Редж заглатывает его глубже, до самого основания. Нос прижимается к низу живота. Джеймс кладет ладонь на его шею, удерживая его там, и тот стонет, гортанно, прямо на нем, и член дергается, и Джеймс все это чувствует. Это почти за гранью. Он не продержится долго. Он убирает руку, но мысль остается в его голове. Мысль о том, каждый раз, когда этот язык кружится вокруг его головки или касается задней части горла Реджа, Джеймс знает, что если он положит руку ему на шею, то снова почувствует это. Регулус ласкает его, умело перекатывает яйца в пальцах, точно, бережно, потом ведет зубами по длине, чтобы снова глубоко заглотить. И все. Это предел того, что Джеймс может выдержать. — Me voy… — Господи. — Я сейчас… Редж…! Вместо ответа Редж поднимает большой палец, и, прежде чем Джеймс успевает остановить себя, хватает его за запястье — ту самую руку, все еще в его волосах — и прижимает сильнее к себе, словно говорит: держи крепче, не отпускай. И сам идет глубже, до самого конца. — Боже мой… — выдыхает Джеймс, но Регулус явно этого и хотел, а Джеймс уже почти не чувствует своего тела, так что он просто берет его голову в ладони и толкается вперед — раз, другой, третий — и кончает. Он падает на мягкое полотенце, совершенно обессиленный, выжатый, как лимон. — Вот это да… Регулус возвращается, ползет вверх, ложится рядом, упираясь подбородком в плечо. Джеймс тут же тянется к нему, обнимает за шею и целует. Он чувствует свой вкус на языке Реджа и все это кажется сном, что они здесь, и это произошло, и это будет происходить в течение следующих нескольких недель. Он перекатывает их, устраивая Реджа под собой. Пальцы уже в шнуровке его плавок. Где-то там, ниже, его собственные до сих пор болтаются на коленях, но это неважно. Единственное, что сейчас имеет значение, это сделать так, чтобы Регулус почувствовал. Чтобы с ума сошел так же, как Джеймс. Шорты спущены. Джеймс впивается зубами в ключицу, потом спускается ниже к груди, животу. Язык обводит сосок, Редж выгибается, всхлипывает, хватает его за волосы, сжимая ладони. Но Джеймс не останавливается. У него есть цель. Регулус сказал, что можно оставлять засосы. Просто не там, где их увидят. Ну, Джеймс позаботится, чтобы утром он проснулся с телом, усеянным невидимыми напоминаниями. Он наклоняется к внутренней стороне бедра и задерживает губы там, мягко, настойчиво. Поднимает взгляд. — Да? — Да, — снова отвечает Регулус, без колебаний. — Делай что хочешь. Я весь твой. — Знаешь, — задумчиво тянет Джеймс, проводя зубами по гладкой, чистой коже, — если ты и дальше будешь говорить такие вещи, я просто с ума сойду. — И что, это плохо? Джеймс поднимает взгляд, и вся жара, весь мрак его желания вспыхивают в глазах. Регулус перехватывает дыхание, губы раздвигаются в немом выдохе. — Зависит от того, выдержишь ли ты это. — Блядь, — выдыхает Редж, глаза блестят от желания. Джеймс вгрызается в кожу, и Регулус издает высокий, срывающийся звук, выгибаясь так, что под его спиной можно было бы свободно просунуть руку. Все его тело извивается, тянется, отзывается на каждое прикосновение Джеймса, как струна. Джеймс прикладывает язык к укусу, утешая жжение, пальцы медленно скользят вверх по внутренней стороне бедер. Редж вздрагивает, его рука дергается вниз, но Джеймс останавливает его, перехватывает запястье еще до того, как он касается своего члена. — Держи руки на моей голове. Не трогай себя, — говорит он, голос твердый, властный. — Ты не кончишь, пока я не скажу. Регулус всхлипывает. — Д-да. Хорошо. Джеймс влюбляется в это зрелище с новой силой: красивый, распластанный под ним Регулус, дрожащий, но покорный. Он накрывает губами участок кожи, который определяет как идеальный для следующего синяка, и впивается в него, жадно втягивая. Регулус извивается, и Джеймс прижимает ладонь к его животу, удерживая на месте. Дыхание Регулуса сбивается еще сильнее. Хороший мальчик. О. Черт. На левой ноге Регулуса уже два засоса, Джеймс как раз собирается заняться правой, когда неподалеку раздается рев мотора. Джеймс даже думать не хочет, чтобы кто-то увидел Реджа в таком виде. Он резко натягивает свои шорты на бедра и поднимается, укладываясь сверху, прикрывая его собой. — Мне плевать, если они догадаются, — задыхается Регулус, цепляясь за плечи. — Только не останавливайся. Пожалуйста. Он двигает бедрами, прижимаясь членом к животу Джеймса, ища хоть какое-то облегчение. — Я же сказал, я не делюсь. Даже этим, — шепчет Джеймс, но все же просовывает руку между ними, обхватывая член Регулуса, которым ужасно пренебрегли. — Я хочу, чтобы ты был только мой. — Боже… Ты что, всегда такой? Джеймс хмурится, не отрываясь от поцелуев под ухом, где только что нашел особенно чувствительное место, пока его рука медленно, но уверенно гладит член Реджа. — Какой такой? — Это горячо. Весь этот властный порыв, это заводит. — Тебе это нравится? — Очевидно. — Что еще? Регулус не отвечает сразу, потому что Джеймс проводит большим пальцем по головке, задерживаясь на чувствительной точке. Палец становится влажным, теплым, и Джеймс, не раздумывая, подносит его к губам и слизывает. — Вот это, — выдыхает Регулус, почти со стоном. — Вот это мне нравится. Черт… Джеймс подносит ладонь к его губам, раскрытую вверх. — Плюнь. Регулус так и делает, потом добавляет, тяжело дыша: — И это тоже. Ты чертовски горячий, Джеймс. Лодка, которая им помешала, уже скрылась за горизонтом, и Джеймс перекатывается на бок, чтобы видеть, как его рука, скользкая от слюны, прикасается к Реджу. Тот тянется к нему, целует, врывается в его рот языком, сдавленно стонет прямо в губы, пока Джеймс медленно, методично наращивает ритм. Но когда движения Реджа становятся судорожными, Джеймс останавливается. Он не хочет, чтобы все закончилось так. У него еще слишком много планов. — Иди сюда. Глаза Регулуса буквально вываливаются из орбит, когда он догадывается, что собирается делать Джеймс, но он даже не колеблется и сдвигается к краю лежанки на корме, давая Джеймсу встать на колени перед собой. Жестко, неудобно, но Джеймсу плевать. Он берет его в рот, одновременно подтягивая его бедра вперед и отталкивая корпус назад так, чтобы Редж смог опереться на локти. Идеальное положение, чтобы провести рукой по его бедру и выше, до тех пор, пока пальцы не коснутся входа. — Да, — выдыхает Регулус, прежде чем Джеймс успевает что-то спросить. Улыбаться с членом во рту задача нетривиальная, но он едва сдерживается. Поднимает пальцы, и Редж тут же тянется, обхватывает их губами, облизывает с жадностью. Первый палец входит туго, медленно. Регулус узкий — и предвещает хорошие перспективы для будущего секса. Но тело быстро расслабляется, ноги раздвигаются шире. Через минуту Редж уже сам требует второй, и кто Джеймс такой, чтобы отказывать? Он добавляет еще один, сгибает пальцы, находит точку, и просто наблюдает, как Редж растворяется под ним. — Вот так… — шепчет Джеймс, облизывая каплю слюны, скатившуюся по длинне. — Ты такой идеальный… вот именно такой. — А-а… Да. Да! Он снова берет его в рот полностью, и Регулус теряет связь с реальностью. Джеймс не отпускает, двигается, не останавливаясь, пальцы работают внутри него, рот снаружи, и все это на носу семейной яхты. — Джеймс… — это звучит как предупреждение. Но Джеймсу плевать. Он лишь чуть сильнее сгибает пальцы, надавливая на ту самую точку внутри, и этого достаточно, чтобы все разлетелось на куски. Потом они лежат на полотенцах, греются под солнцем и выравнивают дыхание. У Регулуса глаза закрыты, а вот Джеймс не может себе позволить такой роскоши. Он слишком хорошо осознает, что у этой вещи, что только началась между ними, есть срок годности. И он намерен выжать из нее все. Поэтому он просто лежит. На солнце. В океане. И смотрит на Регулуса. Потому что однажды… он больше не сможет.