19. Ожог
25 марта 2025 г., 23:06
От лица Доркас
Лили не может усидеть на месте.
Как только автобус трогается с места, выезжая с парковки парадора и направляясь обратно в Хогвартс после долгого рабочего дня, Лили подскакивает с места и начинает бегать по проходу, благодарно обнимая каждого из съемочной команды. Ее глаза сияют, руки летают в воздухе, когда она с восторгом рассыпается в похвалах за усердие и преданность.
День выдался трудным, но Доркас приходится признать, что те короткие обрывки видео и фото, что ей удалось увидеть, того стоили. Все выглядит потрясающе. У Лили есть все причины быть в таком восторге.
— Привет, — говорит Пандора, усаживаясь рядом с Доркас. — Она в такие моменты просто сияет, правда?
Доркас усмехается:
— Еще как.
— Я хотела попросить у тебя об одолжении, — Пандора сразу переходит к делу.
— Слушаю, — кивает Доркас.
— Мэри, — торжественно заявляет Пандора.
Доркас хмыкает, слегка наклоняя голову, косы с плеч падают вперед.
— А что с Мэри?
— Она потрясающая. Я хочу, чтобы она участвовала в следующей съемке. Сможешь ее уговорить?
— Разве следующая съемка не в школе серфинга с Марлин? Я не стану втягивать Мэри в это, — строго отвечает Доркас. — Я-то обязана, мне за это платят. Но если мы втроем окажемся там вместе, это будет чистой воды провокация. В этом нет нужды.
— Они ведь подруги? — Пандора нахмурилась.
— Были, — спокойно отвечает Доркас. — Пока Марлин вчера не навестила Мэри и не умудрилась ее разозлить.
— Мэри тебе рассказала?
— Да.
— Хм, — Пандора моргает часто, как будто прокручивает что-то в голове. — Интересно. Но я говорила не о серфинге. В пятницу у нас съемка в самом отеле, и вот туда я хочу ее позвать. Нам в любом случае нужны еще люди.
— А, ну тогда да, могу спросить, согласится ли. А кого еще ты заманиваешь?
— Джеймса и Реджа, — отвечает Пандора. — Хотела еще Эвана позвать, но передумала. С его новой любовью к Барти, только хаос один. Еще Сириус и, в идеале, Джеки.
— Кто такая Джеки?
Пандора улыбается.
— Она старшая на ресепшене. Я ее обожаю, и она уже согласилась. Я хочу, чтобы ты и Мэри сыграли постояльцев, заселяющихся в отель. Возможно, Джеймс с Сириусом тоже.
— Типа парочек?
— Угу.
— А у тебя хоть одна гетеро-пара будет? — с искренним любопытством спрашивает Доркас.
Брови Пандоры взлетают вверх.
— О, черт. Точно. Надо. Ммм… — она постукивает пальцем по подбородку. — Тогда Джеймса с Реджем, а Сириуса с Лили. Думаешь, можно уговорить Фрэнка и Алису?
— Я их не так хорошо знаю, — говорит Доркас. — Но у меня такое ощущение, что у них и без того плотный график. А, если судить по тому, что рассказывал Римус, Джеймс предпочитает, чтобы его друзья не особо светились в отеле. Не знаю почему. Думаю, лучший вариант, это Лили и Сириус.
Пандора кивает, как будто делает мысленные заметки. Доркас откидывается на спинку сиденья, позволяя себя убаюкать легкой качкой автобуса. К ее удивлению, Пандора остается рядом, тихо что-то бормочет себе под нос, но не мешает. И это приятно, вот такое молчаливое, спокойное товарищество. Пандора милая. Очень профессиональная и умная. Доркас она действительно нравится.
— Эй, он работает? — раздается внезапно усиленный микрофоном голос Лили, оглушая весь салон. Все вздрагивают. Где-то позади них раздается вскрик, и кто-то (Доркас уверена, что это Барти) начинает ругаться.
Насторожившись, Доркас заставляет себя не смотреть в конец автобуса. Лучше не знать, чем именно они там занимались, прежде чем Лили их прервала. От Барти теперь можно ожидать чего угодно.
— Привет-привет! — говорит Лили снова, получив несколько поднятых вверх больших пальцев в знак того, что микрофон работает. — Я просто хотела поблагодарить всех за потрясающую работу сегодня. Контент, что мы сняли, это просто сумасшествие. Сейчас быстренько пробегусь по расписанию, чтобы вы могли расслабиться, как только приедем в Хогвартс.
Доркас выпрямляется, заинтересованно вслушиваясь.
— В пятницу съемка на территории отеля. Техническая команда, вы нам не нужны, вы свободны. Эм сказала, что у вас на этот день уже есть другая работа, так что все в порядке. В воскресенье понадобится половина команды для съемки в школе серфинга, это я уже с Эм согласую. Полный состав снова будет нужен на следующей неделе в августе для поездки в Анагу. Я надеюсь, что это будет где-то в середине недели, но многое зависит от погоды. Хочу поймать туман в горах и солнце у побережья, так что все будет по обстоятельствам. Сообщим заранее.
— Принято! — выкрикивает кто-то из команды.
— Супер. Основной состав кампании, собираемся в пятницу утром. Скажем, к восьми? Думаю, мы все заслужили день отдыха, так что завтра перерыв. А в пятницу начнем чуть пораньше, чтобы все организовать и успеть отснять нужное. Всем окей?
Ассистентка Лили даже радостно вскидывает руки, отчего Лили начинает смеяться. Доркас улыбается ей в ответ во весь рот, потом вытаскивает телефон и открывает сообщения. Нежданный выходной, это приятная неожиданность. Надо бы использовать с умом.
Доркас: завтра выходной. Ты занята?
Мэри: только с утра.
Мэри: А что ты задумала?
Доркас: пока не знаю
Доркас: напишу тебе?
Мэри: напиши мне ;)
Тихо усмехнувшись, Доркас закрывает чат. Ее палец зависает над чатом с семьей. Вчера у них был небольшой созвон, но, может, завтра устроить видеозвонок, раз появилось время? Хотя мысль о спокойном, ленивом утре тоже манит. Может, записаться на массаж в спа? Лили же говорила, что им по работе полагается пара бесплатных процедур.
Доркас закусывает губу, раздумывая. Слишком заманчиво. Массаж, это же просто мечта…
Погруженная в свои мысли, она почти не замечает, как на экране появляется новое уведомление. Телефон у нее в руке, разблокирован, и палец автоматически открывает чат, едва сообщение всплывает вверху экрана.
Марлин: можем поговорить?
— Черт, — бормочет Доркас.
— Ты в порядке? — спрашивает Пандора и косится на экран телефона. — А-а. Понятно.
— Мне… стоит ответить? — Доркас смотрит на Пандору почти с отчаянием.
— А ты хочешь?
Хороший вопрос.
Да, Доркас хочет ответить. Но при этом… Марлин ее ранит. Даже зная, почему все так вышло, это все равно больно. И вообще, о чем она вдруг хочет поговорить? Мэри уже все рассказала. У Марлин полно внутренних проблем, и она не собирается с ними разбираться.
Сейчас у Доркас — Мэри. А Мэри, честно говоря, потрясающая. Если Марлин не смогла навести порядок в себе ради самой себя, то ради Доркас она тем более ничего не сделает. Особенно если снова все будет временно.
— Я не знаю, стоит ли, — наконец говорит Доркас. — Но… наверное, да. Хочу.
— Ты из-за Мэри чувствуешь вину? — спрашивает Пандора.
— Нет, — сразу отвечает Доркас, и тут же понимает, что говорит правду. — Нет. Мы… я не чувствую вины. Но Марлин причинила мне боль. И не только мне, Мэри тоже. Поэтому все это немного странно. Я просто… — она вздыхает. — Я не думала, что Марлин вообще ко мне вернется.
Пандора кивает с видом мудреца. Доркас ждет, надеясь, что та скажет что-нибудь еще или задаст вопрос. Так легче, не нужно самой разбираться в себе. Но Пандора молчит, и от этого Доркас начинает нервничать.
— Я не должна так себя чувствовать, — бормочет она.
— Чувствовать как?
— Мне действительно нравится Мэри. Но я начинала влюбляться в Марлин, — признается Доркас. — И теперь я не понимаю, что со мной. Я до сих пор думаю о Марлин, потому что она задела меня за живое, или просто злюсь, что она меня ранила? А Мэри… мне она действительно нравится или я просто пытаюсь отвлечься? И вообще, кто я такая, чтобы у меня уже были «отвлечения» после двух недель отношений? Это же какой-то бред. Я веду себя, как дура.
— Я потерялась где-то на «двух неделях», — спокойно говорит Пандора. — А почему вообще важна продолжительность? Марлин вызвала у тебя чувства. Ты заботилась о ней. Неважно, длилось это один день или сто лет. То же самое касается и Мэри. Я не могу сказать тебе, что ты к ней чувствуешь, это ты должна понять сама. Но время здесь ни при чем.
— Ты правда не думаешь, что это глупо, столько эмоций за такой короткий срок? Из-за Марлин?
— Совсем нет, — бодро отвечает Пандора. Она разворачивается на сиденье к Доркас, ее голубые глаза смотрят прямо и ясно. — Эмоции так не работают. Люди обожают придумывать правила: кто-то женится через месяц, кто-то вообще никогда. Кто-то ложится в постель на первом свидании, кто-то ждет месяцами. И в любом из этих вариантов случаются как провалы, так и счастье. Значит, дело не во времени. Важно то, что между вами.
К удивлению, Доркас чувствует, как внутри что-то успокаивается. Пандора умеет мыслить нестандартно. Ее не волнуют чужие ожидания, она замечает, где правила, это просто выдумки общества. И какая разница, что Доркас быстро увлеклась Марлин? Чувства есть чувства.
Она плачет по-настоящему, когда Марлин уходит.
Она искренне смеется рядом с Мэри.
Внутри по-прежнему путаница, но ее чувства настоящие. И стыдиться их она больше не собирается. И не будет считать их странными только потому, что все произошло слишком быстро.
— Если я отвечу Марлин, — говорит Доркас медленно, — и если… если она снова захочет быть со мной… как ты думаешь, что мне делать?
— Это не мое решение, — говорит Пандора.
— Я же буквально тебя об этом прошу.
— Ну… я думаю, тебе стоит прислушаться к себе, — мягко отвечает Пандора. — Что подсказывает тебе интуиция?
— Да.
— Тогда скажи «да».
— Но я не хочу ранить Мэри.
Пандора хмурится, сжимает губы.
— А если и не придется?
— Что?
— Ну ты ведь исходишь из того, что у Мэри есть к тебе чувства. Но по тому, как вы общаетесь… у вас скорее легкий флирт, вам просто весело вместе.
— Верно.
— И еще, — добавляет Пандора, пристально глядя на Доркас. — Даже если у Мэри начинают появляться чувства… Мэри и Марлин ведь когда-то были неравнодушны друг к другу. Или до сих пор не до конца отпустили. Так что, если вдруг окажется, что ты испытываешь чувства к обеим… Не такая уж дикая идея, попробовать сделать так, чтобы все получилось. Втроем.
Доркас замирает. У нее даже мыслей таких не было. Она ведь… это же не про нее, правда? Она не из тех. Как это вообще работает? Да, она знает, что полиамория существует, и никого за это не осуждает. Но никогда раньше не представляла себя в такой ситуации.
А почему, собственно?
И уверена ли она, что Пандора именно это имеет в виду?
— Типа… втроем? Что-то вроде… отношения на троих? — тихо спрашивает Доркас. — Ты об этом?
— Да, — кивает Пандора. — Если у всех троих есть чувства друг к другу — почему нет?
Потому что…
Ну… просто потому что.
Но у Доркас ведь нет настоящей причины. Просто это кажется странным. Но странным почему? Только потому, что раньше она об этом не думала? Она же знает, что у других это бывает — крепкие, честные, здоровые отношения, где больше двух людей.
Но тогда… А если кто-то почувствует себя лишним? А если начнется ревность? Как… как это вообще устроено?
— Я не знаю, — медленно говорит Доркас. — Мне кажется, у нас так не получится.
— Ну, пока ты не поговоришь с ними обеими, точно не получится, — спокойно отвечает Пандора. — Но разве не стоит хотя бы задуматься? Это решение само по себе лежит на поверхности. Просто оно не из привычных.
И снова Пандора права. А Доркас… ей любопытно. Но страшно. Все может обернуться катастрофой. Что если Мэри и Марлин подумают, что она странная, раз вообще предложила нечто подобное?
И потом…
Что вообще происходит в ее голове? Она ведь не чувствует такого к Мэри… правда ведь? Нет. Пандора может быть права насчет нестандартного мышления, но Доркас не уверена, что ей вообще нужны отношения с Мэри. Господи, у нее уже болит голова от всего этого.
— Мне надо подумать, — бормочет она и опускает глаза на телефон, на непрочитанное сообщение. — Но спасибо, Пандора. Ты, правда, очень мудрая.
Пандора улыбается.
Доркас набирает сообщение.
Доркас: да. Завтра утром?
Марлин: завтрак за мной?
Доркас: хорошо.
####
От лица Регулуса
— Включи свою любимую песню, — говорит Регулус, скользя взглядом на Джеймса.
На заднем сиденье Римус и Сириус кивают в такт музыке, их пальцы переплетены, руки покоятся между ними. Регулус всякий раз невольно улыбается, когда замечает это.
— Она у меня все время меняется, — отвечает Джеймс.
— Ну, а сейчас какая любимая? — с любопытством спрашивает Регулус.
Джеймс ухмыляется, нажимает кнопку плей. Через пару ударов Сириус уже стонет:
— Господи. Можете, пожалуйста, устраивать свои музыкальные заигрывания, когда нас с Римусом нет в машине?
Бит заводной, типичный для всех тех реггетон-треков, что Джеймс обожает. Но взгляд Сириуса в зеркале заднего вида заставляет Регулуса напрячься, инстинктивно, как будто в предчувствии чего-то. И становится только хуже, когда Джеймс начинает подпевать, бросая в сторону Регулуса игривые, почти невинные взгляды.
— Ты сам себя позоришь, — стонет Сириус. — Прекрати. Умоляю.
— Даже не думай, — говорит Регулус.
— Ты даже не знаешь, о чем эта песня!
Регулус приподнимает бровь, оглядывается через плечо на брата.
— Секс?
Сириус корчится от ужаса.
— Если бы он сейчас пел тебе песню про секс, я бы уже выпрыгнул из машины, не раздумывая!
Регулуса это только подстегивает. Игнорируя драму в исполнении брата, он смотрит на Джеймса.
— Ты… это для меня?
— Hay algo que me gusta de ti, y ese algo me encanta, — поет Джеймс, улыбаясь. — Me vuelve loco tu pelo, tu boca, tu piel, tu cintura…
Регулус может и не понимает слов, но он отлично читает выражение в глазах Джеймса. Этот взгляд обжигает. Он ерзает на сиденье, прикусывает губу, а потом вспоминает, что песню можно загуглить. Достает телефон и включает Shazam.
Пока он ищет текст, песня уже заканчивается, и включается что-то другое, но Регулусу плевать. Он ничего не слышит. В голове снова и снова прокручивается, как Джеймс поет о том, что в нем есть что-то, что ему нравится.
Твои волосы. Твой рот. Твоя кожа. Твоя талия.
Есть что-то в тебе, что сводит с ума. Что-то, что я обожаю.
— Джеймс… — шепчет Регулус.
— А? — отзывается тот, не отрывая взгляда от дороги. Улыбка все еще играет на его губах. — Ты в порядке?
— Абсолютно, — говорит Регулус, поджимая губы. — Спокоен как никогда. Совершенно не тронут.
— Ну да, по тебе видно, — ухмыляется Джеймс.
Они обмениваются напряженным взглядом. Джеймс, конечно, думает, что он такой хитрый, такой игривый, весь из себя шутник. Он даже не понимает, что только что сделал. Вообще ни малейшего понятия. И Регулус едва сдерживается, он просто ждет момента, когда они, наконец, выберутся с этой чертовой горы.
****
К сожалению, план Регулуса насчет Джеймса придется отложить.
Стоит им только добраться до квартиры и выбраться из машины, как Сириус с порога заявляет, что ужинать они будут все вместе. Без права на отказ. Повисает короткая пауза, все осознают, что Сириус только что, по сути, назначил им двойное свидание. Потом все дружно смиряются: ну вот, теперь у них такая жизнь.
— Я бы хотел переодеться, — жалуется Регулус. — Раз уж ты заставляешь меня идти на этот ужин.
— Можешь надеть что-нибудь из моего, — пожимает плечами Сириус.
— Ты слишком большой, — парирует Регулус. — Слишком широкий.
— Что-нибудь найдем. Пойдем уже.
Они оставляют Джеймса с Римусом перебирать гардероб Джеймса в поисках чего-нибудь подходящего, а сами идут в комнату Сириуса. Регулус бывал здесь уже несколько раз, и каждый раз удивляется, как ему тут нравится. Комната совершенно не похожа на ту, что была у Сириуса в доме на площади Гриммо.
И вдруг его осеняет — вот в чем разница. Там Сириус просто занимал ту комнату. А здесь он живет. Это его пространство. В каждом углу частичка его самого. Мелочи, которые говорят о том, что он любит, чем дорожит. Будто он не боится впустить в стены свою настоящую суть, дать ей укорениться.
— Давно ты здесь живешь с Джеймсом? — спрашивает Регулус, пока Сириус копается в шкафу.
— Года четыре, примерно, — доносится оттуда приглушенный голос. — Эффи с Монти переехали в Майами, а мы не хотели торчать в том огромном доме одни, так что нашли себе это место.
— Вы к ним ездите?
— Не особо, — отвечает Сириус. — Они хотя бы раз в год приезжают. А иногда мы просто встречаемся где-то еще. На Рождество вся семья собирается. Тебе бы тоже приехать. Они будут.
— Я… — Регулус сглатывает. — Я подумаю.
Сириус что-то мурлычет себе под нос из глубин шкафа, но не умолкает:
— В первый год после их отъезда мы поехали в Пуэрто-Рико, к родственникам Монти.
— И это было… это было не странно?
Сириус оборачивается и кидает Регулусу теплую, чуть смущенную улыбку.
— Это было страшновато. Я думал, все будут смотреть на меня и думать: что за шумный белый паренек прицепился к такой прекрасной семье? Но оказалось, они потрясающие. Абуела Джеймса, Мариана, все время пыталась сосватать меня с его кузиной.
— Правда?
— Ага, — смеется Сириус. — Эффи смеялась с этого и не помогала вообще. Монти все время был занят, у него там буквально десять тысяч родственников. А я был слишком застенчив, чтобы признаться Мариане, что я гей, и что, пожалуйста, хватит пытаться запереть меня в кладовке с Амелией. В общем, это была целая неделя попыток не обидеть никого и не выдать себя. Джеймс до сих пор смеется.
— Тебе же тогда было… двадцать три, — говорит Регулус с легким ужасом, но явно развеселившись.
— Ты просто ни разу не встречал латинского матриарха, — поясняет Сириус. — Это самые заботливые и в то же время самые устрашающие женщины на свете. Их влияние безгранично. Они суют нос абсолютно во все, и с этим ничего не поделаешь. Приходится просто смириться. Легче было делать вид, что я вообще ничего не замечаю.
— А Амелия?
— Она втайне встречалась с парнем из соседнего квартала и вообще не интересовалась мной, — говорит Сириус. — Просто Мариана об этом не знала, потому что у нее там какая-то вражда с его матерью. Я толком не понял. Все очень запутано, но Амелия, поверь, ничуть не пострадала.
Сириус выпрямляется, вытаскивая из шкафа черную футболку.
— Эта может подойти, — говорит он, протягивая ее Регулусу. — У меня был период, когда я специально покупал вещи на размер меньше.
— Ты самый позорный человек на свете, — фыркает Регулус, стягивает с себя футболку и примеряет ту, что дал Сириус. Она ему в самый раз, еще и черная. Регулус кивает. — Спасибо. Я быстро в душ.
Двадцать минут спустя все четверо, чистые, переодетые после дня под палящим солнцем в горах, выходят из квартиры. На улице тепло, небо темнеет, пока они идут по улице в сторону набережной.
Идти вот так, всем вместе, удивительно приятно. Приятнее, чем Регулус мог бы когда-либо представить. Он никогда раньше не делал ничего подобного. Ни двойных свиданий. Ни непринужденных отпусков. Ничего из этого.
А сейчас… все кажется таким простым, обыденным, и от этого почему-то щемит сердце. Глупо было бы расчувствоваться из-за ужина, но все же. Если бы кто-нибудь сказал восемнадцатилетнему Регулусу, что однажды он окажется здесь, идя по теплой летней улице рядом с братом и их... ну... В общем, если бы кто-то сказал, что он будет ловить кайф от вечерней суеты туристического городка по дороге к вкусной еде в компании Сириуса, Римуса и Джеймса, он бы решил, что это злая шутка.
Из баров, мимо которых они проходят, доносится музыка. В воздухе пахнет едой, от запахов которой у Регулуса текут слюнки. Он вдруг осознает, как сильно проголодался.
— Что едим? — спрашивает он.
Сириус подпрыгивает от нетерпения.
— Тут недалеко есть офигенное японское место. Я им заранее позвонил и зарезервировал столик.
— Я никогда не пробовал азиатскую кухню, — бормочет Римус, хмурясь. — Думаю, сырая рыба, это не мое.
— Тебе не нравится суши? — спрашивает Джеймс.
— Никогда не пробовал, но звучит как-то не очень, — пожимает плечами Римус.
— Там не только суши, — успокаивает его Сириус. — Это фьюжн-ресторан, меню разнообразное. Все будет нормально.
— В худшем случае закажешь себе просто миску риса, — весело говорит Регулус.
Римус бросает на него угрюмый взгляд, из-за чего остальные трое начинают смеяться.
— Нам надо сообщить им об аллергии Регулуса, — серьезно говорит Джеймс, подходя ближе и чуть склоняясь к Регулусу. — У меня больше нет EpiPen.
— О, черт, точно, — отзывается Сириус, разворачивается и начинает пятиться, чтобы смотреть на них обоих. — Как так получилось? Спасибо богам, что ты среагировал быстро, Джеймс. Представь, если бы что-то пошло не так. У нас ведь нет никакой юридической страховки на случайные «плюс один» в рабочих поездках.
Джеймс моргает, и по его ошеломленному выражению Регулус понимает, что он об этом даже не задумывался. Регулус прикусывает язык, чтобы не сказать, что единственное, чего точно не стоит бояться с Барти, это юридических последствий. Он терпеть не может ни полицию, ни адвокатов. Не хочет, чтобы кто-то из них оказался слишком близко и нашел его прошлые грешки, или ту гору грязных денег, на которые построен его салон.
— Да, похоже, это была реакция на что-то из еды, — говорит Джеймс, потирая затылок. — Но он уже в порядке. Все нормально. И, честно, я не хочу сейчас о нем говорить.
— Эй, — тихо говорит Регулус, просовывая руку в ладонь Джеймса. — Можно?
Джеймс смотрит на их переплетенные пальцы, потом на лицо Регулуса. Улыбается, кивает.
— Да.
— Вы отвратительно милые, — вопит Сириус, разворачиваясь на пятках и моментально переключаясь на Римуса.
Довольно забавно, что именно Сириус возмущается тем, что Регулус с Джеймсом держатся за руки, если сам тут же обвивает рукой талию Римуса и смотрит на него снизу вверх с обожанием в глазах. Но Регулус знает, что пытаться пристыдить Сириуса за подобное бессмысленно. Он начисто лишен стыда, особенно когда речь заходит о чувствах к Римусу. И, по правде говоря, Регулус даже не может на него за это сердиться.
Ресторан находится прямо у моря, и их столик на террасе, рядом с большой верандой, с видом на пляж. По настоянию Джеймса Регулус садится у окна.
— Я тут уже был. Пусть сегодня у тебя будет хороший вид.
Римус устраивается напротив. Над головой кричат чайки, преследуют туристов на променаде внизу, выжидая момент, чтобы стащить еду.
Джеймс и Сириус заказывают на всех, предварительно устроив менеджеру ресторана целую лекцию о том, как важно не допустить присутствия арахиса в блюдах Регулуса. Обычно от такого пристального внимания Регулус бы сгорел от стыда, но сейчас в серьезности Джеймса есть что-то трогательное. Он старается позаботиться о нем, и Регулус не может отрицать, что ему это чертовски приятно.
— Как там дела у Джеффрис-Бэй? — спрашивает Римус. — Ты не говорил о ней с того дня, как мы приходили посмотреть.
— Да у них еще два тренировочных сбора было, ты просто их пропустил, — оживляется Джеймс, кладет руки на стол и сразу наклоняется вперед. — Но у Джон Джона дела идут отлично.
— И у Толедо тоже, — хмурится Сириус.
— Хочешь туда поехать покататься? — спрашивает Регулус, подперев подбородок рукой и глядя на Сириуса.
— В Джеффрис-Бэй? Не, — отвечает тот. — Я вообще мечтаю в Гавайи.
— И в Австралию, — добавляет Джеймс. — Хочу поймать волну на Бельс-Бич.
— А Квинсленд? — интересуется Римус. — Я в серфинге ничего не смыслю, но даже я слышал, что там круто.
— Да, говорят, отличное место, — кивает Сириус. — Только народу много, иногда бывает не протолкнуться. Мы пока туда не добрались.
— Так вы реально специально были в поездках ради серфинга? — удивляется Римус.
Джеймс с Сириусом кивают, сияя.
— Где были? — спрашивает Регулус.
— Панама, Коста-Рика, Индонезия… — начинает перечислять Джеймс, загибая пальцы. — Что-то еще было, четвертое. Не помню.
— Мальдивы, — подсказывает Сириус. — Хотя это была не совсем поездка ради серфа. Мы ездили с Эффи и Монти на отдых, и просто заодно выбрались на волны.
— А чем тогда отличается серф-поездка от обычной? — спрашивает Римус, заинтересованно.
— Ну, если едем только ради серфинга, то селимся в самых простых местах, поближе к волнам, — объясняет Джеймс. — В Панаме, например, мы жили в кемпинге из деревянных домиков прямо на пустынном пляже. Там даже сотовая связь не ловила. Мы добирались туда на раздолбанном внедорожнике целую вечность.
— Звучит немного опасно, — бормочет Регулус, приподнимая бровь.
— Такое не всем подойдет, — дипломатично говорит Джеймс.
Сириус же про такт не вспоминает.
— Ты бы там с ума сошел. Ни тебе роскоши, ни чистоты, ни уюта. Насекомые повсюду.
Регулуса передергивает всего.
— Нет уж, спасибо.
Он поворачивается к Римусу, собирается что-то сказать, но вовремя останавливается.
Что он хотел сказать?
Мы с тобой будем останавливаться в нормальных отелях, пока эти двое катаются на волнах.
Сумасшествие. Он что, совсем рехнулся? Это же все… временно. Никаких вам отпусков. Никаких планов. Придет конец лету, и этот мыльный пузырь, в котором они сейчас живут, просто лопнет.
Регулус чувствует, как подступает тошнота. Делает глоток напитка, чтобы проглотить кислоту, поднимающуюся к горлу. К счастью, Римус продолжает что-то расспрашивать, так что Джеймс и Сириус не замечают резкой перемены в его настроении.
Всю оставшуюся часть ужина и на обратном пути в квартиру Регулус остается тихим. К счастью, он и так не особенно разговорчив, так что, как ему кажется, никто ничего не замечает. Или Регулус так думает.
Когда они наконец закрывают за собой дверь в комнату Джеймса (под очень громкий крик Сириуса «ведите себя прилично», который прерывается щелчком замка), Джеймс притягивает Регулуса ближе к себе за запястье и шепчет:
— Хочешь рассказать, почему ты весь такой хмурый и напряженный?
####
От лица Джеймса
Регулус прижимается к его груди, мягко выдыхая.
— Я не хочу говорить, — шепчет он, уткнувшись лицом в футболку Джеймса. — Давай не будем.
Джеймс проводит пальцами по кудрям Регулуса и прижимается губами к его виску.
— Но ты всегда можешь поговорить со мной.
— Я знаю, — отвечает Регулус и откидывает голову назад, чтобы взглянуть на него. — Просто… Такое ощущение, что мы живем во сне. В прекрасном, невозможном сне, и мне ужасно не хочется просыпаться. Но мы ведь проснемся. Рано или поздно. И каждый раз, когда я об этом вспоминаю… Ну вот. Это.
Слова подступают к горлу Джеймса, но не находят выхода. Те, которые он не может сказать. Никогда не скажет. Они оседают внутри, такие тяжелые, горькие. Джеймсу приходится сглотнуть, чтобы они не застряли. Регулус следит взглядом за тем, как двигается его кадык.
— Понял, — шепчет Джеймс. — Значит, сегодня без мыслей.
Регулус криво усмехается, лениво проводит пальцами по его груди.
— Джеймс, — говорит он, глядя снизу вверх из-под темных ресниц.
— М-м?
— Иди сюда.
Руки Регулуса скользят вверх по бокам Джеймса, обвивают его за шею. Он тянет его к себе, и Джеймс наклоняется. Они целуются медленно, смакуя момент, будто он последний.
— Сегодня мы не торопимся, — шепчет Регулус, оставляя влажные поцелуи на шее Джеймса. — Никакой спешки.
Джеймс глухо мурлычет, склоняется к его уху и легко прикусывает мочку, и Регулус тихо вздыхает в ответ.
Их руки начинают блуждать по телу друг друга, лениво, неторопливо. В этот вечер все иначе. Никто больше не мешает. Им не нужно прятаться, ни от других, ни от самих себя. Это не просто секс. Именно поэтому, когда он все-таки случается, это становится чем-то большим.
Одежда слетает с них по одному, медленно, с нетерпеливой нежностью. За каждой упавшей на пол вещью, сотни касаний языком, легких укусов. Когда они, наконец, остаются голыми, стоя посреди комнаты, оба уже тяжело дышат, хотя до настоящих прикосновений дело толком и не дошло.
Джеймс, не сдержавшись, тихо бормочет:
— Encendernos con las manos fue más de la cuenta…
Pequeña sonrisa de Amelie, me tienes ganado.
Регулус упирается рукой в его грудь, чтобы удержать равновесие, стягивая боксеры, а затем ведет ладонь вверх, за шею, втягивая его в очередной поцелуй. Джеймс сжимает его за талию, прижимая ближе, так, что их тела сливаются в одно.
— Отнеси меня в кровать, Джеймс, — шепчет Регулус, скользнув языком по его соску.
С глухим звуком Джеймс сгибает колени, подхватывает Регулуса за бедра и поднимает его одним уверенным движением. Регулус ахает, обвивает его талию лодыжками и запрокидывает голову в сторону в молчаливом приглашении.
Джеймс прикусывает кожу на шее, не останавливаясь, пока несет его к кровати. Даже когда ноги ударяются о край рамы, он продолжает целовать и кусать, облизывать кожу, словно она его стихия. Он встает на колени прямо на матрасе и осторожно укладывает Регулуса на спину.
— Иногда я смотрю на тебя, и не могу поверить, что ты настоящий, — шепчет Джеймс, глядя на него. Растрепанные волосы, как черные чернила, расплескались по подушке, щеки горят, губы распухли от поцелуев.
— Прикоснись ко мне, — отвечает Регулус, цепляя его пяткой за бедро и притягивая ближе. — Тогда узнаешь, что я настоящий.
Потерянный, переполненный чувствами, Джеймс целует Регулуса — как будто пытается вложить в этот поцелуй всю свою душу. Показать, как сильно он к нему привязан. Как сильно он его хочет. Как сильно он…
— Редж… — выдыхает Джеймс ему в губы, жалобно и с отчаянием. Его переполняет все. Слишком много. И в то же время недостаточно. — Регулус, я…
— Да. Я знаю, — глаза Регулуса открыты, он смотрит прямо на Джеймса, их лбы соприкасаются, дыхание смешивается. — Я тоже.
Джеймс только кивает, от нахлынувших эмоций он теряет дар речи. Он крепче прижимает Регулуса к себе, одной рукой обнимает за талию, другой нежно держит лицо.
— Поцелуй меня еще, — шепчет Регулус. — Не останавливайся. Никогда не останавливайся.
И они продолжают целоваться, со слюной, языками, зубами. Джеймс чувствует, как напряженный член Регулуса прижимается к его бедру. Его собственный зажат между их животами. Все кажется лихорадочным. Как будто это сон.
Разве не это Регулус говорил?
Если мы живем во сне, надеюсь мы никогда не проснемся.
Регулус проводит пальцами по ребрам Джеймса, оставляя за собой огненную дорожку. Джеймс занят его ключицей, которую он покусывает, тянет зубами по коже, спускается ниже, обводит языком сосок.
Шипящий стон Регулуса заставляет член Джеймса дрогнуть. Он чувствует, как и тело Регулуса отзывается, прижатое к его бедру. Джеймс уже направляется ниже, но Регулус обхватывает его за плечи, осторожно отталкивает и перекатывает их на кровати так, что теперь сверху оказывается он сам.
Джеймс фыркает, смеется, но позволяет Регулусу делать, что тот хочет, а именно устраиваться между его ногами, прижимать их, разводить в стороны. Мелькает вспышка смущения — он сейчас до неприличия открыт. Но Регулус целует его туда с такой нежностью, такой заботой, такой интимностью, что Джеймс отпускает. Это же Регулус. Ему он доверяет больше, чем кому-либо, с кем когда-либо делил постель.
— Это за ту песню в машине, — говорит Регулус, глядя вверх, прежде чем снова опуститься между его ног. Язык касается медленно, решительно, будто облизывает каждую эмоцию. Все тело Джеймса дергается от предвкушения. Рот на нем, дыхание Регулуса обжигает кожу. — Я сделаю тебе так чертовски хорошо, Джеймс.
Первое настоящее касание языком, и Джеймс будто захлебывается воздухом. Регулус замирает, смотрит вопросительно.
— Да. Редж, да.
Он не видит лица Регулуса, когда тот возвращается к делу, но точно знает, что он улыбается. И с этого момента мозг Джеймса выключается и остаются только ощущение. Регулус чертовски хорош в этом. Джеймс боится, что не продержится долго, и изо всех сил цепляется за самообладание, но язык, украшенный металлическим шариком, работает упрямо, ласково, методично, открывая его и подготавливая.
— Жаль, что ты не можешь на себя посмотреть, — шепчет Регулус, звуча почти одержимо. — Ты такой чувствительный, Джеймс. Черт.
Регулус добавляет палец, скользящий в сторону, чтобы дать языку пространство углубиться. Джеймс стонет, закатывает глаза. Он сходит с ума. Его ноги покалывает. Слишком много и слишком мало одновременно. Это лучшее, что он когда-либо чувствовал в жизни.
— Редж… — стонет он, просто чтобы произнести его имя. — Не останавливайся.
Руки Джеймса зарываются в волосы Регулуса, и теперь уже Регулус стонет в ответ, прижатый к нему. Джеймс сжимает эти черные кудри, от которых он без ума, и подталкивает его.
Больше.
Большой палец меняется указательным. Затем добавляется еще один.
— Боже… — тяжело дышит Регулус. — Посмотри на себя. Черт. Джеймс, я… Смотреть, как ты принимаешь мои пальцы, это самое сексуальное, что я когда-либо видел. Ты такой жадный до меня.
— Нгх… — Джеймс изо всех сил цепляется за реальность. Пытается остаться здесь. Сохранять хоть какую-то связность мыслей. Сказать Регулусу, что если он продолжит эти прикосновения, эти разговоры, то он не сможет сдержаться. Он и так уже унизительно близок к оргазму только от того, насколько хорошо ему сейчас.
— Что? — спрашивает Регулус, приподнимая бровь, все еще устроившись между его ног.
— Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — с хрипом выдавливает Джеймс. — Но я... а-а... я уже почти, Редж...
Регулус поднимается на колени, тянется к тумбочке за смазкой и презервативом. Джеймс смотрит на него с жадным нетерпением, каждый нерв натянут до предела. Регулус вдруг замирает, его полуприкрытые глаза изучают Джеймса.
— Ты точно уверен? Мы не обязаны...
— Я, блядь, точно уверен, — сразу отвечает Джеймс.
Поддавшись внезапному импульсу, он поднимается и жадно целует Регулуса. Тот немного удивлен, но тут же отвечает, языки переплетаются, дыхание сливается. Пока они целуются, Регулус уже готовится, прижимаясь к его входу, и Джеймс снова кивает — это согласие, безоговорочное и полное — а потом откидывается назад, чтобы видеть его лицо, когда он войдет.
— Чееерт… — выдыхает Регулус, замирая, давая Джеймсу время привыкнуть. Жжет. Но Джеймс знает, что стоит только выждать, продержаться еще немного, и будет волшебно. Нужно просто дышать глубже, дать телу понять, что это желанное, это его выбор.
Регулус дрожит.
— Ты… А-а… Ты такой тугой. Черт, Джеймс, ты разве не говорил, что бываешь снизу?
— Бываю. Иногда… — отвечает Джеймс, тяжело дыша. — Но нечасто.
— Нечасто? Это что вообще значит? — Регулус весь в поту, его грудь вздымается.
— Один раз, — тихо признается Джеймс, смущенный. — Несколько лет назад.
— О, черт, — срывается у Регулуса. — Да ты, почти девственник. Господи…
И как по волшебству, тело Джеймса расслабляется, и они оба замирают на секунду, делят один общий вдох, прежде чем Регулус снова начинает двигаться медленно, аккуратно, глубже.
Он входит до конца и замирает снова, давая Джеймсу собраться. Боли больше нет, почти. Осталась только легкая, приятная пульсация, и Джеймсу это нравится. Жжет, и он думает о пламени. Об искрах. О жаре, желании, жажде.
Ardió el colchón donde tú y yo mojamos nuestros flacos huesos secos, tiritando.
Вдруг Джеймс понимает, почему в песнях это называют горением. Его лихорадит от желания к Регулусу. Он горит от потребности, от тяги. Он охвачен пламенем дотла, так, что на простынях останутся следы пепла, когда он сдвинется. Он уверен в этом.
Взгляд этих глаз обжигает душу. Опаляет сердце. Оставляет след, который будет напоминать потом, когда все закончится, что Регулус разобрал его на части в этой самой кровати, и Джеймсу это понравилось.
Это странно. Но совсем не пугает. Это хорошо. Джеймс обычно берет на себя инициативу в постели. Неважно, с кем, с мужчинами или женщинами, он привык доминировать. Ему нравится управлять, доводить партнера до безумия, заставлять их умолять. Это дает ощущение силы — знать, что он может довести кого-то до пика наслаждения.
Но сейчас, есть в том, чтобы отпустить и отдаться Регулусу, что-то до боли личное. Настолько интимное, что горло сжимается. А потом Регулус двигается, медленно, с намерением, вкручивая бедра, и член скользит внутри, заставляя Джеймса потерять контроль и превратиться в извивающийся комок чувств.
— Никто больше не видит меня таким, — шепчет Джеймс, задыхаясь, выгибаясь навстречу, не в силах себя контролировать. Щеки Регулуса заливает румянец, губы приоткрыты. Джеймс замечает, как он сдерживает улыбку, и добавляет — Никто больше не имеет меня вот так.
— Джеймс.
Движения Регулуса сбиваются, пальцы вонзаются в плоть на его бедрах. Он ускоряется чуть-чуть, едва, но ощутимо. Глаза широко раскрыты, полные чувства. Джеймс почти невыносимо хочет быть ближе. Хочет, чтобы Регулус растворился в нем, чтобы их тела слились воедино, и никогда больше не пришлось расходиться.
Разве это не безумие?
— Скажи, как тебе нравится, — просит Регулус, толкаясь глубже, пробуя новые углы, новые ритмы. Маленькие поправки, и Джеймс чувствует их до самого нутра. — Чего ты хочешь?
Правда в том, что Джеймс хочет всего, что бы Регулус ни захотел с ним сделать. Но вопрос не в этом.
— Быстрее, — выдыхает он. — И поцелуй меня.
Ожидаемо, Регулус справляется с обоим сразу: ускоряет темп и опускается к нему, сливаясь в поцелуе. Одна рука с татуировкой опирается о подушку, вторая крепко держит Джеймса за бедро, не давая ускользнуть, чтобы продолжать толкаться в него снова и снова.
— Этот чертов пирсинг когда-нибудь меня убьет, — стонет Джеймс, когда они отрываются за глотком воздуха. — И я буду счастлив умереть вот так.
Регулус хрипло смеется, отстраняется и поднимает ноги Джеймса, укладывая лодыжки себе на плечи. Смотрит ему в лицо, словно ждет реакции, хотя это и так очевидно: когда его член ударяет по нужной точке внутри, Джеймс издает такой стон, что, возможно, его услышали аж на Ла-Гомере.
— Нам стоит быть потише? — спрашивает Регулус, едва дыша.
— Как будто в комнате Сириуса не происходит то же самое, — отвечает Джеймс, задыхаясь. — Черт. Редж. Да. Еще.
— Ты с ума сводишь, когда лежишь вот так, — говорит Регулус, и глаза у него становятся почти безумными, движения жадными, безостановочными.
Длинные, изящные пальцы обхватывают член Джеймса, тот пульсирует от нетерпения, весь в предвкушении, и Джеймс стонет от резкой волны удовольствия.
— Я... Редж… No aguanto mucho más.
Регулус тоже задыхается, и синхронизирует движения руки и бедер, накачивая Джеймса с той же скоростью, с какой трахает его.
— Ты кончишь для меня? — хрипит он.
— Дааа… — отвечает Джеймс, растягивая "а" в долгий выдох, который не в силах контролировать.
— Давай, Джеймс, — стонет Регулус. Его движения уже становятся не такими точными, и Джеймс понимает, он тоже на грани. Они еще не настолько хорошо изучили тела друг друга, чтобы угадывать это безошибочно, но Джеймс надеется, что скоро будут. — Кончи для меня. Покажи, как тебе нравится, когда я трахаю тебя.
Эти слова застали Джеймса врасплох, и именно в этот момент он кончает. Все тело сводит судорогой, закипает. Белый свет вспыхивает за веками. Он разлетается на осколки, растворяется под неумолимым взглядом и прикосновениями Регулуса Блэка.
Он возвращается в тело как раз вовремя, чтобы увидеть, как Регулус толкается еще дважды, и тоже кончает. Такой красивый: голова откинута назад, щеки пылают, рот приоткрыт в долгом, хриплом стоне, в котором слышится его имя, от одного этого вида член Джеймса снова готов встать.
Регулус падает вперед, и Джеймс подхватывает его на грудь. Все липкое, он весь в себе, но Регулуса это ничуть не волнует. Он вытаскивает себя, закрыв глаза, и больше не двигается. Джеймс не мешает, просто ждет. Если Регулусу это нужно, то пусть будет так.
— Я больше никогда не встану, — бормочет Регулус, язык заплетается. — Останусь прямо тут.
Джеймс смеется, проводит пальцами по влажным кудрям.
— Меня устраивает.
— Тебе понравилось? — спрашивает Регулус, в голосе нерешительность. — Ну… тебе, я имею в виду.
— Да, — отвечает Джеймс. — Черт, да. Мы обязательно это повторим.
— Я бы очень хотел, — шепчет Регулус.
Когда становится ясно, что Регулус не собирается даже шевелиться, не говоря уж об уборке, Джеймс берет все в свои руки. Минут пять уходит на возню, но в итоге он возвращается в постель, готовый ко сну.
Он ложится на спину и протягивает руку в сторону. Регулус, не теряя ни секунды, заползает на него, устраиваясь наполовину рядом, наполовину поверх него. И когда ладонь Джеймса ложится ему на плечо, дыхание Регулуса уже выравнивается.
####
От лица Сириуса
К тому моменту, как Сириус везет Римуса в больницу снимать швы, ни Джеймс, ни Регулус не подают признаков того, что проснулись.
От этого у Сириуса все внутри начинает дергаться. Он ничего не может с собой поделать, он тревожится, как все обернется. Где-то глубоко внутри он надеется, что у них получится. Что они справятся.
Черт.
Он надеется, что Регулус останется.
— У тебя такое серьезное лицо, — замечает Римус, бросая взгляд с пассажирского сиденья. — Все в порядке?
— Я просто… — Сириус запинается. Не может же он сказать Римусу, о чем думал, правда? Потому что он хочет не просто, чтобы Регулус решил остаться. А просить об этом у Римуса нельзя. Нет. Надо поговорить с Лили. Попросить совета. — Просто задумался.
— Ммм, — только и говорит Римус. То, что он не настаивает, почему-то вызывает у Сириуса еще большее беспокойство. Но он делает вид, что время не несется мимо со скоростью болида «Формулы-1».
Чтобы снять швы, им нужно попасть в другое отделение больницы, где проходят плановые приемы. Пока они идут, держась за руки, а потом садятся в зале ожидания, все это кажется Сириусу удивительно домашним.
— У нас ведь весь день свободен, да? — спрашивает Римус, рассеянно поглаживая пальцем тыльную сторону его ладони.
— Да. Лили дала команде выходной. Завтра возвращаемся к работе. У нас съемка в отеле.
Римус кивает, смотрит в окно с задумчивым выражением.
— Я знаю, что мы встречаемся с остальными на пляже, но… — он немного мнется. — Хочешь провести день в помещении? Погода хорошая, но здесь она всегда хорошая. Я подумал, может, просто пару часов побудем в тени, не на солнце.
Сириус усмехается, выразительно двигая бровями.
— Тебе действительно нужно спрашивать?
— Я не об этом, — отвечает Римус, хотя и улыбается. — Я просто… хочу узнать, что ты любишь делать. Ну, кроме серфинга, вечеринок по пятницам и просмотра чемпионатов с друзьями. Я знаю, ты работаешь в отеле… но мне интересно, что еще?
— Еще? Ты явно меня переоцениваешь, — отвечает Сириус, поерзывая. — Я не такой уж и интересный.
— Это уже я решу, — говорит Римус. Его палец останавливается как раз на месте пульса. Сириус знает, он чувствует, как бешено стучит его сердце. — Чего ты боишься?
— Что тебе не понравится то, что ты найдешь, если начнешь копать, — отвечает Сириус, слова вылетают быстро, скомкано, почти на одном выдохе.
Римус хмурит брови, губы поджаты.
— Я уже понял, что детство у тебя было не легкое, — говорит он. — Я с твоим братом сблизился на почве травм. Я не из тех, кого легко отпугнуть.
Сириус хрипло смеется.
— Что ты хочешь знать?
— Все, — отвечает Римус без раздумий. — Но можно начать с поверхности. Какой у тебя любимый фильм?
— Сразу тяжелую артиллерию включил, — усмехается Сириус, прикусывая щеку. — Сложно выбрать. Я не могу.
— Да ну, давай, выбери хоть один.
— Неправильно как-то. А у тебя какой?
— V значит Вендетта, — уверенно говорит Римус.
Сириус улыбается. Неудивительно. Конечно, у Римуса любимый фильм с глубоким, важным посылом. Стараясь казаться интересным, он складывает губы трубочкой и торжественным голосом киномана говорит:
— Мой — Довод.
— Чушь собачья.
— Ты прав, я ни хрена там не понял, — моментально сдается Сириус. Римус смеется, и сердце Сириуса делает кульбит. — На самом деле, мой любимый фильм — Титаник.
— Хороший выбор.
— Ты так думаешь?
— Я бы посмотрел Титаник с тобой, — говорит Римус. — Если хочешь.
Сириус краснеет.
— Хочу. И я посмотрю с тобой V значит Вендетта.
Им пришлось ждать почти час, прежде чем их вызвали в кабинет. Сириус мог бы просидеть там весь день. После первого вопроса у них началась почти игра, обмен историями. К тому моменту, как они встали, чтобы пойти за медсестрой, Сириус узнал массу мелочей о своем красивом, стойком, храбром человеке.
Например, Римус обожает собак и всегда мечтал о большой, пушистой, но верной и сильной. Думает, завел бы овчарку. Он никогда не жил там, где можно было держать животных, но надеется, что однажды сможет. Это приводит к признанию, что в детстве он смотрел немыслимо много серий Инспектора Рекса. Сириус впервые о таком слышит, но с интересом слушает пятнадцатиминутный рассказ о полицейской собаке и ее подвигах.
В ответ Сириус делится тем, о чем обычно даже не задумывается. Тем, что где-то глубоко внутри, и делает его им самим. Например, вдруг говорит Римусу, что ест только красные яблоки. Осознает, что с тех пор, как сбежал из дома, не прикасался к зеленым. Через пару секунд добавляет, что дело в том, что Вальбурга запрещала сладкое, а красные «гала» были единственной радостью. А зеленые яблоки он ассоциирует с матерью. Глупо, конечно… но так уж вышло.
— Tiene la herida muy bien, — говорит медсестра одобрительно. — Ya está cerrada y cicatrizando. A partir de ahora puede hacer vida normal. No le recomiendo deporte intenso hasta el fin de semana.
— ¿Se puede bañar?
— En el mar, sí, — отвечает она. — En una piscina… yo prefiero que espere un poco más, pero tampoco va a pasar nada.
— Что происходит? — спрашивает Римус, легко щипая Сириуса за бок. — Ты должен был переводить, а не вести полноценный разговор без меня.
— Она сказала, что рана хорошо заживает. Все закрыто, все отлично. Можешь жить обычной жизнью, только подожди пару дней с интенсивной нагрузкой, — объясняет Сириус. Римус приподнимает бровь. В его взгляде столько жара, что Сириус краснеет, даже когда добавляет: — Купаться можно. Лучше в море, но и в бассейне, тоже ничего страшного.
— Поблагодари ее за меня, — говорит Римус, а потом поворачивается к медсестре и, на самом акцентированном испанском, какой только слышал Сириус, произносит: — Muchas gracias.
Медсестра чуть не падает в обморок. И Сириус ее не винит. Он и сам едва держится.
****
К тому моменту, как Сириус и Римус направляются навстречу своим друзьям, солнце уже почти в зените. Конец июля, жара удушающая, настоящая. Сириус к ней давно привык, а вот рядом с ним Римус тяжело дышит, еле справляется.
— Мы почти пришли, — говорит Сириус, и в голосе у него явная нежность. — Сразу побежишь в море, обещаю.
— У меня потеют части тела, которые, по идее, не должны потеть, — хрипит Римус. — Например, веки.
Сириус смеется, качает головой. Его волосы собраны в пучок, на носу солнечные очки. Римус морщится, проводит тыльной стороной ладони по лбу.
Проходя мимо маленького магазинчика, Сириус вдруг сворачивает внутрь и через минуту выходит с холодными бутылками воды и двумя фруктовыми льдинками. Молча протягивает одну Римусу.
— Я не понимаю, ты сейчас серьезно? — спрашивает тот, подозрительно разглядывая обертку в желто-оранжевых цветах.
Я всегда серьезен.
Сириус хихикает, чем совсем не придает весу своим словам, и делает театральный жест рукой:
— Торжественно клянусь, что в этом подношении нет никакого зловещего умысла. Ты выглядишь так, будто страдаешь, а они помогают. Тут лимон и апельсин, это освежает. И еще, — добавляет Сириус, разрывая упаковку, — они не круглые.
Губы Римуса дергаются в попытке сдержать улыбку, пока Сириус засовывает в рот прямоугольный кусочек льда. Он ритмично двигает головой, медленно вытаскивает леденец обратно, скользя губами по холодной поверхности.
— Ты ведешь себя как малолетка, — ворчит Римус, но хватает Сириуса за запястье и утаскивает в узкий переулок между двумя сувенирными лавками.
Победоносно улыбаясь, Сириус встречает его поцелуй, прижимаясь губами.
— Это не моя вина, что у тебя в голове одни пошлости, Римус.
— Ты прекрасно знаешь, что делаешь.
— Я? Просто ем фруктовый лед. Потому что на улице, между прочим, сорок градусов, — дразнит Сириус, прижимая прохладные губы к шее Римуса и проводя ими вверх, к челюсти.
— Никто не любит, когда его дразнят, Сириус, — отвечает Римус, обхватывая его за шею, большим пальцем нащупывая кадык.
Сириус тихо стонет, запрокидывает голову, прося еще поцелуй. Римус почти касается губами, но тут же отстраняется. Возмущенный, Сириус ахает, но Римус уже спокойно разворачивает свою льдинку, как будто ничего и не было.
— Не могу же я дать ему растаять, — говорит он и засовывает весь леденец в рот.
О, черт.
Похоже, этот день будет долгим. И мучительным.
****
Оставшуюся дорогу до пляжа они проходят в украдкой брошенных взглядах и полуулыбках, от которых у Сириуса внизу живота разливается теплая, сладкая, как мед, дрожь. Одна его часть мечтает бросить всех к черту и увести Римуса обратно в квартиру, но другая понимает, что тот целую неделю жил, не чувствуя на коже этот славный, целебный океан, и Сириус хочет подарить ему это.
Ну, подождет еще немного. Переживет синюшные яйца.
— О, — произносит Римус и останавливается как вкопанный, когда они выходят на дощатую дорожку вдоль берега. — Это… Доркас с Марлин?
Сириус переводит взгляд в ту же сторону, на скамейку напротив магазина для серфинга Марлин.
— Ага.
— Это вообще разумно?
— Может быть, — пожимает плечами Сириус. Они снова идут, вступая на песок. — Марлин хороший человек. Просто она закрытая. Ей страшно. У нее тяжелая жизнь была.
— Я знаю… Просто Доркас моя подруга. Мне не нравилось, как она переживала, когда Марлин внезапно перестала с ней общаться. А с Мэри она по-настоящему счастлива.
— Мэри всех делает счастливыми, — отзывается Сириус. — Она одна из самых легких людей, которых я знаю. Вообще никаких тараканов в голове. Просто идет по жизни с вайбом.
— Тем более, значит, Доркас стоит остаться с ней.
Сириус ничего не отвечает. Римус, конечно, прав, но Сириусу дорога Марлин. Его беспокоит, как она все время старается оттолкнуть от себя всех, кто ей близок. То, что она снова разговаривает с Доркас — приятная неожиданность. Эгоистично, но если бы ради этого пришлось пожертвовать счастьем Доркас, Сириус, возможно, пошел бы на это. Хотя вслух такого Римусу он, конечно, не скажет.
Их друзья обосновались на ровном, удобном пятачке у самой воды. Полотенца уже разложены на песке; зонт вкопан в уголке — под ним в тени развалился Регулус рядом с Пандорой. Джеймс и Лили лежат рядом, растянувшись бок о бок под беспощадным солнцем, и о чем-то болтают.
— Римус! — окликает Регулус, завидев их. — Как твоя рана?
— Все в порядке, — отвечает тот, бросает рюкзак рядом и тут же стягивает с себя футболку. — Мне теперь снова можно плавать.
— Тогда пойдем! — вопит Джеймс, вскакивая.
Сириус скидывает свой мешок, сдергивает футболку, одновременно отшвыривая шлепанцы.
— Кто первый до воды — тот молодец!
Они срываются с места — ноги мелькают, руки работают, как поршни. Сириус старается изо всех сил, но все равно проигрывает: Джеймс врывается в воду, словно разъяренный бык. Сириус кидается за ним, хватает его за плечи и утаскивает под воду. Оба исчезают под мягкой, бархатной волной.
Они выныривают, кашляя и смеясь, а Римус с Регулусом уже стоят по колено в воде, глядя на них с веселым интересом. Джеймс и Сириус переглядываются, и бросаются в новую атаку.
Сириус взлетает на Римуса, обвивает его талию ногами, цепляется руками за шею. Тот вздрагивает от холодных, мокрых плавок, прижатых к его телу, но молча идет дальше, вглубь. Пара шагов, и они уже по плечи в воде.
Позади Регулус громко возмущается нападением, Джеймс хватает его и закидывает себе на плечо, как мешок с картошкой. Сириус оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джеймс с головой уходит под воду, утащив брата за собой.
— Реджи еще заставит его за это расплатиться, — хихикает Сириус.
— В этом-то все и дело, — отвечает Римус, проводя руками по бокам Сириуса.
Без предупреждения Римус подгибает ноги и тянет его под воду. Сириус моргает, нащупывает лицо Римуса под водой — тот с закрытыми глазами. Сириус целует его, и Римус от неожиданности выпускает в воду цепочку пузырей.
Они выныривают, моргая от солнца, с расплывшимися улыбками на лицах. Их тела переплетены, Сириусу не достать до дна, и сердце у него так и норовит вырваться из груди — столько в нем счастья.
Римус смотрит на него, откидывает мокрую прядь с его лба, и Сириус вдруг понимает, что он никогда его не отпустит. Сглотнув, он берет Римуса за лицо, обеими руками, и говорит:
— Я так рад, что ты передумал насчет меня.
— А я, что ты не сдался, — отвечает Римус, сияя.
— Эй! — кричит Джеймс, врываясь в их момент. — Без непристойностей под водой! Тут вообще-то семейный пляж!
— Не позорь их, — стонет Регулус, утыкаясь лбом ему в плечо.
Джеймс с широкой ухмылкой плывет к ним, не отпуская Регулуса.
— Я просто вам не доверяю. Сириус точно утащит Римуса домой пораньше.
— И что в этом плохого?
— У нас сегодня день, посвященный друзьям, — торжественно заявляет Джеймс. — Держите себя в руках до вечера.
— До вечера?! — в ужасе спрашивает Сириус. — Я обещал Римусу провести день дома. Его валлийская кровь уже закипает под этим солнцем.
— Все будет нормально, — заявляет Джеймс. — Частично все, что я запланировал, будет в тени.
####
От лица Марлин
Доркас уже какое-то время говорит, но Марлин не улавливает ни слова. Она знает, что та рассказывает о вчерашнем дне на Тейде — Марлин постаралась быть вежливой и спросила, как продвигается кампания. Но дальше... все мимо.
Слова будто проходят сквозь нее, потому что Доркас выглядит… Ну. Как всегда. Как богиня, спустившаяся на землю.
Марлин в своей жизни повидала немало красивых женщин, но в Доркас есть что-то особенное. Каждый раз, когда солнечный свет ложится на ее темные скулы, у Марлин перехватывает дыхание. А губы — покрытые блеском, как будто нарисованные — это и вовсе катастрофа для концентрации. Глядя на них, невозможно думать ни о чем другом, кроме как о том, как они двигаются, когда она говорит. И только через обидно долгий момент Марлин осознает, что Доркас уже закончила говорить.
— Прости, — виновато бормочет она, отрывая взгляд от ее губ и поднимая на нее глаза.
— Марлин, — вздыхает Доркас. — Ты ведь не для пустой болтовни меня сюда позвала. Так что давай просто скажем все как есть, ладно?
— Я поговорила с Мэри, — Марлин глотает ком в горле. — И она сказала кое-что.
Доркас резко втягивает воздух. Ее взгляд становится холодным, как камень.
— Я не собираюсь извиняться за то, что переспала с Мэри.
— Нет, дело не в этом, — торопливо говорит Марлин. — Я понимаю. Правда. И я… Я имею в виду, Мэри…
На удивление, Доркас смеется. Легко. Красиво. И Марлин вдруг вспоминает, как раньше заставляла ее смеяться — раскинувшуюся на постели, среди спутанных простыней, с блеском удовлетворения в глазах. И не верится, что все это было всего пару недель назад.
— Да, — говорит Доркас. — Она… она веселая. Как глоток свежего воздуха.
— Точно, — кивает Марлин, медленно. — Я это понимаю. И я… я не звала тебя, чтобы сказать, что ты должна прекратить. Я бы так не поступила. Просто… возможно, я…
— Ты…? — мягко подталкивает Доркас.
Марлин кусает губу и отводит взгляд. Тяжело. Она весь день настраивала себя на этот разговор. Почти не спала, все ворочалась, прокручивая в голове этот момент, с тех пор как Доркас ответила на ее сообщение и согласилась встретиться.
— Мне страшно, — тихо говорит Марлин. — Мне давно страшно. И я знаю, что это… несправедливо по отношению к тебе. Но я… черт. Это выходит еще труднее, чем я думала, — раздраженно выговаривает она себе самой.
Доркас чуть склоняет голову, кивает, будто говоря: все хорошо, не спеши. Она такая мягкая. Такая понимающая. Лучше, чем Марлин заслуживает.
Стань лучше.
Вот что сказала Мэри. И она права. Она почти всегда права. И Марлин старается.
Но как объяснить? Она и сама до конца не понимает, что с ней произошло с того самого дня, когда она встала и оставила Доркас сидеть на этой самой скамейке.
Тогда ей казалось, что она поступает правильно. Абсолютно уверена была, что по-другому нельзя. Она ведь всегда так делала. Всю жизнь. И это работало. Всегда.
Но в этот раз…
— Марлин? — Доркас осторожно тянется к ее руке. И, когда Марлин не отдергивает ее, сжимает ладонь в своих. — Заботиться о людях всегда страшно, понимаешь? Я понимаю, что для тебя это особенно трудно. Из-за того, что с тобой случилось. Но для этого всем нужна храбрость.
— Я знаю, — хрипло говорит Марлин. — Просто… у меня сильное чувство вины выжившей. Так говорит мой новый терапевт. Я… эм… на этой неделе решила сменить специалиста. Тот, у кого я была раньше, он хороший, но… прогресса не было годами. А сейчас я выбрала того, кто работает конкретно с такими случаями, как мой. Специализируется… на таких, как я. И… я думаю, ты должна знать, что… часть меня до сих пор чувствует, что я вообще не должна была остаться в живых.
Доркас издает звук протеста, но Марлин ее перебивает:
— Мэри уже высказала мне все, что думала. И она была права. Абсолютно. Но я ничего не могу с собой поделать. Вся моя семья погибла, а я осталась жива. Это… я не думаю, что когда-нибудь смогу с этим смириться.
Серебристый блеск в глазах Доркас заставляет сердце Марлин болезненно сжаться, но она заставляет себя продолжать. Она пришла не за жалостью. Это не про трагедию ее семьи, это просто контекст, чтобы Доркас поняла, откуда у Марлин такие страхи.
— Дело не только в этом, — признается она, и голос у нее дрожит, будто каждое слово дается с усилием. — Иногда мне кажется, что я не заслуживаю счастья. Но я не из-за этого все с тобой закончила. То есть… это тоже сыграло свою роль, наверное. Но главное, что я просто привыкла отталкивать людей раньше, чем успею привязаться. Потому что, как только я показываю, что мне не все равно… мне сразу кажется, что мир снова сможет меня ранить. Если у меня будет что-то ценное, как мне знать, что его не отнимут?
— Никак, — шепчет Доркас.
— Вот именно, — хрипит Марлин. — Мне страшно. Я боюсь боли потери. И тогда казалось, что лучше уж сразу отступить, чем рисковать и быть разбитой снова.
Осторожно, будто проверяя границы, Доркас сжимает ее руку:
— А теперь кажется, что не лучше?
— Мне пусто, — шепчет Марлин. — Будто внутри все выжжено. Постоянно. Это не прекращается, как будто у меня в груди черная дыра, и она пожирает каждый маленький огонек. Но только рядом с тобой я поняла, что, возможно, риск быть разбитой не так страшен, как вот эта бесконечная пустота. Я не в порядке. И уже давно.
— О, Марлс… — выдыхает Доркас и обнимает ее.
Марлин прижимается. Доркас теплая, мягкая. На улице жарко, совсем не время для объятий, но Марлин сворачивается калачиком у нее на груди, и вдруг начинает плакать. Слезы, которые она не проливала годами, вырываются наружу в рыданиях, сотрясающих все ее тело, заставляющих ее дрожать в объятиях Доркас.
— Я не знаю… не знаю, смогу ли, — всхлипывает она. — Но я хочу попробовать. Я больше не хочу чувствовать себя пустой.
Доркас прижимается губами к ее макушке. Шепчет:
— Я все еще… я не переставала думать о тебе, Марлс. Но есть еще и Мэри.
— Я знаю, — кивает Марлин. — Я… Черт. Я такая эгоистка. Я ранила Мэри. Думаю, я когда-то даже была в нее влюблена. Но поняла это только после того, как встретила тебя. А теперь есть ты, и я ненавижу, что сделала больно Мэри, и… я просто не замечала. Мне кажется… будто я все это время ждала именно тебя.
— Ты все еще что-то чувствуешь к Мэри? — осторожно спрашивает Доркас. — Это нормально, если да. Я не буду осуждать.
— Я не знаю, — шепчет Марлин. — Я не понимаю половины того, что происходит у меня внутри. Это безумие? А что если да, Доркас? Что если у меня все еще есть чувства и к ней тоже? Я не думаю, что так, но… я не уверена. Я просто… не знаю.
Сердце Доркас бьется так сильно, что Марлин чувствует его щекой, прижатой к ее груди.
— Это… все очень сложно. Но я думаю… думаю, нам стоит поговорить с Мэри. Втроем. Попробовать разобраться. Ты… ты согласна на это? Ты бы смогла?
— Да, — говорит Марлин сквозь слезы. — Да. Ты права. И я приму любой исход. Если вы… если вы с Мэри решите быть вместе, вам же будет гораздо проще без меня.
— Проще — может быть, — соглашается Доркас, проводя ладонью по ее руке. — Но ни Мэри, ни я не из тех, кто выбирает путь полегче, только потому что он под носом. Нам нужно разобраться в своих чувствах. Но я… Марлин, я все еще… я все еще забочусь о тебе. И… я не думаю, что смогу перестать. А с Мэри… мне она нравится. Но это не то. Не так, как с тобой. Для меня не так.
— Я не заслуживаю тебя.
— Хорошо, что это не тебе решать, — тихо отвечает Доркас и целует ее в лоб. Губы липкие от блеска. Это лучший поцелуй в жизни Марлин.
Она вздыхает, собирается. Отходит от объятий, вытирает слезы тыльной стороной ладони. Выпрямляет спину. Они смотрят друг на друга, и в этом взгляде понимание. Доркас не целует ее в губы, Марлин не тянется навстречу. Но между ними возможность. Искра. Как уголек костра, который почти погас, но вдруг снова получил воздух.
— Хочешь, я позвоню Мэри? Или ты? — тихо спрашивает Доркас.
Марлин встает, все еще с заплаканными глазами, но в уголках губ робкая, осторожная улыбка. Она берет Доркас за руку:
— Я знаю, где она. Пошли. Мы найдем ее.
Доркас поднимается, их пальцы переплетаются.
— Тогда веди.
