You Signed Up For This \ Ты на это подписался

От лица Барти Сдохнуть можно, как жарко. Барти тяжело вздыхает, разлепляет веки и сразу понимает, в чем дело. Вся кожа мокрая, пот липкий, одеяло сбито в комок. А рядом Эван развалился во весь рост, закинул руку ему на грудь, ногу на бедро. Спит безмятежно, чуть посапывает, и с таким видом, будто весь мир забылся где-то за гранью его снов. Смотреть на это почти смешно: Эван раскинулся, как морская звезда, не оставив Барти ни сантиметра личного пространства. — Ты что, подглядываешь, как я сплю? — глухо бормочет Эван, не открывая глаз. — Я, между прочим, обдумываю твое убийство, — лениво откликается Барти. — Ты меня душишь. — Это вообще-то моя кровать. — Ну, судя по твоим воплям вчера, тебе все чертовски нравилось, — ухмыляется Барти, уголки губ расползаются в ленивую усмешку. Эван все еще не думает открывать глаза, будто разговаривает во сне. Солнце режет окно под острым углом, заливая кровать палящим светом. Судя по всему, уже далеко не утро. Шторы, конечно, никто не задвинул, ни до, ни после. Кожа у них слиплась, липкость неприятная, и все же Эван не двигается. Барти с любопытством ждет, когда же он сдастся? — Ты хорош в постели, — вдруг говорит Эван. — И пирсинг у тебя сексуальный. По позвоночнику Барти ползет дрожь, будто от электричества. Эван, наконец, шевелится. Но не чтобы отпустить. Напротив — еще плотнее прижимается, бедрами впечатываясь в бок, наваливаясь всем телом. — Ты меня обнять пытаешься? — Ни за что, — смеется Эван, голос дрожит от веселья. — Это было бы как пытаться обнять дикобраза. — Тогда что это? — Удерживаю тебя. Пока не передумаешь. Потому что вчера было мало. Барти на миг теряется. Это… неожиданно. И, черт возьми, интригует. Эван совсем не похож на остальных. Он говорит, что думает, без прикрас, без тормозов. У него взгляд, в котором танцует что-то опасное. Он холоден снаружи, но в этом холоде искры, как в огне, что только притворяется погасшим. Дикий. Взрывной. Настоящий. Интересно. Похоже, у Барти действительно есть типаж. Единственное, что роднит Эвана с Регулусом, это их спокойствие. Но у Регулуса оно стеклянное, отстраненное, как броня. А у Эвана теплое, почти ласковое. — Если ты этого хотел, — Барти проводит пальцами по плечу, по изгибу ключицы, — мог бы просто сказать. — И лишить нас всей игры? Беги. Именно в том, как Эван произносит это предложение, мозг Барти цепляется. В интонации — крючок. Барти не отвечает. Не двигается. Беги. Это больше не просто забава. Жаркий секс, это отличная отдушина, но оставаться было ошибкой. Он остался только потому, что тут номер люкс, а его Airbnb — дыра. Он резко сбрасывает с себя руку и ногу Эвана, садится, встает. Эван распахивает глаза впервые и смотрит. Волосы растрепаны, простыни спутаны, сам он будто еще не проснулся до конца. И в этом что-то до абсурда притягательное. — Ты паникуешь, — говорит он. — Да пошел ты, — огрызается Барти, рыщет глазами, пытаясь найти белье. Ну и зачем было срывать одежду так бешено? Теперь все искать среди обломков страсти. — Ты меня вообще не знаешь. — Что тебя пугает? — Я не боюсь. Вот они. Барти тянется за трусами, но Эван опережает его, хватает первым. — Я не отпущу тебя вот так. — Ты что, похищать меня собрался? — Не льсти себе, — фыркает Эван. — Перестань дуться, как подросток, и поговори со мной. — Мне нечего тебе сказать, — рычит Барти. Ну и ладно. Пусть трусы остаются у него. Барти просто натягивает джинсы. Эван явно не ожидал — глаза расширяются, он наблюдает за движением, за пальцами, застегивающими молнию. — Ты прищемишь свой член молнией, — замечает Эван. — Жалко будет. Это великолепный член. — Я знаю. — Тогда возвращайся и дай мне поиграть с ним. — Не в настроении, — отвечает Барти, нащупывая футболку и натягивая ее через голову. — Может, вечером. Или завтра. Эван разваливается на кровати, обнаженное тело лениво вытянуто, он опирается на локти. В руке у него все еще зажаты трусы Барти. — И чем ты тогда весь день собираешься заниматься? Барти замирает. Вопрос хороший. Даже слишком. Он ведь не отпустил Регулуса. Не может. Регулус,это его воздух. Его любовь. Но Барти понимает, что с Джеймсом ему не тягаться. Не здесь. Не сейчас. Джеймс, как новенькая игрушка, сверкающая на солнце, словно кошмар из фильма «Сумерки». А Барти — это рутина. Он — пасмурное небо и запах дождя. Поздние ночи и дым от сигарет, вьющийся в полумраке. Проезжающие мимо машины и полосы света на полу, заваленном пивными банками. Как он мог победить парня, сделанного из солнца и морской соли? Какого-то сраного серфера, ну вы серьезно? У него не было ни единого шанса. Приезд сюда, это ошибка. Потому что здесь Регулус может делать вид, что настоящая жизнь, это нечто далекое, что ее можно не замечать. Игра была проиграна с самого начала. Теперь Барти это понимает. Поэтому он будет ждать. Он вернется в Лондон и просто выждет. Жизнь сделает все за него. Когда пойдет дождь, и Регулус снова останется один, вспоминая ужасы прошлого, рыдая в подушку, свернувшись в комок… вот тогда он позвонит. И Барти приедет. Все снова станет как раньше. А пока, Барти не знает, куда себя деть. Пара дней в запасе есть, но лучше уж босиком по лего, чем смотреть, как Регулус вешается на местную версию Митча Бьюкенена из магазина фиксированных цен. А праздный Барти, это беда для всех. Черт. — Не думал так далеко, — признается Барти, бросив взгляд на Эвана. — Ну и ладно, — говорит Эван, бросая трусы на пол и двигаясь к краю кровати. — Не хочешь трахаться, окей. Пошли есть и пить у бассейна. Остальное само как-нибудь устроится. — Ты вообще-то к сестре приехал, — прищуривается Барти. Татуировка у Эвана на груди манит. Барти лизал ее прошлой ночью. Сейчас бы тоже не отказался. А ведь он уже и не помнит, почему так резко сорвался. Почему сказал, что не в настроении. Что-то в тоне Эвана? Пф. Барти порой слишком уходит в себя. А Эван безобиден. Красив как грех, в постели просто огонь, но в остальном — вполне безопасен. — Она на меня злится, — признается Эван, почесав затылок. — Говорит, из-за тебя слишком много шума, ее начальство недовольно. Попросила меня сегодня залечь на дно. Барти смеется. Эван смотрит на него, пожимая плечами и криво улыбаясь. — Что я могу сказать? Ты разрушаешь мою жизнь, Барти. То, как он произносит его имя… Барти чувствует, будто по ребрам ударили кулаком. Крючок, леска, грузило, и вот он уже попался. Словно раскаленное клеймо прожигает дыру, и сквозь нее что-то уходит. Наверное, часть самого Барти. Он не уверен, что кто-то когда-либо называл его имя вот так. А может, это вообще первый раз, когда Эван его произнес. Даже вчера, когда Барти вбивал его в матрас как сумасшедший, из Эвана срывались только грязные ругательства. Барти двигается, не думая. В один момент он стоит у кровати, в следующий уже рычит в губы Эвана, целует его, одной рукой сжав горло, другой закручивая пирсинг на соске. Эван выгибается, уже возбужденный, член трется о джинсы Барти. — Я передумал, — говорит Барти, проводя языком по шее Эвана. — Я в настроении. Эван тянется вверх, хватает его за плечи и переворачивает их местами. Одной рукой расстегивает джинсы, сдергивает их с нетерпением, в то время как его язык снова захватывает рот Барти — влажный, грязный, жадный. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — спрашивает Барти, глядя, как Эван облизывает ладонь, прежде чем она опускается вниз, между ними. — Еще нет, — отвечает Эван. — Сначала я хочу поскакать на тебе. Барти ухмыляется, и Эван резко наклоняется, вцепляется в его губу, больно кусает и затягивает ее в рот. После этого слова заканчиваются. Остались только стоны, тяжелое дыхание, приглушенные вскрики. Шлепанье тел о тела. Стонущие крики, смешанные с отчаянием и наслаждением. Обрывки фраз, бессвязные мольбы. Все сливается в один безумный, сладострастный поток, накрывающий комнату с головой. И это продолжается часами. Иногда они делают паузы, но не перестают прикасаться друг к другу. Иногда говорят. Иногда просто лежат молча, пока один из них снова не почувствует вспышку желания и не потянет другого за собой. Барти успевает дважды вздремнуть. Спит ли Эван, он не знает. И не спрашивает. К тому моменту, когда солнце скрывается за горизонтом, воздух в комнате буквально пропитан сексом. Кажется, он впитался в стены и уже никогда их не покинет. Простыни уничтожены. Как и они сами. Все тело в следах — укусы, засосы, царапины. Кожа липкая от пота, губы обветрены и опухли. Они не встают с кровати, пока не начинают умирать от голода и жажды, одурманенные, выжаты до последней капли. Голодные взгляды, лукавые улыбки, и вот они уже едят еду, которую Эван заказал по рум-сервису, пока Барти сосал ему. Что-то с ним происходит. Барти не уверен, что именно. Может, это жара. Может, обида. А может, разбитое сердце. А может, все дело в том, что Эван заставил его кончить так, как он не кончал уже несколько месяцев. Даже Регулус редко доводил его до такого состояния. Регулус не из тех, кто теряет голову. А вот Эван… Эван конченый развратник. Барти подсел. И он может продолжать. Ему даже хочется. Хочется Эвана под собой, над собой, сбоку, как угодно. Хочется, чтобы Эван открывал ему его самого — то, чего он о себе еще не знал. Жесткие слова и грязные признания, сказанные охрипшим голосом после того, как Барти трахал его в горло. Барти хочет Эвана во всех смыслах, какие только возможны. Во всех позах, на которые способны их тела. Но еще он хочет душ. Все-таки даже у Барти есть пределы. Он откладывает салфетку, закончив есть, встает и кивает в сторону ванной: — Я пойду в душ. Потом мы уходим. Здесь больше нельзя оставаться. Комната воняет. — Мы? Барти пожимает плечами: — Оставайся, если хочешь. Я иду в Airbnb. Он не добавляет «можешь пойти со мной», но Эван все прекрасно понимает. Поднимаясь с кровати, Эван говорит: — Если мы примем душ вместе, уйдем быстрее. #### От лица Доркас С того места, где Доркас сидит у бара, — перед ней яркий коктейль с маленьким розовым зонтиком и всем прочим полагающимся антуражем, — она прекрасно видит Регулуса в море. Они там веселятся от души. Даже с такого расстояния видно, что Регулус счастлив. Он ни на секунду не отпускает Джеймса, да и тот, похоже, вовсе не против. И от этого зрелища Доркас накрывает покой. Настоящий, глубокий. Годы ушли на то, чтобы привести друга к этому моменту, и если бы пришлось пройти все заново, она бы не колебалась ни секунды. Потому что Регулус это заслужил. — Ты улыбаешься, — говорит Марлин, отодвигая табурет рядом и садясь. — Мэри уже почти на месте, смена только что закончилась. — Редж смеется, — отвечает Доркас, кивком указывая на пляж. Марлин смотрит туда же и тоже улыбается, тихо, по-настоящему. — Он делает Джеймса счастливым. — А тебя не тревожит? — бормочет Доркас, покрутив соломинку во рту. — Меня вот тревожит. Я переживаю за Регулуса. — Любой слепой увидит, что они по уши влюблены, — пожимает плечами Марлин. — В этом и разница. Раньше Джеймс всегда вкладывался сильнее своих партнеров, и именно это рушило отношения. Я не говорю, что они не обожгутся. Но в этот раз, если и обожгутся, Джеймс хотя бы почувствует, что оно того стоило. — Ты не веришь, что у них может получиться? Рука мягко ложится ей на плечо, и Доркас вздрагивает. Оборачивается — это Мэри, поправляет свои кудри. — У кого что должно получиться? Марлин усмехается, отодвигается чуть назад, чтобы Мэри могла встать между ними, оперевшись локтями на стойку. — Мальчишки, — поясняет она. — А, — говорит Мэри с пренебрежением. — Ну так они же мальчишки. Конечно, у них ничего не получится. Пока кто-то из них не достанет голову из задницы и не решит идти до конца. Они втроем хором хмыкают и наблюдают, как Регулус пытается утопить Джеймса. Безуспешно — Джеймс, по сути, стена из мышц. Но это Регулусу не мешает. Особенно когда тот поднимает его, закидывает ноги Регулуса себе на бедра и целует его прямо в воде. Рядом плескается Сириус, пока они не отрываются друг от друга. Потом начинается водная война. Поначалу вроде как Джеймс и Регулус против Сириуса и Римуса, но в какой-то момент все оборачивается так, что Римус с Регулусом против Джеймса и Сириуса, и в глазах Доркас это куда более смешной вариант. — Никогда раньше не видела Сириуса таким, — тихо говорит Мэри. — Возвращение брата пошло ему на пользу. — Да… — отзывается Марлин, и голос у нее как будто издалека. Доркас поворачивает голову, и сердце замирает — на лице Марлин тень тоски, слишком сильной, чтобы спрятать. У Марлин нет шанса вернуть брата. И от этого у Доркас все внутри сжимается. Молча она соскальзывает с табурета, обходит Мэри и обнимает Марлин, уткнувшись щекой в ее плечо. — Эй, — шепчет она. — Эй, — тихо отвечает Марлин, крепко сжимая ее руки. — Все нормально. — Ничего подобного, — говорит Мэри, разворачиваясь к ним. — И это нормально, Марлс. Просто не обязательно проходить через это в одиночку. Доркас, сглотнув, встречается с ее взглядом. — Мы пришли тебя найти. Потому что нам нужно поговорить. — Да, я уже поняла, — отзывается Мэри, кивая в сторону их объятий. — Рада, что вы, наконец, вытащили головы из задниц. Не только мальчишки у нас тут дурачились. — Эй! — возмущается Марлин. — Ты тоже участвовала! — Ты… — начинает Доркас, но замолкает. Откашливается. — Я даже не знаю, как… Ты…? — Я не заинтересована в серьезных отношениях. Ни с одной из вас, — быстро говорит Мэри. — И вообще ни с кем. Мне хорошо одной, если честно. Но вот это делает меня счастливой. — Ты уверена? — спрашивает Марлин и, прежде чем заговорить дальше, сжимает руку Доркас, а потом тянется к Мэри и берет ее ладонь. — У нас с Доркас… ничего не было. Мы просто говорили. Я пойму, если ты и Доркас хотите… — Это весело. И ты мне правда нравишься, — Мэри смотрит на Доркас. — Но не так. Сейчас мне действительно хорошо наедине с собой. Это то, что мне нужно. — А если бы… если бы мы захотели? — неуверенно спрашивает Доркас. — Ну, ты понимаешь… — Я за иногда повеселиться, — отвечает Мэри с легкой ухмылкой. — Но я давно отпустила Марлин. И если честно… Ты классная, Доркас, но я пока не чувствую к тебе ничего такого. И думаю, не почувствую. Вы с Марлин созданы друг для друга. А я еще не нашла своего человека. И это тоже нормально. — Мы могли бы быть твоими людьми, — пожимает плечами Доркас. — А ты чувствуешь ко мне что-то такое? — спрашивает Мэри. — Не совсем. Пока нет, — признается Доркас. — Но, может быть… когда-нибудь. На мгновение наступает тишина. Они переглядываются — взгляды, в которых больше слов, чем можно выразить. Там есть понимание. Принятие. Привязанность. Притяжение. Дружба и намеки на чувства. Просто сейчас, не для всех и не во всех направлениях. Как сказала Мэри, это нормально. — Думаю, сейчас все должно быть именно так, — говорит Мэри, кивнув в сторону Доркас и Марлин. — И это здорово. Я счастлива. Вы тоже. — Ты… — Доркас закусывает губу, потом решительно кивает, собираясь с духом. — Тогда мы друзья? Мэри улыбается и подмигивает ей: — Друзья. Обращайся с Марлс как следует, поняла? А если она сорвется, то приходи ко мне. Я еще раз ей врежу. — Что? — Доркас вытаращивает глаза. — Ага, — кивает Марлин и закатывает глаза. — Забыла рассказать. — Ты ее ударила? Ты… в смысле, ударила ее? — Именно, — с гордостью подтверждает Мэри. — И правильно сделала. — Все нормально, — отмахивается Марлин. — Я, если честно, это заслужила. Доркас невольно смеется. Марлин достает из кармана жестяную коробочку с самокрутками и мягко выскальзывает из ее объятий. На выходе, направляясь покурить, она кивает. А Мэри тем временем указывает на свободный столик в углу: — Если ты не торопишься… может, выпьем по бокалу? **** Голова у Доркас кружится, и дело совсем не в алкоголе. Один бокал стал двумя, потом пятью, и вот уже Марлин, Мэри и Доркас втроем вваливаются домой к Марлин, их руки и губы блуждают по обнаженной коже, не различая, где чья. Сейчас они в кровати Марлин, хотя Доркас кажется, что она не лежит, а парит где-то в облаках. Платье валяется на полу — желтое пятно на фоне фальшивой деревянной панели. Наряд Мэри болтается на дверной ручке. Майка Марлин осталась на кухне. Шорты пропали без вести. Марлин здесь главная, но Мэри отчаянно пытается перехватить инициативу. Доркас с радостью становится их разменной монетой. Губы Мэри на ее груди, язык обводит сосок, зубы нежно скользят рядом. Пальцы сжимают другой сосок — мягко, настойчиво, доводя его до твердости. Между ее бедер Марлин действует медленно, дразняще, с дьявольским терпением. Глаза у нее открыты, она неотрывно смотрит на лицо Доркас, и именно эта наглость, а не движения пальцев, сводит Доркас с ума. Хотя и пальцы тоже, особенно когда они находят путь к Мэри, заставляя ту тихо стонать, и эти стоны отдаются у Доркас по коже. — Черт, Марлс, — выдыхает Мэри, уткнувшись лбом в плечо Доркас. — Я не могу сосредоточиться, пока ты так делаешь. Марлин не отвечает, ее рот занят. Но глаза на секунду находят Мэри, прежде чем палец скользит внутрь. Стоны Мэри заставляют глаза Доркас закатиться. Это, без сомнения, самое возбуждающее, что с ней когда-либо происходило. Неуклюже, вслепую, Доркас находит губы Мэри, и они целуются, пока Марлин играет с обеими. Руки Доркас блуждают по телу Мэри, цепляясь за изгибы и впадинки, от которых у нее кружится голова просто от одного взгляда. Мэри кончает на пальцах Марлин с языком в губах Доркас. Через несколько секунд Доркас теряет контроль, запрокидывает голову и вздрагивает в собственном оргазме. Она кричит, но не может остановиться. — Она такая горячая, — слышит она, как Мэри говорит Марлин. Сознание у нее плывет, оргазм захлестнул ее целиком, и она почти не чувствует, как Марлин бережно укладывает ее на спину. Когда она приходит в себя, Мэри уже возится с застежками страпона. — Эй, — улыбается Марлин, склоняясь к ней. — Все в порядке? Доркас смеется. Марлин целует ее — глубоко, лениво. Они отрываются друг от друга, и Доркас выглядывает из-за ее плеча, чтобы увидеть Мэри за спиной. — Черт, — шепчет она. — Я... Господи. — Все окей? — спрашивает Мэри, замирая. — Если хочешь остановиться, скажи, мы остановимся. — Нет, — качает головой Доркас. — Просто... это чертовски возбуждает. Марлин улыбается и машет Мэри: продолжай. Доркас бы с удовольствием посмотрела, как пальцы Мэри ласкают Марлин, но рука Марлин между ее ног отвлекает. Доркас выдыхает, расслабляется, растворяясь в прикосновениях, звуках Мэри за спиной Марлин и вкусе собственной страсти на губах Марлин. Это блаженство. — Готова? — наконец спрашивает Мэри. — Черт, да, — выдыхает Марлин, глаза широко распахнуты в предвкушении. Доркас поднимается чуть выше, опирается на локти, чтобы видеть все происходящее. Марлин криво ей улыбается, но едва Мэри входит в нее, выражение на лице мгновенно меняется. — Ох... о боже... черт... Доркас и Мэри обмениваются жарким взглядом, и Доркас наклоняется, чтобы поймать губами сосок Марлин, в то время как Мэри начинает двигаться бедрами в плавном, точном ритме. Марлин почти не издает звуков, когда кончает, но все ее тело вздрагивает, выгибается в сладкой агонии. Щеки краснеют, глаза зажмурены, и дрожь будто не отпускает ее целую вечность. На этом все не заканчивается. Мэри шутит, что у лесбиянок всегда преимущество — никакого периода восстановления. И затем опускается между ног Доркас, будто от этого зависит ее жизнь, пока Марлин вытаскивает из ящика новый игрушечный инструмент и берет дело в свои руки — до тех пор, пока сама уже не в силах продолжать. Часа через полтора они делают перерыв. Марлин приносит в комнату кувшин воды и несколько стаканов. Закуривает сигарету, от которой затягиваются и Мэри с Доркас. Они лежат втроем в постели, болтают, отдыхают, пока руки Марлин снова не начинают блуждать, и тогда Доркас тянет ее к себе и говорит с усмешкой: — Садись мне на лицо. Мэри наблюдает за ними с мягкой, теплой улыбкой на губах. — Ты точно не хочешь остаться? — спрашивает Доркас позже, лежа в кровати. Время давно потеряло значение, никто не удосужился его проверить. — Не-а, — отвечает Мэри, сползая с матраса и начиная раздраженный квест по поиску своей одежды. — Вы и без меня тут отлично справляетесь. — Может, мы хотим, чтобы ты осталась, — капризно бросает Марлин, но к тому моменту ни разу не попыталась ее задержать. Доркас чувствует, что на самом деле она хочет, чтобы они остались вдвоем. И от этой мысли у Доркас в животе приятно переворачивается все внутри. — Можешь позвать меня снова, — говорит Мэри с улыбкой. — Я за. Только без всего остального. Они прощаются, и прежде чем успевают осознать, остаются вдвоем — голые, уставшие, довольные. Веки у Доркас тяжелеют, но она заставляет себя не закрывать глаза, тянется к лицу Марлин и целует ее. — Я буду здесь, когда ты проснешься, — шепчет она. — И если тебе станет страшно — скажи. Только не исчезай снова, ладно? Марлин сглатывает, отводит взгляд. — Марлс? — Да? — Если ты расскажешь, я помогу. Мы справимся, — говорит Доркас тихо. — Но если сбежишь, я не побегу за тобой. В этот раз — нет. Если побежишь, то побежишь одна. Марлин перехватывает дыхание, но все же кивает. Сдвигается ближе, их лбы соприкасаются, и она шепчет: — Я не сбегу. Но если вдруг начну отталкивать тебя… не отпускай, хорошо? Пожалуйста. Потерпи меня. — Всегда, — отвечает Доркас, укладываясь обратно и притягивая ее к себе. — Всегда. #### От лица Римуса Римусу все это осточертело. Нет, не поймите его неправильно — день выдался просто чудесный. Море, пляж, мяч, купание, пиво... В какой-то момент Джеймс повел парней исследовать волнорез (Лили и Пандора с легкой усмешкой отказались, решив остаться на полотенцах, спутанные ногами, хихикая и шепча что-то свое). Доплыв до туда, Джеймс начал указывать на каких-то морских тварей, которых Римус в жизни не видел — морские ежи, красные и черные крабы, даже маленькая морская звезда. Регулус чуть в обморок не грохнулся от восторга, увидев розовых ежей. Сириус каким-то чудом выловил одного прямо из водяной ловушки и не поранился. Римус почти уверен, что Регулус на секунду лишился дара речи, пока они не вернули ежа обратно в воду. Да, оно того стоило. После почти недели вынужденного отдыха тело Римуса жаждало движения, и заплыв пошел только на пользу. Когда море и солнце начали утомлять, вся компания перебралась на соседний пляж. Там, в тени бамбуковой хижины, скучающий официант разносил слишком сладкие, но ледяные коктейли. И вот, сейчас Римус сидит, наблюдая, как Регулус и Джеймс танцуют на песке под музыку, доносящуюся из хижины. Он намеренно не смотрит в сторону Сириуса и Лили, которые тоже «танцуют», но выглядит это так, будто они вот-вот займутся сексом прямо в купальниках. Вот тут Римусу уже становится тяжело. Как он и сказал — хватит. Он уже из кожи лезет, чтобы не выдать себя перед всеми, чтобы не дать собственному телу опозорить его. А еще он ужасно устал — не так он себе представлял первую ночь без швов. — Мы уходим, — шепчет он, подходя к Сириусу сзади, скользит ладонью вниз по его руке и обхватывает локоть. — Прямо сейчас. Сириус наклоняет голову, заглядывая ему в глаза: — А я уж думал, ты не решишься. Лили смеется, хлопает Сириуса по бедру и уходит танцевать с другими — то есть, с Джеймсом и Регулусом. Римус позволяет себе один взгляд в их сторону, прежде чем увлекает Сириуса за собой, пальцы крепко сжаты на его запястье. Позади кто-то — скорее всего, Джеймс — выкрикивает что-то по-испански, от чего Сириус фыркает, но не оборачивается. Не тормозит. Молча идет за Римусом, берет сумку и не задает ни одного вопроса. Они все еще в одних плавках, когда врываются в квартиру Сириуса и Джеймса. — Брось сумку, — говорит Римус. И это не просто слова, это приказ и предупреждение. И Сириус его прекрасно понимает. Мгновение, и Римус уже прижал его к двери. Второе — их губы сомкнулись. Третье — бедро Римуса оказывается между ног Сириуса. На вкус он — соль и солнце. И Римусу кажется абсолютно безумным, что в этот момент, когда он наконец собирается трахнуть Сириуса, его мозг умудряется мыслить поэтически. Но он не может остановиться, он отстраняется, чтобы просто посмотреть. Сириус с закрытыми глазами, губы припухшие и приоткрытые, голова откинута назад и упирается в стену. У Римуса перед глазами вспышка, будто он посмотрел прямо в прожектор. Это правильно, он думает. Потому что Сириус, это и есть самая яркая звезда на ночном небе. — Римус? — Сириус моргает, зрачки расширены, взгляд открытый, почти трепетный. И Римус в этот момент готов упасть на колени и поблагодарить Бога, в которого он даже не верит, за то, что этот человек здесь, сейчас, с ним. Переполненный желанием и чем-то, чему он пока не дает имени, Римус снова целует Сириуса. Пальцы зарываются в его волосы, находят узелки — соль сделала пряди жесткими. Каждый легкий рывок заставляет Сириуса стонать прямо в поцелуй, тереться о бедро, проводить ногтями по рукам Римуса. Где-то в глубине сознания Римус понимает, что им стоит дойти до кровати. Вспоминается медсестра, велевшая избегать перегрузок. А уж секс, стоя у стены, это вполне себе перегрузка. Но он ждал слишком долго. Слишком долго держал плотину, сдерживал нарастающий поток. И вот она — трещина, и воды хлынули. В груди что-то раскололось. Что-то дикое, обнаженное, первобытное. Кровь и дух Римуса требуют утопить в себе Сириуса. Заполнить его до краев, пока все лишнее не вытечет. Он хочет впитать его, заменить их сущности друг другом, стереть границу между началом и концом. Чтобы остались только они. Вместе. — Я схожу с ума, — выдыхает Римус, сам пугаясь силы собственных чувств. — Ты сводишь меня с ума. У меня мозг сломался, и это твоя вина. — Я вместе с тобой, — задыхается Сириус, закусив нижнюю губу. — Я на тебе просто помешан. Римус сжимает пальцы в волосах Сириуса и резко тянет. Тот вскрикивает, и вскрик переходит в стон, когда Римус вгрызается ему в шею. Вот с чего все начинается, думает Римус. Со вкуса кожи и мышц. С этих мягких, уязвимых мест. Открытых только для него. Он рычит, вгрызается сильнее, ощущает под языком биение пульса. Он срывает с Сириуса шорты быстро и жадно, наслаждаясь тем шорохом, с которым ткань падает к его ногам. А руки Сириуса, до этого обвившие Римуса за шею, становятся нетерпеливыми. Он рвет завязки на плавках Римуса, и, как только они поддаются — член, твердый и пульсирующий, вырывается наружу. Не думая, Римус подносит руку — ту, что не держит голову Сириуса, — к его лицу и ждет. Долго ждать не приходится. Поскуливая, Сириус облизывает ему пальцы, плюет на ладонь, берет его пальцы в рот. Это вызывает у Римуса улыбку. Он продолжает прокладывать дорожку зубами по шее, и, не удержавшись, вгрызается снова. — Ах... черт... — стонет Сириус. Римус обхватывает его член, начинает двигать рукой вверх-вниз, медленно, но с нажимом. Сириус захлебывается в стоне, его тело тает под руками Римуса, как масло на раскаленной сковороде. Это доверие. Что-то древнее, звериное внутри Римуса зарычало и встало во весь рост. Это его человек. Его. И он нужен ему всеми возможными способами, всеми частями тела и души. — Сириус... — хрипит Римус, облизывая следы укусов на шее и плече. — Сириус. Он бредит. Он теряет разум в их поцелуях, в касаниях. Минуты превращаются в вечность. Или наоборот. Римус не знает. И, если честно, ему плевать. Наконец Сириус отрывается от поцелуя, выныривает за глотком воздуха. Его грудь тяжело вздымается, взгляд опускается вниз на их руки, на их тела, на жар, пульсирующий между ними. В глазах — ночь без луны. — Дай я, — шепчет Сириус, мягко отодвигая руку Римуса. Тот уже собирается огрызнуться — мол, куда полез — но Сириус опускается на колени и берет его в рот. Протест застывает на губах. Тепло. Влажно. Божественно. Римус мог бы умереть здесь и сейчас, и умер бы счастливым. Но ему мало. Он знает, что есть больше, глубже. — Трогай себя, — приказывает он, зарывая пальцы в волосы Сириуса. — Подготовь себя для меня. Я хочу смотреть. Сириус замирает, вслушивается в слова. Потом поднимает взгляд — сквозь ресницы, прямо в глаза Римусу — и медленно, с вызовом, заглатывает его до основания. Римус рычит, не отводя взгляда, наблюдая, как Сириус отрывается с влажным чмоком, облизывает пальцы... и снова берет его в рот. — Ты просто наваждение, — хрипит Римус, толкаясь бедрами вперед, трахая его в горло. Сверху открывается великолепный вид — пальцы Сириуса, исчезающие у него между ног. Это, пожалуй, самая возбуждающая картина, что Римус когда-либо видел. Ему почти достаточно, чтобы кончить, но он не позволит. Не так. Если он сейчас не войдет в него, не соединит их тела, он просто погибнет. Сейчас это все, что имеет значение. Мир может рухнуть, сгореть, рассыпаться в прах — Римусу будет плевать. Он хочет умереть, будучи внутри Сириуса. — Сириус, вставай, — просит он, проводя ладонью по его подбородку и мягко вытаскивая член изо рта. — Поднимайся ко мне. Сириус поднимается легко, хоть и дрожит. Его тело движется плавно, как будто плывет. Римус тянется к нему и целует, чувствуя собственный вкус на его языке. Он слегка хлопает Сириуса по бедру — молчаливый приказ. И Сириус подчиняется. Он всегда подчиняется ему. Без слов опирается о стену, закидывает обе ноги на талию Римуса. — Ты меня сейчас трахнешь? — шепчет Сириус, голос дрожит, но глаза горят. — Да, — отвечает Римус, его пальцы осторожно скользят между бедер, проверяя, готов ли он. Чтобы не было больно. — Пожалуйста, — выдыхает Сириус, губы распухли от поцелуев, подбородок блестит от слюны, щеки пылают. — Пожалуйста, Римус. Я готов. Я справлюсь. Я ждал этого неделями. Как хорошо, что Сириус тогда, в первый раз, когда Римус остался у него ночевать, показал ему результаты анализов. А еще лучше, что у Римуса в приложении на телефоне есть свои, цифровые. Им не нужно останавливаться. — Я знаю. Я тоже, — шепчет Римус, наводясь, закидывает руки под колени Сириуса, прижимает его к стене и медленно, сдержанно входит. Сириус зажмуривается. Римус замирает, насторожен: — Тебе больно? — Не останавливайся, — всхлипывает тот. Звучит тонко, почти жалобно, но с полной уверенностью. Римус продолжает, осторожно, терпеливо. Когда входит до конца, замирает. Дает Сириусу время привыкнуть. Их дыхание сбито, по спине Римуса течет пот. Они здесь. Вместе. Сириус расслабляется, тяжесть собственного тела опускает его еще глубже на Римуса, бедро прижимается к животу, он весь словно сложился пополам между телом Римуса и стеной. Ему некуда деться. Он полностью отдан Римусу. И он выдыхает с таким блаженством, что Римусу сносит крышу. После всего. После боли. После обид и глупой вражды. После того, как Сириус, по сути, признался ему в любви, а Римус промолчал. И все же — вот он. Здесь. Открытый, уязвимый. И Римус держит его в своих руках. — Римус… — стонет Сириус, — пожалуйста… двигайся… пожалуйста, трахни меня… я умоляю… И чувства внутри Римуса распухают, поднимаются вверх и душат. Он хочет держать Сириуса и никогда не отпускать. Забраться в него, спрятаться в клетке его ребер и жить там. Его тихая гавань — этот человек, который даже не достает ему до плеча. Он захлебывается от счастья. От настоящего, невероятного счастья, которое не думал, что когда-нибудь получит. Которого, может, и не заслуживает после всего, что было. Но вот он. И вот Сириус. И они вместе. — Черт, — срывается с губ Римуса. Голос ломкий. По щеке катится слеза. Он пытается отвернуться, чтобы Сириус не увидел. Но вытащить себя сейчас, все равно что умереть. Ничто, ни одна сила на свете, не заставит его отступить. Даже это внезапное, ошеломляющее осознание. Глаза Сириуса распахиваются. Красные по краям. Абсурдно, нелепо даже — двое взрослых мужчин, которые трахаются уже не первую неделю, — и вот, ревут, как дети, от быстрого перепихона у стены. — Ты в порядке? — хрипло спрашивает Сириус, проводя большим пальцем по слезе на щеке Римуса. — Я так тебя люблю, — вырывается у Римуса. Сердце стучит, в ушах гудит, он почти теряет сознание от того, как сильно Сириус сжимает его член внутри. У Сириуса отвисает челюсть, но Римус не замолкает. — Прости, что вчера не сказал. Я испугался. Я… — Римус, — перебивает его Сириус, утягивая в поцелуй. Жадный, прерывистый, с лихорадочным дыханием и дрожащими пальцами. — Римус. Римус. Римус. Когда их губы наконец разлепляются, Сириус уже не в силах связать двух слов. Он двигается в ритме, обнимает Римуса, смотрит на него, как будто тот повесил на небе луну. — Я люблю тебя, — снова говорит Римус. И Сириус всхлипывает, прижимает лоб к его плечу, шепчет: — Я… я тоже. Я люблю тебя. И… если ты вдруг не чувствуешь того же… это ничего. Не обязательно говорить, просто потому что я… Римус резко вбивается в него. Сириус задыхается, откидывает голову назад. Стон срывается с его губ, и Римус ловит его поцелуем. Следующие слова он подчеркивает резкими толчками, будто вбивает их прямо в тело: — Никогда. Не смей. Сомневаться. Во мне. Сириус распахивает глаза. — Но я… — Сириус, — рычит Римус, оттягивая его за волосы. — Я люблю тебя. Прими это. И перестань строить из себя вредного щенка. Я должен тебя выебать нормально. Мы ждали слишком долго. После этого говорить больше не о чем. Римус отрывает Сириуса от стены и несет его на диван, потому что до лестницы они точно не доберутся, не теряя контакт. Он вбивается в него снова и снова, пока оба не тонут в поту, стонах и безумии. А когда все заканчивается, Римус падает на него, укрывает собой, и они шепчут друг другу глупости, клятвы, которые, возможно, и не сбудутся. Но Римус выложится до последней капли, чтобы сделать все возможное. #### От лица Регулуса Это, если подумать, самая что ни на есть идиотская идея. Камера раздражает. Он не может понять, ведет ли себя нормально или уже выглядит полным дураком. С каких пор ходить стало так сложно? Куда девать руки? А лицо? Ему что, улыбаться? Или… — Расслабься, — шепчет Джеймс, наклоняясь ближе. — Это просто дурацкое промо-видео. — Я хочу все сделать правильно, — отвечает Регулус, немного на грани истерики. — Это ведь для твоего отеля. — Я это ценю, но ты выглядишь так, будто тебя пытают, — Джеймс мягко проводит костяшками пальцев по его щеке. — Если тебе не в кайф, то не надо. Я не хочу, чтобы ты мучился. Регулус мотает головой. Он хочет. Хочет сделать это ради Джеймса и ради Сириуса. Ему нравится, что он может помочь. Он просто не ожидал, что так будет так волноваться, стоит только включиться съемке. — Джеймс! Редж! Вы готовы? — зовет Пандора. Эван и Барти куда-то испарились. Регулус подозревает, что не без участия Пандоры, особенно после того короткого, но многозначительного разговора между ней и Лили, который Регулус случайно подслушал. Похоже, Эвану дали выбор: либо он отдаляется от Барти, либо исчезает с горизонта, пока Пандора работает. Регулусу не особенно нравится, что Эван, судя по всему, выбрал Барти. Но что есть, то есть. Даже лучше. С него довольно того, что бывший портит ему отпуск, даже если мысль о том, что тот с кем-то другим, по-прежнему щемит внутри. — Ты точно в порядке? — шепчет Джеймс. — Мы можем сказать Пандоре, что не будем участвовать. Все будет нормально. Остальные справились отлично, у нее и так полно материала. — Нет, все хорошо, — настаивает Регулус. — Пойдем. Я буду цепляться за тебя и красиво выглядеть, ладно? Говорить будешь ты. За это он получает улыбку и быстрый поцелуй, а потом Джеймс показывает Пандоре большой палец вверх. Та хлопает в ладоши и указывает на стойку регистрации: — Джеки? Ты готова? — Готова! — Поехали! — объявляет Пандора. Они с Джеймсом идут через ресепшн, под руку. У Регулуса внутри все крутит, будто там ураган, но вот Джеймс накрывает его руку своей, и все уходит на второй план. Становится легко. Регулус позволяет Джеймсу вести его к стойке. Прислоняется к нему, впитывает голос, уверенный и глубокий, когда тот говорит с Джеки, передает паспорта, подписывает документы. Рука Джеймса лежит на его плечах, крепко и уверенно. Почти незаметный жест, но суть в нем абсолютно ясна: он — мой. От этого Регулусу хочется плакать. — Поздравляем вас еще раз! — весело говорит Джеки, протягивая ключи. Камера ее не смущает ни капли, она настоящая профи. — Мы оставили в номере бутылку шампанского, надеемся, вы хорошо проведете ваш медовый месяц  у нас. — Спасибо, — улыбается Джеймс во весь рот. Как каждое утро, он подмигивает Джеки, и она отвечает ему улыбкой. Потом он поворачивается к Регулусу, глаза сверкают, и тот не выдерживает и обвивает его шею руками и целует. Джеки смеется. Это напоминает Регулусу, что их снимают на камеру. Что все это видят. Но ему плевать. Если бы только это было по-настоящему, думает он, цепляясь за Джеймса, как будто одной силой воли может сделать это реальностью. Если бы они и правда были парой. Настоящими. Женатыми. В медовом месяце. Если бы все это не было чем-то, что в итоге обязательно причинит боль. Когда они отрываются друг от друга, Пандора хлопает в ладоши. — Великолепно! Обожаю такой энтузиазм, — улыбается она. — Давайте снимем пару кадров, как вы гуляете, ладно? Сириус, Лили, выйдите вот из той двери. Мэри, Доркас, присядьте на эти диваны. Кто-нибудь, принесите им коктейли? Пока помощница Лили бросается к бару за напитками, Регулус находит Римуса в углу. Тот возится с камерой, сосредоточенно хмуря лоб. Про себя Регулус надеется, что Римус успел заснять их поцелуй. Честно говоря, ему бы хотелось, чтобы Римус целыми днями ходил за ними следом и запечатлевал их лето — каждый взгляд, каждое прикосновение. Снимки из Тейде, сделанные Римусом, уже бережно сохранены у Регулуса в телефоне и в облаке. Если он не перестанет так на них пялиться, они скоро сотрутся. Но как оторваться? Это же доказательство. Доказательство того, что это было по-настоящему. Что у него был кто-то вроде Джеймса, пусть даже на короткое время. Что Джеймс когда-то смотрел на него так, будто он значил что-то. Будто был важен. Регулус хочет еще. Скоро он снова окажется в дождливом Лондоне, мрачный и одинокий, валяющийся в комнате с Мэйзи или Ноа Каханом на фоне. Может, с Тейлор, может, с Эминемом, если совсем накроет. От этого лета останутся только фотографии. Римус поднимает глаза и ловит его взгляд. Небрежно трясет камерой, чуть заметно. Этого хватает, чтобы понять, что Римус в курсе. Он все заснял. У Регулуса будет куча кадров этой маленькой сцены, чтобы снова и снова возвращаться к ней. — Чего это ты улыбаешься? — спрашивает Джеймс, осушая стакан воды и ставя его на стойку. — Не твое дело, — парирует Регулус, цепляя руку за локоть Джеймса. — Готов притворяться моим мужем? — Всегда готов, — торжественно отвечает Джеймс. — Это ведь совсем не трудно. Регулус бросает на него взгляд краем глаза, и ловит Джеймса, смотрящего на него тяжело, будто насквозь. Пойманный, он быстро отводит взгляд, сердце с грохотом отзывается в груди. Через несколько минут все по местам, камеры снова включены. Доркас и Мэри потягивают коктейли из изящных бокалов, весело болтая. В их общении есть какая-то домашняя, почти нежная привычность, которую Регулус раньше не замечал. Хотя, честно говоря, он их и не знал вне клубной атмосферы, поэтому судить не с чего. Сириус и Лили, тем временем, просто кайфуют. Лили полностью вошла в образ, глядит на Сириуса с обожанием, строит глазки. Сириус, которому только повод дай, ловит каждый взгляд камеры и ходит, будто хозяин этого места. Что, если подумать, недалеко от истины. — Пойдем, — шепчет Джеймс и тянет его за собой. Регулус идет следом, позволяя Джеймсу вести куда угодно, с любой скоростью. От него требуется лишь выглядеть влюбленным. И, по правде говоря, это не требует усилий. Все, что нужно, это просто быть рядом с Джеймсом. О. О нет. В голове будто игла резко соскользнула с пластинки, и только инерция не дает ему остановиться. Паника взлетает в груди, дыхание становится рваным и неглубоким. И в этот самый момент, совершенно неуместно и безумно, Регулус думает: Я тебя люблю — разве это не самое ужасное, что ты когда-либо слышал? — Редж? — Джеймс чуть наклоняет голову, притормаживая у витрины, будто они просто остановились полюбоваться. — Что случилось? Слова напирают на язык, давят за зубами, но не срываются. Он не может. Не может это сказать. Слишком рано, слишком остро. Бессмысленно. Все это полная катастрофа. Сердце Регулуса, как бешеное, несется по дороге, в конце которой глухая бетонная стена. К счастью, разум изо всех сил давит на тормоза, пытаясь взять все под контроль. — Ничего, — выдавливает он. — Просто нервы. Джеймс хмурится, бережно поднимает лицо Регулуса, зацепив подбородок пальцами. — Я начинаю различать, когда ты врешь, — тихо говорит он. — Не надо, — шепчет Регулус. В глазах жжет. Если Джеймс не остановится, он все выложит, и тогда будет только больнее. А в этом нет смысла. — Оставь. Все нормально. Долгая пауза. Джеймс смотрит в его лицо так пристально, будто видит все, до самой души. И это пугает. Регулус был с ним в самых интимных положениях, в самых откровенных моментах. И все же именно эта тишина, этот пронизывающий взгляд заставляют его чувствовать себя по-настоящему обнаженным. — На меня тоже давит, — тихо говорит Джеймс. — Все это притворство, что мы женаты. Я сам не понимаю, что со мной, но… я тебя понимаю. — Правда? — Редж, — шепчет Джеймс и ладонями берет его лицо, как что-то хрупкое, — Yo… — Он замирает, прижимается лбом к его лбу. — Aunque nunca supe cómo empezar esto, tú eres la cosita que yo más quiero. ¿Cómo se puede ser tan cuerdo y estar tan loco por tus huesos? — Перестань петь мне всякую ерунду, — выдыхает Регулус. — Ты же меня угробишь когда-нибудь. — Ничего не могу с собой поделать. — А что это значит? — спрашивает Регулус, чувствуя, как щеки заливает жар. Он не в силах не реагировать, когда Джеймс говорит с ним по-испански. — Это просто песня, — отвечает тот, все еще с ласковой улыбкой. — Про что? Медленно, почти хищно, по губам Джеймса расползается улыбка. — А как ты думаешь? Регулус смеется, запрокидывая голову. — Ты серьезно? Шепчешь мне про секс, пока мы снимаем рекламный ролик для твоего отеля? — Я скажу тебе, как называется песня, чтобы ты мог послушать ее потом, — подмигивает Джеймс и крадет поцелуй. Подтягивает Регулуса ближе. — Но да, про секс. #### От лица Джеймса — Давно не виделись, — говорит Джеймс, ставя на стол бутылку Корониты и опускаясь на пластиковый стул. — Мне стоит волноваться из-за этого вызова? — спрашивает Лили, закручивая волосы в небрежный пучок на макушке. Она свернулась калачиком на стуле, босые ноги поджаты, колени прижаты к груди. Сириус тяжело вздыхает, отталкивается от перил балкона, где до этого молча смотрел на море, и поворачивается к своим двум лучшим друзьям. — Возможно? — слабо выдает он. — Мне… мне нужен совет. У Джеймса все обрывается внутри. Он уже знает, что сейчас прозвучит. Знает, что изнутри разъедает Сириуса. Но ведь еще рано. Впереди целых две недели. По его опыту, настоящая паника приходит за два-три дня до отъезда. Ум устроен странно, две недели кажутся вечностью, и ты легко обманываешь себя, будто можно просто наслаждаться моментом. — Говори, — подбадривает Лили, отпивая пиво. — Предположу, речь о Римусе? — Он сказал, что любит меня, — заявляет Сириус. Тишина между ними становится такой оглушающей, что Джеймс почти физически чувствует, как она звенит. Римус любит Сириуса. Джеймс смотрит на друга, замечает надежду во взгляде, румянец на щеках. Это ведь хорошая новость, не так ли? Тогда что же это за ощущение, царапающее грудную клетку изнутри? — Это… это хорошо, Сириус, — неуверенно говорит Лили, бросая взгляд на Джеймса. Он молчит, и это заметно. Но он… что? Что это за чувство? — Вы поговорили о том, что дальше? — продолжает она. — Пока нет, — Сириус запускает пальцы в волосы. — Вот в этом мне и нужен совет. Я… черт. Я хочу, чтобы он остался. — А ты готов переехать в Лондон ради него? — спрашивает Лили. Глаза Сириуса расширяются, кровь отливает от лица. — Нет? Я… черт. Нет. В смысле… а это…? Джеймс откашливается, заставляя себя заговорить: — Ты не можешь просить его остаться, Сириус. — Почему нет? — почти шепчет тот, опустошенный. — Джеймс прав, — мягко говорит Лили. — Это должно исходить от него. Переезд в другую страну ради кого-то, это огромный риск. Римус должен сам этого захотеть, иначе ничего не получится. — Он будет винить тебя, — добавляет Джеймс. — Если жизнь здесь окажется не такой, как он себе представлял, он обвинит тебя в том, что ты его уговорил. Лили делает большой глоток пива, прежде чем снова заговорить: — Здесь совсем другой ритм. Это не Лондон. Дело не только в погоде. Мы живем иначе. Не торопимся. Тут нет настоящей зимы. Дожди — редкость… — И что? Это же все плюсы! — возмущается Сириус. — Кому не хочется жить в раю? — Некоторым, Сириус, не нравится солнце, — напоминает Джеймс. — И не забывай, у Римуса будет меньше возможностей с работой. — Он гениальный фотограф, — с жаром возражает Сириус. — А я знаю всех, кого надо. Он бы получил все крутые заказы. — Здесь в два раза меньше «крутых заказов», чем в Лондоне, и это просто факт, — вмешивается Лили, глядя на него своими огромными зелеными глазами. — Мы не против тебя, Сириус. Мы просто хотим, чтобы ты увидел реальность. И вот в этот момент Джеймс наконец понимает, что за ком жжет ему легкие и сдавливает горло. Что толкает его к резким словам. Он тут же начинает себя за это ненавидеть. Но ничего не может с собой поделать. Он хочет, чтобы Регулус любил его. Хочет оказаться на месте Сириуса. Хочет, чтобы это была и его проблема тоже. — Да к черту реальность, — капризно бросает Сириус Лили. — Я хочу, чтобы Римус остался со мной. — Так не просят, Сириус, — бормочет Джеймс, откидываясь на спинку стула. Он знает. Если бы это действительно можно было просто взять и попросить, он бы уже давно это сделал. Только вот Регулус его не любит. В этом все дело. У Джеймса все иначе, чем у Сириуса. Как бы ему ни было больно это признавать, но у Сириуса все же больше шансов. Любовь, это сильная мотивация. Если Римус любит Сириуса, вполне возможно, он решит остаться. А вот Регулуса ничто не удерживает от того, чтобы просто сесть в самолет и улететь. Сириус начинает метаться по балкону, с каждым нервным шагом шорты шуршат о колени. — Но как он узнает, что я хочу, чтобы он остался, если я ему не скажу? — Уверен, он и так знает, — мрачно отзывается Джеймс. — Это же очевидно, правда? Мы хотим, чтобы они остались. Он знает. Он просто не хочет. Лили и Сириус резко оборачиваются к нему. Джеймс вздрагивает, зарывает лицо в ладони. — Джейми? — мягко зовет Лили. Он отвечает голосом, будто фарфоровую вазу уронили на кафель. Лед на озере, что не выдержал веса. Каждый звук, как заноза, вырывается с трудом и болью. — Думаешь, мне не хочется умолять Регулуса остаться? Думаешь, я не хочу просить его поверить в нас? Я никогда в жизни так не сдерживался, как сейчас. Но я не могу просить его об этом. Не имею права. Не тогда, когда сам не готов на то же самое. — Я могу его попросить, — тут же предлагает Сириус. — Я же его брат. Я могу… — Нет, — отрезает Джеймс. — Нет. Не можешь. И не будешь. Регулус меня не любит. — О, Джейми… — Лили поднимается со стула и садится к нему на колени, обнимает за плечи. Джеймс качает головой, быстро-быстро моргая, стараясь сдержать слезы. Сириус подтаскивает ее оставленный стул ближе, садится рядом, их колени касаются. — Может, он любит тебя, просто не сказал, — пробует Сириус. — Все нормально, — хрипло отвечает Джеймс. — Правда. Я тебя понимаю, Сириус. Правда понимаю. Но я серьезно, ты не можешь просить Римуса остаться. Нельзя перекладывать на него такую тяжесть. Сириус вздыхает и утыкается лбом в его плечо. Лили запускает пальцы в его волосы, второй рукой крепко держит Джеймса. Ему становится чуть легче. Эти двое — его люди. Они знают его. И любят. — Мы всегда можем сжечь аэропорт, — мечтательно говорит Сириус. — Или все самолеты, чтобы никто никуда не улетел. — У нас еще две недели, — бормочет Джеймс. Этого мало. Всегда будет мало. Но лучше, чем ничего. — Надо постараться использовать их по максимуму. — Они пролетят как один день, — недовольно замечает Сириус. — Все и так слишком быстро несется. Как завтра уже снова пятница? Повисает тишина. До берега недалеко, и слышен мягкий плеск волн, где-то кричат чайки. Мимо проезжает пара машин, глухо урчат моторы. В соседней квартире кто-то зовет ребенка на ужин. Джеймс запрокидывает голову и смотрит в темнеющее небо. После выходных уже август. Время для него всегда было непростым понятием, оно слишком часто вмешивалось в его отношения. Или в их отсутствие. Но он еще никогда в жизни не испытывал такой ненависти к чему-то столь абстрактному, как месяц. Что такого сделал август Джеймсу, что он его так люто ненавидит, что мог бы убить, если бы месяц был человеком? Это... ненормально. Безумие какое-то. И все же. Август приближается. Время уходит. И, сам того не заметив, Джеймс будет прощаться с Регулусом. Он и представить себе не может, как переживет это. — Ты сказал ему, что любишь его? — вдруг спрашивает Лили, поворачиваясь к Сириусу. Джеймс удивленно опускает взгляд. Он и не подумал бы задать такой вопрос. Но то, что Джеймс легко разбирается в своих чувствах, совсем не значит, что у всех так же. А Сириус вообще… — Я сказал первым, — с гордостью отвечает Сириус. — Признался, что влюбился, когда мы были на Тейде. — Ничего себе, — выдыхает Джеймс. Он тянется и сжимает Сириусу предплечье. — Это… я горжусь тобой. Очень смело. Лили улыбается, щеки наливаются румянцем и радостью. — Тогда чего ты волнуешься? Все получится. Я уверена. Может, Римус и сам решит остаться. — Она прикусывает губу, отводит глаза, глубоко вдыхает. — Сейчас, наверное, не самый удачный момент сказать, что Пандора остается? — Что?! — Сириус резко подается вперед. Лили краснеет, кивает. — Ты же знаешь, она мне нравится. — Это все знают, — смеется Джеймс. — Скрытностью ты не отличаешься. — Да ну вас, — фыркает Лили, поднимая подбородок. — Мы с ней поговорили. Решили, что встречаться, пока я ее непосредственный начальник, как-то не слишком профессионально. Так что подождем, пока проект закончится. А потом… она сказала, что хочет остаться. Посмотреть, что из этого выйдет. — Просто так? — пораженно спрашивает Сириус. — Просто так, — улыбается Лили. — Я не просила ее. Она сама решила. Готова рискнуть. Знает, что может не сложиться. И все равно остается. Ревность снова поднимает голову. Джеймс искренне рад за Лили. По-настоящему. Но при этом он весь изнутри зеленеет. Потрясающе, как в одном человеке могут одновременно уживаться такие противоположные чувства. — Это… — Джеймс сглатывает. — Я рад за тебя. — Тебе необязательно быть, — мягко говорит Лили, прикасаясь к его щеке. — Я знаю, что ты тоже этого хочешь. И мне ужасно, что у меня, случайно, это вышло. — Это не так работает, — глухо отвечает Джеймс. — Я же не влюблен в Пандору. То, что она остается с тобой, никак не влияет на то, что Регулус чувствует, или не чувствует ко мне. Я правда рад за тебя. — Я тоже, — подхватывает Сириус. — Но при этом у меня жуткий момент «ну а я когда?!». Не буду врать, Рыжая. Мы уже за пределами великодушия. Джеймс бросает на него благодарный взгляд. Какое облегчение, знать, что ты не один такой. Что даже Сириус не застрахован от мелочной зависти. Если бы только всем троим удалось получить то, чего они хотят… — Вы справляетесь с этим куда лучше, чем я бы справилась, — замечает Лили. — Я бы уже рвала и метала от такой несправедливости. Мы с Пандорой даже не целовались еще. — Перестань! — Сириус застонал. — Ну ты же невозможная. Это что, романтика, Лили? Ты нашла настоящую любовь? — Заткнись, — фыркает она и шлепает его по руке. Они пьют пиво, курят косяк. Лили искусно переводит разговор на планы на ближайшие недели. Рассказывает, что они будут делать, куда поедут. И так зажигает в них предвкушение, что, хоть на время, становится легче дышать. Не успевает Джеймс опомниться, как уже почти одиннадцать вечера. Он немного под кайфом, но настроение все равно на дне. Хотя не так сильно, как раньше, и это уже что-то. В кармане пиликает сообщение от Регулуса. Редж: вернулись с ужина. Редж: ты придешь? Джеймс: уже еду Потянувшись, Джеймс закидывает руки за голову и бросает взгляд на Сириуса. Потом поднимается на ноги. — Я пошел. — В отель? — Ага. — Я с тобой, — тут же вскакивает Сириус. — Они уже поужинали? — Да, — подтверждает Джеймс. — Редж написал, что вернулись. — Знаешь, мне нравится, как они сблизились, — зевая, замечает Лили. — Я тоже пойду. Мне надо выспаться, завтра куча монтажа. И спасибо за сегодня, кстати. Съемка вышла шикарной. — Ты дала Джеки лишний выходной? — уточняет Джеймс. — Ага. — Отлично. Он заходит в квартиру, берет свои вещи и ждет Сириуса у двери. Лили уходит первой, немного покачиваясь, но бодро. Джеймс с Сириусом садятся в машину. Сегодня очередь Сириуса выбирать музыку, и, судя по всему, он все еще под впечатлением от ситуации с Римусом и ставит песню, от которой у Джеймса на душе сразу становится мокро и тесно. Сириус поет вместе с вокалистом, качает головой в такт гитарному шуму: — Cuando quieras arrancamos que en las líneas de la mano lo leyó. Мелодия набирает обороты. Сириус почти не дышит, просто выплевывает слова, выученные наизусть с детства. Джеймс уже и не помнит, как Сириус вообще нашел эту группу. Это совсем не его стиль. Голос Сириуса вплетается в хриплый вокал, вместе они проговаривают строки, которые больше похожи на обнаженную поэзию. Обычно Джеймс не фанат настолько тяжелого рока, такого, под который люди кивают с поднятой рукой. Но даже просто прочитав текст, невозможно не почувствовать, как он пронзает. Джеймс сжимает руль и говорит: — Como te retumba el pecho… — Tranqui, solo es mi maltrecho corazón, — завершает Сириус. Они переглядываются, и в этом взгляде все, о чем они сегодня говорили. Кто бы мог подумать, что все так повернется? Повернув ключ, Джеймс глушит мотор. Джип замирает, но они не выходят. Просто сидят в тишине. Наконец, Джеймс первым ее нарушает: — Мы не будем их просить. Сириус вздыхает и кивает: — Не будем. #### От лица Регулуса В комнате темно и тихо. Джеймс дышит ровно и глубоко, его грудная клетка мерно поднимается с каждым вдохом. А вот Регулус никак не может уснуть. И сам не знает, получится ли вообще. Полезно ли это? Нет. Может ли он с этим справиться? Тоже нет. Он остро, почти физически, чувствует, как время утекает сквозь пальцы, как сухой песок, и хочет выжать из каждой секунды все до последней капли. Если он заснет, то не сможет смотреть на Джеймса. Запоминать форму его носа, изгиб губ. А если он все забудет, уступив усталости? Как потом с этим жить? Если бы все зависело только от него, он бы не сомкнул глаз до самого конца этих двух недель. Не потерял бы ни минуты. Он не хочет жалеть. Не хочет потом прокручивать в голове: «А вдруг бы я сделал больше? Прожил сильнее? Смотрел внимательнее?» И без того будет тяжело. Как же он хочет не уезжать. Как же хочет, чтобы все было по-другому. Чтобы он сам был другим человеком, без этого груза, без травм, без того, что внутри кажется уродством. Прикусывая губу, Регулус едва заметно проводит подушечками пальцев по лицу Джеймса. Легкое, почти неосязаемое прикосновение, чтобы не разбудить. Для себя. Только для себя. Он сглатывает, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце. Не должен он думать обо всем этом. Жизнь есть то, что есть. А он, увы, Регулус Блэк. Со всем, что за этим стоит. Со всем, что это значит. И все это не исчезнет просто потому, что он захотел иначе. В Лондоне слишком много того, что держит его на месте. Его демоны. Его призраки. Цепи прошлого, от которых не избавиться. Невидимые пальцы, цепляющиеся за него, куда бы он ни пошел. И дело не только в том, чего он не хочет показывать Джеймсу. Не только в том, что расстояние, это единственный щит, за которым можно спрятаться, чтобы Джеймс никогда не узнал, насколько он сломлен на самом деле. Да, у него в голове полный бардак. Но есть и реальные обязательства. Квартира — на нем договор аренды. Клиенты, к которым он ездит на интервью. И… возможно, терапия. Если осмелится. Он думает, что осмелится. Наконец. После стольких лет. — Черт, — шепчет он. — Что ты со мной делаешь? Видимо, недостаточно тихо, потому что Джеймс медленно открывает глаза. Зевает, моргает. — Редж?.. — Прости. — Все нормально? — Да. Не могу уснуть, — говорит Регулус. Наполовину правда. — Не переживай. Но Джеймс уже проснулся. Переворачивается на бок, поворачивается к нему лицом, и его ладонь скользит от плеча к талии. — Хочешь, я утомлю тебя? Регулус всхлипывает, он не ожидал, но возбуждение накатывает сразу. Без стеснения придвигается ближе и приникает губами к шее Джеймса. — Если настаиваешь. Это точно лучше, чем сон. Лучше, чем что бы то ни было, думает Регулус. Только он и Джеймс, обнаженные, уязвимые. Самое любимое место на Земле, это быть под Джеймсом, раскрытым перед ним полностью, ощущая его повсюду. Их дыхание сливается. Сердца бьются в унисон. Джеймс целует его медленно, точно. Использует губы и язык, чтобы вытянуть Регулуса из плена его мыслей, пока в голове не остается ничего, кроме искр, вспыхивающих там, где прикасается Джеймс.