You Signed Up For This \ Ты на это подписался

От лица Джеймса Сегодня все в сборе. Прошло уже немало времени с тех пор, как друзья Марлин заглядывали на вечер пятницы в квартиру Джеймса, но он рад их видеть. Чем больше — тем веселее. Воздух в комнате густеет от алкоголя, сигарет и марихуаны, затягивая пространство и вытекая на балкон через распахнутую дверь. Алекс стоит снаружи, облокотившись на перила, с огромным косяком в руке и рассказывает Фрэнку про шикарный прибой, который завтра накроет берег. Джеймс надеется, что успеет сгонять покататься. Он давно не был на Ла Дереча дель Картель. Может, Редж поедет с ним посмотреть? Регулус сидит на барной стойке на кухне вместе с Сириусом, болтают, свесив ноги. Сириус держит в руке бутылочку Корониты, а Редж уже перешел на ром. Они смеются, разговаривают легко, по-своему уютно. Время от времени Сириус мельком касается Регулуса — то сожмет плечо, то постучит пальцами по руке — и Редж всякий раз мельком смотрит на это прикосновение и улыбается себе под нос. От этого Джеймсу хочется чуть ли не прослезиться. Марлин с Доркас на диване. Доркас закинула бедро на ногу Марлин, пока они болтают с Алисой. Доркас размахивает руками, что-то живо объясняя, а Марлин одной рукой держит ее за ногу, а другой перебирает кончики ее косичек. Это его друзья. И сейчас, в этот момент, они все настолько счастливы, что у Джеймса внутри все переполняется какой-то почти детской радостью. Он не может стереть с лица глупую, безудержную улыбку. — Народу поднабралось, — замечает Питер, кивая в сторону, где трое друзей Алекса громко и весело хохочут. — Давненько такого не было. Приятно всех снова собрать. — Ага, — кивает Джеймс. — Я был немного… не в себе. — Работа? Или брат Сириуса? Джеймс смеется. — И то и другое, но Регулус больше, чем работа. Он снова ищет взглядом Регулуса. Тот на мгновение пропадает из поля зрения — мимо проходит Римус, направляясь к Лили. Но когда он уходит с пути, Редж смотрит прямо на Джеймса. Улыбается, чуть поднимает бокал в его сторону и делает глоток. Сириус в ответ закатывает глаза. — Вы все такие влюбленные, что прям стыдно, — фыркает Питер с усмешкой. — Посмотри на Сириуса. — Да пусть, — отвечает Джеймс. — У него такого раньше никогда не было. — Ему бы уже узаконить все, — бурчит Питер, морщась. — Я задолбался объяснять, почему Сириус больше не заходит в Мародеры. Я даже не подозревал, что половина нашей постоянной публики просто надеялась затащить его в постель. Джеймс захлебывается пивом и начинает кашлять, расплевывая капли во все стороны. — Что? Я серьезно! — продолжает Питер. Откашлявшись, Джеймс сипит: — Думаю, Сириус надолго вышел из оборота. — Вот и я им твержу! — Зайдем как-нибудь, — говорит Джеймс. — Может, на следующей неделе. Пропустим пару кружек. Закинем фото в Инстаграм паба — пусть твои завсегдатаи увидят, как Сириус смотрит на Римуса. — Ну, это уже жестоко, — улыбается Питер. — Такое точно разобьет не одно сердце. Они усмехаются, чокаются бутылками. Друзья Алекса шумно кого-то подзадоривают. Джеймс оборачивается — один из них залпом выпивает пинту пива, пока остальные засекают время. Закатив глаза, Джеймс снова поворачивается к Питеру. — Как там Кинг? Все идет по плану? — Прекрасно, — сияет Питер. — Они скоро подтянутся, и мы вместе поедем в Дырявый Котел. Надеюсь, ты не против. Надо было, конечно, сначала спросить, но сам знаешь, как бывает. — Эй, все нормально. С тобой они всегда здесь желанные гости. — Спасибо. Они идут на кухню за пивом, но Джеймс решает, что пора уже переходить к чему-то покрепче. Почти одиннадцать, самое время немного разогреться, прежде чем через час выдвинуться в Котел. Питер отходит в угол к компании Алекса, а Джеймс достает бутылку рома и какой-то микс. Сириус наклоняется к Регулусу, говорит ему что-то, что Джеймс не расслышал, потом спрыгивает со стойки и уходит на балкон покурить. Спустя полминуты к нему присоединяется Римус. Из колонок доносится узнаваемый бит одного из ранних треков J Balvin — звук заполняет комнату, раскачивая воздух. С рюмкой в руке, Джеймс опирается на стойку и оглядывает происходящее. Это его люди. Куда ни глянь — головы двигаются в ритм, кто-то разговаривает, кто-то просто плывет по музыке, но все на одной волне. У Джеймса от этого где-то в груди тепло мурлычет. — Смотришь, как гордый родитель, — замечает Регулус, появляясь рядом. — Так и есть. — А конкретно на что ты уставился? Джеймс обнимает его за талию, мягко притягивая в пространство между собой и стойкой, прижимается к его спине. Склоняется к уху и говорит: — Просто смотри на них. Он не может не двигаться — слегка, в ритм. Услышать Mi Gente и не отреагировать, это было бы преступлением. Но в целом они стоят почти неподвижно, наблюдая за друзьями. Через какое-то время Регулус поворачивает к нему лицо и говорит: — Да. Я понимаю. Круто. Когда песня заканчивается, Джеймс разворачивает Регулуса к себе и наклоняется, едва касаясь губами его губ. — Тебе нравится? — Знаешь… Мне здесь всегда нравится, — отвечает Регулус с искренностью. — Ты умеешь устраивать вечеринки. — Хорошая музыка делает половину работы, — усмехается Джеймс. Он вдыхает, наслаждаясь запахом Регулуса, и, закрыв глаза, проводит носом по линии его скулы. — Джеймс, — выдыхает Регулус, мягко тая в его объятиях. — Если ты и правда хочешь дойти до Котла, то тебе лучше остановиться. Но Джеймс не особенно хочет останавливаться. А зачем? Регулус между его рук, рядом, прямо здесь. И нет на свете места, где бы Джеймс предпочел быть в этот момент. Котел никуда не денется. Он там уже много лет и пробудет еще столько же. А вот Регулус — нет. Джеймс смотрит на это так: пусть уж лучше он украдет вечер для себя. Пятница простит ему один пропуск. Он уже собирается сказать это Регулусу, как вдруг музыка резко меняется. Джеймс поднимает взгляд и видит как Лили возится с колонками. Она ловит его взгляд, и в следующую секунду начинает звучать Don Patricio. Джеймс мог бы поставить ей памятник. — Пойдем, — говорит он, скользя рукой по предплечью Регулуса и переплетая их пальцы. — А что происходит? — Эта песня называется «Считаю веснушки», — говорит Джеймс, ведя Регулуса в самую гущу веселья. — Если пою я, то о твоих. Регулус моргает, и по его лицу разливается смущенный румянец. Джеймс останавливается, разворачивается, кладет руки ему на бедра и притягивает ближе. Покачивая их вдвоем в ритм, он начинает петь ему прямо на ухо, едва касаясь губами уха. — Ненавижу, что не понимаю, что ты поешь, — шепчет Регулус, почти с отчаянием, будто даже сквозь языковой барьер не хочет упустить ни слова. — Это не важно, — быстро отвечает Джеймс, стараясь не пропустить куплет. — Главное чувствовать. — ¡Vamos que nos vamos! — вопит Марлин, вскакивая на диван и размахивая руками, будто дирижирует каким-то абсурдным оркестром. Доркас смотрит на нее снизу вверх, как будто та вся сияет. — ¡Preparados! — Что происходит? — Сейчас будет рэп-куплет, — улыбается Джеймс, подтягивая его ближе к Марлин. — Он не особо романтичный, так что просто поддаемся ритму. Все уже собрались в гостиной, выстроившись в полукруг и выкрикивая слова песни в центр комнаты, будто это какой-то баттл. Джеймс подмигивает Регулусу, разворачивает его и ставит рядом, потом вместе с остальными начинает читать рэп, врываясь в ритм. Комната буквально гудит от энергии. Песня суперпопулярная, местный хит, так что все знают ее наизусть. Даже роли распределены заранее. — ¿Y cuando salió del agua?! — вопит Сириус, вскидывая руки. — ¡Ay papá! — в ответ хором орет вся компания. Регулус хохочет. Римус что-то снимает на телефон. Лили появляется рядом с Джеймсом, выжидая свою реплику. — ¡Todos super cantosos en plan a ver que surge, ahí, y nos suelta! — кричит Марлин, указывая на Лили. — ¡No, sobran! ¡Si yo vine con Uje! — вопит Лили в ответ. Толпа взрывается в восторге — снова пошел припев. Джеймс хватает Регулуса и возвращает его в танец. Кто-то свистит, кто-то подбадривает, но им двоим плевать. Они смотрят друг на друга, двигаются в одном ритме, держатся так, словно забыли, где находятся. — Скажи, что ты мне пел, — просит Регулус, обвивая руками шею Джеймса. — Я хочу понять. Хочу услышать это от тебя. — Если примерно… — Джеймс придвигается ближе, его голос понижается: — «Идем, поиграй со мной немного. Может, я и делаю вид, что равнодушен, но ты же знаешь, что я без ума от тебя». Регулус расплывается в улыбке, сжимает пальцы на его плечах. Джеймс продолжает, все ближе, все тише: — «И если ты тоже чуть с приветом, так даже лучше, ты же мой сорт безумия. Я вижу тебя настоящего. Малыш…» — Джеймс подмигивает, — «…ты сводишь меня с ума. В последнее время я только и делаю, что считаю твои веснушки». — Черт… — выдыхает Регулус. А потом он бросается на Джеймса и целует его так, будто хочет войти в него целиком, раствориться, исчезнуть в этом моменте. Джеймс не просто не против — он с ним, целиком и полностью. #### От лица Сириуса Если бы кто-то когда-нибудь сказал Сириусу, что однажды он будет напиваться с друзьями, пока его младший брат сливается в поцелуе с Джеймсом через всю комнату, а в это время зубы Римуса будут прижаты к его шее, он бы посоветовал этому человеку срочно обратиться за медицинской помощью. И все же. Вот он — именно в этом моменте. Честно говоря, Сириус бы с удовольствием обошелся без мелькающих языков и страстных переглядок между Джеймсом и Регулусом, но если не считать этого, то вечер выдался просто отличный. Настоящая пятница, какая должна быть. — Ты немного отвлечен, — бормочет Римус у него под кожей. — И мне это не нравится. — Прости, — Сириус разворачивается к нему. — Накрыло. Римус слегка отстраняется, вглядывается в него с любопытством: — Поделишься, чем именно? Сириус жестом указывает на комнату и улыбается: — Просто… Смотри, как здесь все. Все такие счастливые. Я счастлив. Реджи счастлив. Черт, Реджи вообще здесь. Думаю, я до сих пор не привык к этому. Римус целует его в висок, разворачивает лицом к себе и прижимает к груди. — Это было необычайно мило. Ладно, засчитывается. — Иногда мне хочется… ну, знаешь, просто остановить момент, — тихо говорит Сириус. — Словно запечатать его в бутылку, чтобы потом открыть, когда снова станет по-настоящему хреново. Через всю комнату от них Доркас, Алиса, Лили и Марлин играют в какую-то алкогольную игру — очень весело, очень громко и почти без самого алкоголя. Сириус почти уверен, что это извращенная версия "Я никогда не...". — Вот почему я люблю фотографии, — говорит Римус. — Они умеют останавливать время. — Да, но… на фото не почувствуешь вкус момента, понимаешь? — отвечает Сириус. — Снимок не передаст музыку, жар от слишком большого количества людей, запах дыма, пролитого пива... У него щипет в глазах, и он быстро начинает моргать, отчаянно ища взглядом что-то, на чем можно зацепиться, лишь бы не расплакаться, как дурак. Черт, как же тяжело. Как Джеймс вообще справлялся с этим раньше, и не один раз? К счастью, Римус ничего не говорит. Он просто кладет подбородок Сириусу на макушку — да, он достаточно высокий, чтобы делать это без особых усилий — и Сириус наблюдает за своими друзьями. Музыка на мгновение замирает, и Сириус успевает услышать конец фразы Лили — они с Римусом видят, как Доркас и Марлин захихикали и сделали по глотку. Сириуса неожиданно разбирает любопытство, но подойти и спросить он не успевает, потому что Римус снова склоняет голову и спрашивает: — Все в порядке? — Да. А что? — Просто прозвучало… слишком грустно, — говорит Римус и легким движением носа касается его щеки. — Ты уверен, что все хорошо? — Пф, — отмахивается Сириус, стараясь скрыть, как сдался на секунду. — Просто пьян. Он залпом допивает остатки в стакане, чтобы подкрепить слова, и выскальзывает из объятий Римуса, направляясь на кухню поставить посуду. Полночь. Самое время собирать всех и двигаться в сторону Котла. И это совсем не попытка отвлечься от мыслей о том, что все имеет конец. Нет. Именно это он себе и твердит. **** Сегодня вечером на смене Мэри, так что первое, что делает Сириус, оказавшись в Дырявом Котле, — тащит к бару Джеймса, Регулуса и Римуса. К ним присоединяются Марлин и Доркас, и Сириуса приятно радует, что между девушками нет и намека на неловкость. Джеймс предлагает взять Fireball, но все категорически отказываются и дружно переходят на текилу. Музыка гремит так, что отдается в ребрах, и Сириус, стуча рюмкой о барную стойку, опрокидывает шот. Римус — приобщенный к этой традиции Регулусом — подмигивает ему, прежде чем вонзиться зубами в дольку лимона. Тепло приятно разливается внутри Сириуса при одной только мысли о том, какие чудесные вещи его сегодня ждут с Римусом. — Arehucas? — спрашивает Мэри, потрясая бутылкой. Сириус кивает. Пока она разливает ром, у него в голове на секунду всплывает воспоминание о том вечере, когда он затащил Римуса в кладовку и они трахались у стены, как озабоченные подростки. Agiles como chicos de barrio abriendo portales de un calenton. — Танцевать! — орет Джеймс сквозь музыку. — Офигенный трек! — Тебя послушать, так каждый трек офигенный, — замечает Римус. Регулус пожимает плечами, как бы говоря: «Ну, он не ошибается», и идет следом за Джеймсом на танцпол. Сириус тянет Римуса за запястье, но тот качает головой: — Я подержу твой стакан, если хочешь. Но я не танцую. Сириус с грустью надувает губы, но Римус не сдается. Он наклоняется, целует его в губы и жестом подсказывает: «Иди, я здесь». — Однажды ты со мной станцуешь, — шепчет Сириус, выкрадывая еще один поцелуй. — Ты не сможешь отказываться вечно. Я буду звать тебя снова и снова. Ты будешь седой и в морщинах, а я все равно буду тянуть тебя на танцпол. Взгляд, которым на него смотрит Римус, тяжелый, почти пронзительный, но Сириус уже ускакал к Джеймсу и не замечает этого. Он находит Джеймса и Регулуса, а с ними и Лили. Откинув голову назад, Сириус хватает Лили за бедра, и они начинают танцевать вместе. Песня заканчивается, сменяясь новой, и Сириус, словно одержимый, воет в потолок, в нем бурлит чистый восторг. Регулус выглядит немного потерянным, когда весь клуб вдруг начинает во всю глотку орать слова припева. Смеясь, Сириус хватает брата за руку, обнимает его за плечи: — ¡Pero él la dejó en buzón, será porque con otra está! — Я вообще не понимаю, о чем это, — говорит Регулус, но все равно раскачивается в такт и не отстраняется от объятий брата. — Ники тебе все объяснит. Просто слушай. — Это Ники Минаж? — спрашивает Регулус, наклоняя голову, чтобы лучше расслышать. — Ого. И правда она. Сириус сияет, глядя, как Регулус втягивается в ритм. А потом снова начинается припев, Джеймс и Лили уже танцуют рядом, его младший брат у него под рукой, Римус наблюдает за ним с тем самым жарким взглядом, и Сириусу кажется, что если он умрет прямо сейчас, то умрет абсолютно счастливым. Да, он немного пьян, не спорит. Но он и знает, что такие моменты ускользают. Поэтому он поворачивается к Регулусу и говорит: — Я так, блин, рад, что ты здесь. Я тебя люблю. Регулус улыбается, открывает рот, но вместо чего-то теплого и трогательного из него вылетает: — Да ты, блядь, издеваешься. Настроение меняется так резко, что у Сириуса в голове чуть не закружилось. И он уже догадывается, в чем дело, еще до того, как оборачивается. Барти здесь. И он с Эваном, язык которого прямо сейчас в его ухе. — Черт, — выдыхает Сириус. — Ты в порядке? Регулус не может оторвать взгляд, чего Барти, собственно, и добивался. Все до тошноты очевидно. И Сириус не позволит этому ублюдку с кожей, исписанной больше, чем лист экзамена, снова так подавить его брата. Он резко разворачивается, хватается за руку Джеймса. Лили поднимает глаза, сбитая с толку — они с Джеймсом были слишком увлечены танцем, чтобы заметить. — Потанцуй с ним, — говорит Сириус, вторгаясь в личное пространство друга. — И сделай вид, что хочешь меня разозлить. Чем отвратительнее, тем лучше. Я разрешаю. — Что? — моргает Джеймс. Его взгляд пересекает голову Сириуса, и он тут же напрягается, как струна. — Я думал, он уже отстал. — Ага, нет, — шипит Сириус. — Так что давай, напомни Регулусу, почему нам плевать на то, что Эван облизывает Барти. — Это низко, — рычит Джеймс. — Барти прекрасно знает, насколько Регулус уязвим к таким штукам. Сириус не успевает ответить, потому что Джеймс уже идет к Регулусу, который до сих пор стоит, как прибитый, и смотрит, как Барти и Эван целуются на показ. Боги реггетона явно с ними, потому что в тот момент, как рука Джеймса ложится Регулусу на талию, из колонок начинает орать Daddy Yankee. — Рыжая, — зовет Сириус, притягивая Лили ближе. — Иди сюда. Мне нужен повод понаблюдать. — А за чем мы наблюдаем? — спрашивает Лили, подстраиваясь под его движения. — За тем, как Джеймс сейчас заставит Барти пожалеть, что он вообще сюда пришел. #### От лица Барти Барти и представить себе не мог, что мужчина может так двигаться. Это было… непристойно. По-настоящему. То, как двигались бедра Джеймса — будто музыка и плоть слились в одно целое. Барти мысленно уже изобрел миллион способов убить его и выйти сухим из воды. Он ненавидел Джеймса Поттера с той самой яростью, с которой начинаются войны. Или заканчиваются. И все же прямо сейчас он жаждет его, откровенно, почти болезненно. К счастью, Эван прижат к нему всем телом, прикусывает кожу на шее, и Барти может притворяться, что стояк у него из-за этого, а не из-за того, как Джеймс проводит ладонями по бокам Регулуса, двигаясь так, будто у его тела нет границ. Пальцы Барти вцепились в талию Эвана, ногти впиваются в кожу, но он продолжает целовать его шею, не подозревая, что внимание Барти полностью приковано к другой стороне танцпола. Музыка нарастает, и Джеймс явно знает ее наизусть — он предугадывает каждый спад и подъем, будто сам сочинял бит. Барти наблюдает, как он опускается вместе с Регулусом, их ноги переплетаются, тела синхронны до абсурда. Они почти касаются пола, и когда у Барти начинают ныть колени только от одного взгляда, Регулус тянется к Джеймсу и целует его. Они поднимаются медленно, все еще сплетенные. Пирсинг поблескивает в свете, перекочевывая изо рта Регулуса в рот Джеймса. И это — как щелчок резинки. Барти весь вечер держал себя в натяжении, и теперь этот резкий удар летит прямо в грудь, точно в то самое место, где когда-то остался ожог от сигареты. Мир на мгновение вспыхивает белым. А потом — все красное. Когда он вновь приходит в себя, его рука уже сжимает ворот рубашки Джеймса, а мир переливается алыми всполохами. — Ты, блядь, с ума сошел?! — орет Регулус, но Барти его не слышит. Он не в теле. Он над ним. Где-то сверху. В голове гудит, в глазах вспышки. Он выбрасывает руку вперед. Джеймс уворачивается, сам отвечает ударом. Барти ловит кулак, сжимает. — Хватит! — раздается голос. Чьи-то сильные руки хватают Барти сзади, поднимают над землей. Он рычит, вырывается, бьет воздух руками и ногами, как дикое животное. Удерживают мертвой хваткой, но Барти знает трюки. Каблук попадает в колено — кто-то кричит от боли — и Барти валится вниз, ударяясь о землю. — Мудак! — Сириус, черт, ты в порядке?! Барти не обращает внимания. Он оглядывается, ищет взглядом Джеймса. Неужели он настолько труслив, что… ага. Вот он. Рычание. И Барти бросается. Буквально врезается в Джеймса всем телом, сбивая его с ног. Они падают, перекатываются по асфальту, сцепившись. Кулаки Барти живут своей жизнью, летят, попадают или промахиваются, только чтобы взвиться снова. Он уже не замечает, отвечает ли Джеймс, чувствует ли боль. Ему все равно. Он ничего не чувствует. Только ярость. И отчаяние. Кто-то кричит. Руки тянутся к нему, пытаются утащить, но Барти сбрасывает их, как насекомых. Он силен. Он опасен. Он вырос на улицах, учился драться с настоящими ублюдками. В тюремном бунте он был бы королем. Эти мягкотелые пляжные мальчики ему не ровня. — Барти, остановись! — Регулус бросается ему на спину, вцепляется руками и ногами, как коала. — Прекрати! Не бей его! Пожалуйста! — Я, блядь, убью его, — говорит Барти. Голос его спокоен и отстранен до такой степени, что Регулус чувствует, как по его венам начинает бегать паника. Это тот голос. Голос «неудачной сделки». Голос «я провалился в яму и не знаю, как выбраться». Для Джеймса это — очень плохие новости. — Ты не можешь, — отчаянно шепчет Регулус. Что-то влажное падает Барти на спину. Кажется, слеза. — Барти, ты не можешь его убить. Не делай ему больно. Пожалуйста. Ради меня. Прошу. Остановись. Отпусти его. — Слезь с меня! — рявкает Барти и резко дергается. Регулус падает на землю, вскрикивает от боли. Барти оборачивается, Редж сидит рядом, прижимая к себе руку, растирает запястье, которое ударилось о камни. Джеймс не упускает шанс. Он перехватывает Барти ногами, перекручивается и оказывается сверху. Но он не разбивает лицо Барти в кашу, как сделал бы сам Барти, если бы оказался в этой позиции. Нет. Он смотрит на Регулуса. И ждет. — Не надо, — тихо говорит Регулус. — Хватит. Перестаньте драться. Прошу вас. И Джеймс кивает. Несмотря на то, что кровь струится из рассеченной брови, а второй глаз начинает заплывать. Барти не может это принять. Не может выдержать. Когда Джеймс пытается подняться, Барти сбивает его с ног. Тот снова падает, и Барти вновь оказывается сверху, кулаки летят в лицо. Джеймс закрывается руками, хрипит от ударов. Кто-то снова кричит. Чьи-то руки хватают Барти за плечо, он выворачивает запястье с таким треском, что становится дурно. Рука отпускает, и Барти снова на Джеймсе. Без жалости. Без пауз. — Сдохни уже, сука, — рычит Барти. Он не человек. Он зверь. Этот человек — причина, по которой Регулус до сих пор к нему не вернулся. Этот человек отнял у него Регулуса. Это больно. Это жжет. Это разрывает его изнутри, оставляя лишь ту самую ярость, с которой он рос на улицах. Джеймс забрал у него единственное, что было настоящим. Он трогал Реджа. Целовал его. Владел им так, как Барти должен был владеть. И никто другой. Регулус его. А Джеймс посмел его забрать. Он должен за это умереть. — Барти! — кричит Регулус, бросаясь на него снова, пытаясь остановить. Но Барти слишком зол. Он не может остановиться, не может свернуть. Его кулак по инерции попадает Регулусу в лицо. Хруст. Регулус отшатывается в сторону, ладонь на носу. А Джеймс — даже сейчас, под градом ударов — смотрит на него. Он опускает руки, открывает лицо, чтобы проверить, в порядке ли Регулус. Сука. Руки Барти смыкаются у Джеймса на горле. Он сдавливает. Чувствует, как трахея прогибается под ладонями. Джеймс бьется под ним, дергается. Барти не отпускает. Не ослабевает хватку. — Отпусти его! — кто-то резко дергает Барти назад, заламывая руки, выводя их за спину. Больно. Но он не сдается. Барти рычит, запрокидывает голову назад, и сталкивается с чьим-то лицом. Кто-то вскрикивает от боли и отпускает его. Руки Барти снова на горле Джеймса. — Он зверь. Он реально его убьет! Сделайте хоть что-то! Крики. Кто-то плачет. Барти все равно. Он не хочет его убить… правда? Может быть. А может, и нет. Он не знает. Знает только одно, если он наваляет Джеймсу достаточно сильно, может, тот наконец-то отстанет от Регулуса. Больше у Барти нет идей. Поэтому он продолжает душить. Джеймс царапается, пинается, но вырваться не может. И тут что-то сжимает его собственное горло. Воздух вырывается из легких, перед глазами все плывет. Чья-то рука переплетается с его волосами, оттягивая назад, открывая шею. Барти зажат в удушающем захвате, локоть вжимается в шею, почти ломая ее. — Отпусти его. Барти улыбается, обнажая зубы. Во рту кровь. — Ссыкло. Ты мне ничего не сделаешь. Римус даже бровью не ведет. Усиливает хватку, дергает его назад так резко, что мир на мгновение становится черно-белым. — Ты убиваешь его. — Да я слегка его ранил. — Его, и моего парня, и моего лучшего друга, всех в одной драке. Ты меня серьезно выбесил. Не говори мне, на что я способен, а на что — нет. — Ну давай, — усмехается Барти, облизывая губы. — Мне даже, может, понравится. — Ты ничего обо мне не знаешь, Барти Крауч, — рычит Римус, тихо и глухо, словно раскат грома. — Не думай, будто ты один тут знаком с насилием. Что-то в его тоне заставляет Барти замереть. Ладно. Хорошо. Инстинкт самосохранения у него еще работает. Он откидывается назад, разжимает пальцы на горле Джеймса. Пора признать, что он проиграл. С самого начала он был в меньшинстве. Сириус, с рассеченной бровью и окровавленной щекой, утаскивает Джеймса в сторону, помогает ему встать. Тот кашляет, массирует шею, лицо его исказила боль. И Барти… чувствует от этого удовлетворение. Злое, мелочное, но настоящее. Римус поднимает Барти, все еще держа за горло. Больно так, что в глазах темнеет. Барти встает на ноги и сплевывает кровь прямо к ногам Римуса. — Сделаешь мне одолжение. Давай. Ломай мне шею. — Барти, — хрипло зовет Регулус. Глаза у него полные боли. Из носа тонкой струйкой капает кровь. — Черт, — Барти бледнеет. — Это я?.. Это я тебя ударил? Я… Я, блядь, не хотел, Редж. Прости. Я… Он делает шаг к нему. Римус держит крепко, не пускает. Барти закашливается. Регулус смотрит на его шею, на руку, которая все еще сжимает горло. — Римус, хватит. Все нормально. — Это не нормально! — сипит Джеймс. Голос едва слышен, почти нет звука. Барти это радует. — Он ударил тебя. — Джеймс, прошу, — Регулус качает головой. Смотрит на Римуса. — Отпусти его. Римус разжимает руку. Барти оборачивается к Регулусу. Руки дрожат. — Я бы умер за тебя, Редж. Я бы убил за тебя. Почему этого мало? Почему меня не достаточно?.. Он делает шаг. Пошатывается. И только сейчас понимает, что ноги не держат. Все кружится. Боль расцветает внутри, везде, сразу, как будто тело решило дать обратную связь за все сразу. Черт. Джеймс, оказывается, не просто бил его. Он избил его. По-настоящему. До дрожи в костях. — Барти… — тихо говорит Регулус, поднимая руки, чтобы его удержать. Барти не стыдно, он прижимается к нему, впитывая его тепло, вдыхая знакомый запах. Он родной. Он дом. Барти зарывается лицом в плечо Регулуса и позволяет беззвучному, сухому рыданию разорвать его изнутри, прежде чем поднимает голову. — Я не могу тебя потерять, Редж, — шепчет он. Отчаянно, надрывно. Без маски. Без защиты. Барти нуждается в Регулусе сильнее, чем в воздухе. Он прошел бы босиком по раскаленным углям, если бы это что-то значило. Его пальцы цепляются за рубашку Регулуса, дрожащие, в крови, в синяках. — Я знаю, что… я не… Я исправлюсь. Только не бросай меня. Не сейчас. Я правда стану лучше. Я буду стараться. Клянусь. Регулус, пожалуйста, ты все, что у меня есть. Я не знаю, как жить без тебя. Глаза Регулуса блестят от слез, которые он сдерживает. Он шумно сглатывает и глухо говорит: — Барти, это… это нездорово. Ты не можешь… Я не стою всего этого. — Стоишь, — говорит Барти, будто тонет. Рассыпается прямо на тротуаре. Каждая секунда, которую Регулус молчит, разъедает его изнутри, как вода точит камень. Скоро от него не останется ничего. — Ты стоишь этого, Редж. Ты, это все. Прошу, не делай этого. Я не могу… Я умоляю. Я люблю тебя. Он обнимает Регулуса, и… о. О. Надежда вспыхивает где-то между лопаток, потому что Регулус не отстраняется. Он обнимает в ответ. В этот миг Барти существует только там, где к нему прикасается Регулус. — Я так сильно тебя люблю, Редж… Мое сердце до сих пор поет, когда ты рядом. — Барти, не надо, — шепчет Регулус, крепче его обнимая. Барти мечтает разрезать их груди, чтобы ребра переплелись. Чтобы кровь одного лилась в кровь другого. Чтобы их органы спутались, чтобы кости вросли друг в друга. Тогда Регулус не смог бы уйти. Барти прожил бы остаток жизни, пульсируя в его венах. — Но я люблю тебя, — почти неслышно говорит он, касаясь губами его шеи. — Люблю, Редж. Я не знаю, как остановиться. Думаю, не смогу. Не проси меня об этом. Прошу. Вернись ко мне. — Прости, Барти. Я просто… я… — Не говори. Ты любишь меня. Ты любишь меня. Пожалуйста, Редж… Пальцы Регулуса сжимаются в ткани его футболки. И Барти замирает — вот он, момент. Сейчас Регулус вспомнит, что они созданы друг для друга. Но тот выдыхает, закрывает глаза и шепчет: — Я не могу, Барти. Я не могу… потому что я люблю его. Прости. Я люблю его. Барти больше не слышит музыку. — Нет… — выдыхает он, качая головой. — Нет. — Я не хотел, чтобы все закончилось так. Но мы… Мы уже достаточно друг другу причинили боли. — Никогда, — яростно отвечает Барти, отшатываясь. — Ты кровь в моих жилах и воздух в моих легких, Редж. Этого никогда не будет достаточно. Пока я не стану пылью в безымянной могиле. Я никогда не перестану тебя любить. И ты вспомнишь об этом, когда лето закончится, когда тебе станет холодно и одиноко и тошно. Музыка вернется. И ты вернешься ко мне. — Барти… — глаза Регулуса расширяются, в них страх. Но Барти больше не может на него смотреть. Он поворачивается, и бежит. #### От лица Регулуса Кто-то должен проследить, чтобы он не навредил себе… или, что хуже, другим, думает Регулус. Но он не уверен, что может пойти за Барти. Не знает, как поступить правильно. Нос пульсирует от боли, думать тяжело. Он сглатывает, осторожно касается переносицы пальцами, проверяет, сломано ли или просто сильно ушиблено. Сириус сидит на асфальте, держится за колено, которое пнул Барти, и морщится от боли. Рядом с ним на корточках Джеймс, прижимает лед к лицу. Его рубашка разорвана и испачкана кровью, но он в сознании и что-то вполголоса говорит Сириусу. Лили о чем-то быстро переговаривается с охраной вместе с Мэри, которая держит ее за руки и уверяет окружающих, что все в порядке. Марлин и Доркас стоят рядом с Римусом, тот бледен как простыня и выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. И это после того, как он собственноручно держал Барти Крауча за горло. Впечатление… почти парадоксальное. Регулус не знает, что делать. Поэтому не делает ничего. Он просто стоит и смотрит на последствия драки, начатой из-за него. И думает, почему-то, о том, что, наверное, так же чувствовала себя Елена, глядя на падение Трои. Паника захлестывает. А если Джеймс думает, что во всем виноват он? И как бы Регулус ни хотел иначе, он не сможет его винить. Не после того, как ради него Джеймс чуть не погиб под кулаками Барти. Черт. Регулус не хотел этого. Он не начал драку. Он изо всех сил пытался остановить ее. Это ведь хоть что-то значит… правда? Войны начинают мужчины, но Троя винит Елену. Он не может дышать. Проводит руками по волосам, ладони мокрые от пота. Ему тесно в собственной коже. Он весь звенит, как перетянутая струна, которую только что дернули. И вдруг Джеймс выпрямляется, поворачивается к нему. Идет прямо к нему. Он… улыбается. Совсем не как человек, которого только что избили. Джеймс светится. Что… — Привет, — говорит он и мягко тянет Регулуса за собой, подальше от суматохи. — Привет… — нерешительно отвечает Редж. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Правда, хорошо. Слушай, я… я должен спросить. Мне нужно знать. Он моргает, и взгляд его скользит по лицу Регулуса, цепляется за синяк, проступающий на переносице, за засохшую кровь под носом. Джеймс смотрит с виноватым выражением. — С твоим носом… ты в порядке? Черт, ты же в крови. Может, к врачу? Регулус в полном замешательстве. Он не понимает, к чему все это. Кроме разве что удара в лицо. — Что? Я… Прости, что он тебя ударил. Со мной все нормально. Нос цел. Не сломан, просто сильно ушиб. А ты? Ты ведь в ужасном состоянии. Прости, Джеймс, я не хотел, чтобы все так… — Мне все равно, — перебивает Джеймс поспешно. Его ладонь ложится на щеку Регулуса. — Ты это всерьез сказал? То, что ты сказал Барти? — Что?.. — Я слышал тебя. У Регулуса все внутри сжимается. Нет. Этого не может быть. Он ведь шептал. Это было… он же говорил это почти неслышно. Как он мог услышать? Сглотнув, Регулус осторожно проводит пальцами по местам, где у Джеймса ссадины и синяки. — Я… Джеймс, ты же весь в крови, и куда сильнее, чем я, — начинает он. — Ты уверен, что с ребрами все в порядке? С горлом? У тебя голос хрипит. Мне кажется, тебе вообще не стоит сейчас говорить. Он… это было ужасно. Может, нам стоит… — Редж, — мягко перебивает Джеймс и поднимает обе окровавленные ладони, обхватывая его лицо. — Ты… ты это всерьез сказал? — Я не могу, — отвечает Регулус, сбитый с толку, будто попал в вихрь. Все происходит слишком быстро, слишком остро. Он до сих пор не уверен, что Барти не натворит чего-то страшного и… — Джеймс, мне нужно его догнать. — Нет. — Он может… Джеймс, — умоляет Регулус, ненавидя, как это выглядит со стороны. — Я не доверяю ему. Я боюсь, что он может причинить себе вред. — Барти не похож на того, кто готов покончить с собой, — твердо говорит Джеймс, нахмурившись. — Нет, но это не значит, что он не сделает какую-нибудь глупость и не окажется в больнице… или хуже, — шепчет Регулус. — Пожалуйста, я… — Я не могу отпустить тебя с ним, Редж, — тихо говорит Джеймс. — Он опасен. — Не для меня. Джеймс зажмуривается, а потом морщится от боли в опухшем глазу. — Понятно. Регулус сглатывает. Руки дрожат. Он бережно берет лицо Джеймса в ладони, встает на носки, чтобы быть ближе. — Эй… нет. Не так. Я должен пойти за ним, но только потому, что не смогу с этим жить, если он окажется в реанимации. Только поэтому. Я просто должен убедиться, что он никому не навредит. Ни себе, ни другим. — Ты вернешься? — тихо спрашивает Джеймс. И Регулус понимает, что если не найдет в себе храбрости сейчас, то никогда. Его лицо горит. Джеймс в крови. Они избиты, измотаны. На улице темно. Ночь умирает, а его руки все еще на Джеймсе. Он опускает их с его щек и кладет на грудь туда, где под пальцами ощутимо бьется сердце. Он глубоко вдыхает, смотрит ему в глаза. — Я это сказал не просто так. Я это имел в виду. — Правда?.. — Джеймс широко раскрывает глаза, губы приоткрыты. Это, без сомнения, самый смелый и безрассудный поступок, который Регулус когда-либо совершал. Но он выпрямляет спину, поднимает подбородок, смотрит прямо в глаза и кивает. Такой простой жест — и в нем все: самая драгоценная истина, которую он может отдать. — Я тебя люблю, — говорит Регулус, горло перехватывает. — Люблю тебя, Джеймс. Я не знаю, что это значит и что теперь будет, но… это так. И все равно… я должен пойти за ним. Пожалуйста. И Джеймс — чудесный, уверенный, добрый Джеймс Поттер — проводит большим пальцем по его щеке и говорит: — Иди. Убедись, что с ним все в порядке. А потом вернись ко мне и скажи это еще раз. Чтобы я смог ответить тебе тем же. Регулус уже бежит, пока за его спиной, где-то рядом с Джеймсом, Сириус не начал кричать от растерянности. **** — Что ты здесь делаешь? — сломанный голос Барти останавливает Регулуса как по команде. Он прижимается к стене, скользит в тень ближайшего дверного проема и затаивается. Прячется так, чтобы остаться незамеченным и все услышать. Эван чуть дальше по улице, он тащит Барти из какого-то отвратительного бара, от одного вида которого мутит. Барти едва держится на ногах, один глаз заплывший, пирсинг из брови исчез, из разорванной кожи течет кровь. У входа толпятся несколько мужчин, смотрят на них с подозрением, пока Эван уводит Барти прочь. Они идут в сторону, где прячется Регулус, поэтому он замирает, вжимается в угол между стеной и дверью. — Господи, Барти, — раздраженно бормочет Эван. — Ты мог серьезно пострадать. — В этом и был смысл, — хрипло отвечает Барти. Они опускаются на ступеньку у тротуара. Эван громко вздыхает, находит в кармане салфетку и прижимает ее к губе Барти, из которой с самого удара Джеймса не перестает сочиться кровь. — Дерясь с первыми попавшимися, ты его не вернешь, — пожимает плечами Эван. — Но в какой-то момент физическая боль перебьет ту, другую, — тихо бурчит Барти, отворачивая лицо. Регулус замечает, как во взгляде Эвана на миг вспыхивает боль. Худший способ любить, это смотреть, как человек, которого ты любишь, любит не тебя. — Даже не знаю, кто из нас жалок больше, — усмехается Эван с кривой усмешкой. — Ты, который гонится за тем, кто явно любит другого, или я, который все еще надеется, что ты откроешь глаза. — Почему ты здесь, Эван? — повторяет Барти, снова глядя на него. — Я… я ведь никогда не был с тобой ласков. И не собираюсь начинать. Я мудак. И не думаю, что хочу быть кем-то другим. — А может, мне и не нужно ласково, — хмыкает Эван, приподнимая бровь. — Может, я считаю, что доброта переоценена. Может, во мне ее достаточно для нас обоих. А может, ты просто не знаешь меня настолько, чтобы говорить, чего я хочу. — Да знаю я, что ты хочешь, — фыркает Барти. — Ты сам меня умолял. — И кто из нас потом приполз обратно в постель и просил еще? — парирует Эван самодовольно. — Ты был такой красивый, когда давился моим членом. Барти усмехается, и тут же морщится от боли. Регулус затаил дыхание. Он не может выдать себя. Слишком уж ему нужно это слышать. Он и раньше подозревал, что между ними что-то было — черт, он собственными глазами видел, как они целовались на танцполе — но услышать это… совсем другое. Он ведь знает, как Барти выглядит, когда сосет. И его злит, что теперь Эван тоже знает. Это лицемерно, Регулус понимает это. Но ничего не может с собой поделать. Какая-то часть его будет всегда болезненно воспринимать то, что Барти пошел дальше. Без него. Эван тяжело вздыхает и проводит рукой по волосам Барти — той самой рукой, что не держит салфетку у губ. — Я увольняюсь, — почти шепчет он. — В понедельник, как вернемся в Лондон, подам заявление. Я не могу больше на тебя работать. — Я никому не скажу, что мы трахались, — бросает Барти, криво усмехаясь. Регулус ненавидит, что эти слова вообще его задевают. Ненавидит, что даже сейчас ему хочется быть тем самым, единственным, кого Барти когда-либо хотел. Это эгоистично. Это нездорово. Но Регулус никогда и не притворялся образцом эмоциональной зрелости. — Дело не в этом, — усмехается Эван. — Ну же, Барти. Я был влюблен в тебя с первого дня в студии. Ты думаешь, я просто так терпел все твое дерьмо? Я просто… — Ты с ума сошел, — отрезает Барти, потрясенно глядя на него. — Кто бы говорил. — Это… черт, Эван, — Барти резко обрывает себя. — Ты не можешь так ко мне относиться. Мы даже… Я даже не знал, как тебя зовут. — Тебе не нужно было знать мое имя, чтобы помочь мне с дизайнами. Тебе не нужно было знать мое имя, чтобы оставаться после смены и сидеть со мной часами, пока я не добьюсь нужного результата. Тебе не нужно было знать мое имя, чтобы научить меня делать градиентную тень, которую я не мог понять, — отвечает Эван спокойно, как человек, который слишком долго держал все это при себе. Регулусу это кажется… трогательным. Он никогда не видел, как Барти работает. Никогда не задумывался, что тот может быть для кого-то наставником. И вдруг — мысль: может, они с Барти не сложились, потому что даже не пытались посмотреть на мир глазами друг друга. — Я… — Барти, впервые за долгое время, теряется. — Ты меня… правда? — Да. Ты интересный. Ты не такой, как все. — Но я же угрожал тебя избить. — Это было чертовски сексуально. — Я испортил тебе отпуск. — Только потому, что я сам это допустил. Ты сумасшедший, Барти. Но я тоже не промах. Если бы не хотел, то не пошел бы за тобой, — говорит Эван спокойно. — Как будто ты мог меня остановить. Я же грозился тебя уволить. — Я не держусь за эту работу. Если бы захотел, ушел бы. И от тебя избавился, — мягко отвечает Эван. Барти разворачивается к нему всем телом. Он впитывает каждое слово. — Ты сломлен, — продолжает Эван. — Но это меня не пугает. Ты меня не пугаешь. — Почему? Как? Почему нет? — выдыхает Барти. — Потому что, как мне кажется, в глубине души ты просто хочешь, чтобы тебя любили. Без условий. Всей душой. А вся твоя злость, это просто боль, которую некому залечить. — Ты что, психолог? — усмехается Барти, но голос у него вязкий, натужный, как у человека на грани слез. Регулус сглатывает. Его собственные щеки мокрые. Эван не так уж далек от истины. Барти всего лишь потерявшийся мальчишка. И он был первым, кто показал ему настоящую нежность. Прикосновение не ради секса, а просто так. Возможно, Барти цепляется за него, потому что боится остаться один. Не знает, что будет, когда отпустит. За каждым потерянным мальчиком всегда стоит Венди. — У меня сестра психолог, — отвечает Эван. — Что-то подслушал, что-то уловил. Я не эксперт, просто умею наблюдать. — Ну да, — усмехается Барти. — Наблюдать, как я выставляю себя идиотом из-за Реджа, не слишком сложно. Эван ничего не отвечает. Барти цокает языком. — Я думал, вот оно. Мы, это оно. Я люблю его с тех пор, как мы были почти детьми. Мне было… двадцать? Двадцать один? Черт, лучше бы мы никогда не взрослели. — Ты не можешь удерживать его только потому, что тебе этого хочется, — мягко говорит Эван. — Так это не работает. Тебе нужно отпустить его. — Я не могу. Он мне нужен. А как же мои крылья? И тут до Регулуса доходит: Барти не думает о том, чего хочет он. Или, не дай бог, что ему нужно. Он снова действует из эгоизма. Смотрит только на себя. Не задумывается, как это отразится на Регулусе. А ведь Регулус уже сделал выбор. Он любит Джеймса. Но, черт, от осознания того, насколько они с Барти разные, внутри все равно саднит. Джеймс самый бескорыстный человек, которого он когда-либо знал. Он не сжимает Регулуса в кулак, не ограничивает его. С Джеймсом Регулус свободен. Он позволил ему побежать за бывшим, просто потому что Регулус попросил. Без условий. Без упреков. Без угроз. А Барти… Барти отрезал бы ему крылья, лишь бы он не смог улететь. Если Регулус захочет — Джеймс откроет окно и впустит ветер. И дождь, и ночь, и бурю — все, что пожелает его любимый. — Ты ранишь теперь только себя, — говорит Эван Барти. Не жестко, нет. Просто спокойно, честно. — Регулус ушел вперед, Барти. Он не вернется. Барти запрокидывает голову к ночному небу, шепчет в пустоту: — Как, черт возьми, это произошло? Когда он перестал чувствовать? Как он мог? Я так его люблю, Эван. Как можно просто… не любить в ответ? — Что ты имеешь в виду? — Во мне так много любви к нему, что это сводит с ума. Она распирает меня изнутри, я буквально чувствую, как она вырывается через кожу… И как он может этого не хотеть? Как можно отвергнуть то, чего так много? Регулус кусает губу, чтобы не издать ни звука. Его сердце разрывается, несмотря ни на что, ему больно за Барти. Он — его первая любовь. Первый поцелуй. Первый опыт быть с кем-то по-настоящему. Барти не должен страдать. Регулусу хочется защитить его, спрятать, сделать так, чтобы эта боль прошла мимо. Но он не может притвориться, что все еще любит, лишь бы Барти не страдал. Пауза. И потом: — Он правда не вернется, да? Это конец. — Похоже на то, — спокойно отвечает Эван. И Регулус, зная Барти, понимает, что он благодарен, что Эван не стал лгать, не стал уговаривать или утешать фальшиво. — Это должно было быть навсегда… Эван вздыхает, берет Барти за подбородок, поворачивает к себе лицо. Регулус, наблюдая из тени, не может понять, то ли он осматривает раны, то ли просто хочет смотреть ему в глаза, когда говорит: — Регулус не единственный человек, который когда-либо тебя полюбит, Барти. Чем раньше ты это примешь, тем быстрее поймешь, что ты держишься не за человека, а за идею. За то, кем он был для тебя. И, цепляясь за это, ты теряешь возможность двигаться дальше. — Я не знаю, смогу ли отпустить. — Сможешь, — мягко говорит Эван. — Но я все равно увольняюсь. Я серьезно. Когда вернемся в Лондон, то все. Я ухожу, Барти. Я больше не могу. Ты правда мне нравишься, но я заслуживаю большего. Барти ничего не отвечает. И Регулус понимает, что пора уходить. Достаточно, думает он. Барти в безопасности. А он, Регулус, не должен был слышать все это. Эван рядом, и, похоже, способен позаботиться о нем. Этого должно быть достаточно. Так и должно быть. Он медленно пятится назад. И чувствует, будто маленький кусочек сердца остается в том переулке. Застревает где-то в трещинах на коже Барти, среди крови и злости, в этом вечере, полном боли. Часть его души навсегда впилась в Барти, как осколок. Отойти, это почти как закрыть дверь. Почти как отпустить. Барти его первая любовь. Он всегда будет особенным. Навсегда будет носить в себе этот осколок. А все остальное? Остальное, это уже дело Регулуса. И только он решит, что с этим делать. #### От лица Римуса — Ты в безопасности, — говорит Сириус. Его ладони лежат у Римуса на лице, губы так близко, что тот чувствует его дыхание. — Все хорошо. Мы здесь. Вместе. Римусу нужно несколько секунд, чтобы вернуться в тело, чтобы хоть как-то осмыслить, что вообще произошло. Где он находится. Почему руки дрожат, а легкие будто сделаны из туго натянутой резины. — Все хорошо. Мы в порядке. Все живы. Все позади. Голос Сириуса, как успокоительное. Теплый, знакомый. Римус чувствует его запах — сигареты и воск для доски. Постепенно пульс возвращается к привычному ритму. — Ты со мной? — спрашивает Сириус. Римус кивает. Пытается вдохнуть поглубже. В голове начинают мелькать осколки драки, резкие, как разбитое зеркало. Он сжимал горло Барти. Чувствовал, как под пальцами бился пульс. Какого черта он творил? Зачем? — Эй, — шепчет Сириус, проводя большим пальцем по щеке. — К слову, ты все равно не отделаешься от разговора. Я вижу, ты уже почти в порядке. Глаза ясные. Так что, нам нужно поговорить. — Какого еще разговора? — сипло спрашивает Римус. С удивлением и растерянностью, настолько искренней, что он впервые за все время дышит по-настоящему. — Ты назвал меня своим парнем, — самодовольно отвечает Сириус и хищно дергает бровями. Это каким-то чудом вызывает у Римуса смешок. Он срывается с его губ, падает между ними, и Римус так поражен тем, что Сириус вызвал в нем смех после всего этого — после всего этого насилия и ужаса — что остатки тревоги начинают отступать. — Ты ведь теперь будешь вечно это припоминать, да? — спрашивает он, чуть наклоняя голову, чтобы лучше рассмотреть Сириуса. — Зависит, — отвечает тот, и по его щекам расползается румянец. Это до смешного мило, и Римусу хочется достать телефон и запечатлеть его таким — смущенным, с надеждой в глазах. — От чего? — От того, говорил ли ты это серьезно. — Аа, — выдыхает Римус, сморщив нос. Он ведь правда это имел в виду, да? Конечно. Конечно, имел. Но он все еще не решил, что делать с этим чувством. С ними. С расстоянием, которое висит над ними, как дамоклов меч. — Сириус, я… — Не говори то, что я думаю ты собираешься сказать, — умоляет Сириус. — Просто… ответь. Ты говорил это серьезно? Римус сглатывает, отводит взгляд. Сириус все еще делает вид, что Римус не уезжает через пару недель. А Римусу становится все труднее делать вид, что это не так. Потому что он уезжает. Он должен. Остаться — искушение. Но Римус не уверен, что сможет. Он больше никогда не отдаст свою свободу — ни чувствам, ни человеку. Остаться ради Сириуса означало бы снова наступить на те же грабли, что и с Фенриром. Снова положить свою жизнь в чьи-то чужие руки. А он не сделает этого. Никогда больше. Его жизнь, это его выбор. — Римус?.. — Сириус смотрит на него. Сириус смотрит на него — серые глаза, обрамленные таким количеством ресниц, что Римус, наверное, мог бы провести всю жизнь, считая их. Ну почему он влюбился именно в того, кто живет по ту сторону океана? Но… влюбился. И притворяться, будто это не так уже поздно. — Прости, я… — Римус тяжело выдыхает. — В общем… да. Кажется, я действительно это имел в виду. Это… проблема? — Нет! — тут же восклицает Сириус. Потом надувает губы и добавляет — совершенно умильно: — Но я… я просто надеялся, что это будет момент. Понимаешь? Настоящий. Я ведь никогда раньше не был в отношениях. Римус моргает трижды, сбитый с толку: — Момент? — Ну да… романтичный такой, — бормочет Сириус, почти себе под нос. Щеки у него пылают. Римус фыркает, усмехаясь, и поддевает его подбородок указательным пальцем, заставляя посмотреть в глаза. — А по-моему, момент уже был. Разве нет? — Что?… А… о. О. Ну… вообще-то… — У тебя это всегда так? Ты обычно плачешь во время секса? — спрашивает Римус с приподнятой бровью, не сдержавшись. Так легче. Легче поддразнивать Сириуса, чем признавать: все это, все эти чувства, скоро станут острее лезвия. Что они будут делать со всей этой любовью, когда окажутся в тысячах километров друг от друга? — Потому что я не плакал двадцать один год, и если тот эпичный позор был зря, то пожалуйста, скажи мне сейчас. — Почему позор? Я думал, это было… красиво, — смущенно отвечает Сириус. Римус улыбается. — Идеальный ответ. Он целует его медленно, глубоко, по-настоящему. Когда они отстраняются, Римус спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я тебя спросил, так? — Да, — снова с детской серьезностью кивает Сириус. — Спроси. Я скажу «да», Римус. Это… ну, это абсурд, конечно. Римус это понимает. Но блеск в глазах Сириуса, это все, что ему нужно, чтобы сделать хоть что-то в этой жизни. Он наклоняется, прижимается губами к уху Сириуса и шепчет: — Сириус, ты будешь моим парнем? Ни один из них не произносит вслух, что это, скорее всего, временно. Что они, может быть, обманывают сами себя. Расстояние, это сильнейший враг, и Римус до сих пор не знает, как с ним бороться. Он не хочет, чтобы все это закончилось. Но и не знает, как сохранить. Сириуса это, кажется, не волнует. Или он не помнит. Или не хочет пускать реальность сюда, в этот миг. Он просто обвивает Римуса руками за шею и с улыбкой шепчет: — Да. Да. Да. Он смеется, осыпая лицо Римуса поцелуями. Римус закатывает глаза, чуть-чуть, с ласковой снисходительностью. Сириус может быть до детского непосредственным в одних вещах и пугающе зрелым в других, и это сбивает с толку. Но Римус подозревает, что все дело в том, что многое из детства Сириус так и не успел прожить. И все же, это сумасшествие. Осознать, что он — первый парень Сириуса. Эта мысль застревает в голове. И когда она там оседает, Римус отпускает ту часть себя, что шепчет: ты слишком взрослый для всего этого. Просто крепче прижимает Сириуса к себе. #### От лица Джеймса Он сказал это первым. Эта мысль отскакивает от стенок черепа Джеймса снова и снова в течение получаса, пока Регулус отсутствует. Больше нет места для сомнений. Ни ревности, ни колебаний. Регулус любит его. И Джеймс не позволит себе усомниться в этом, это было бы неуважением. Пока все решают, нужен ли кому-то визит в больницу (Джеймсу, вероятно, стоило бы поехать, но он категорически отказывается), суета постепенно утихает, и каждый возвращается к вечеру. Римус и Сириус сидят на земле, разговаривают вполголоса. Ладони Сириуса лежат на лице Римуса, их лбы соприкасаются. Это так интимно, так нежно, что Джеймс отводит взгляд. Смотреть, как они занимаются сексом, казалось бы менее навязчивым, чем наблюдать вот этот их момент. — Эй, — говорит Марлин, выходя из Котла с новым пакетиком льда. — Мэри сказала, это последний. У нее закончились. — Gracias, — Джеймс берет лед и прикладывает к лицу. Все болит, но могло быть и хуже. Барти был слишком неуправляем, чтобы нормально прицелиться, так что большая часть синяков поверхностная. Глаз, конечно, потемнеет на несколько дней, и рассеченная бровь будет ныть, но с серфингом ему и похуже прилетало. Ребра побаливают, но, он надеется, к утру пройдет. Самое паршивое, это горло. Голос еще долго будет хриплым. — Ты в порядке? — спрашивает Марлин, поджимая губы. — Это был нехилый удар. — Она тянется, аккуратно касается пальцем под его глазом. — Синяк на неделю, не меньше. — Помнишь, когда доска прилетела мне в лицо и сломала нос? Вот тогда было хуже, — фыркает Джеймс. — А где Лили? — Вон, с Пандорой, — кивает Марлин, нахмурившись. Джеймс морщится, но это тянет кожу, и он тут же расслабляет лицо. Девушки не так уж далеко, так что он понижает голос и переходит на испанский, чтобы Пандора, если услышит, не поняла: — No es culpa suya. — Ya, pero su hermano trajo al enajenado ese. Si no fuera por ella, Barty no habría encontrado a Regulus, — огрызается Марлин. Хорошо хоть, тоже переключилась на испанский. — Joder, James, estábamos a esto de meternos todos a dar golpes. Te trancó bien el cabrón. Джеймс вдруг обнимает ее. Та фыркает в удивлении, но не отталкивает. — Gracias. — Nunca más, — говорит она резко. — Nunca vuelvas a pedirme que no me meta en una pelea cuando te están reventando, ¿me oíste? — No tengo ni la más mínima intención de pelearme con nadie más. Nunca, — говорит Джеймс с легким смешком. — Tú sabes que a mí no me gusta resolver las cosas a palos. Марлин кивает, отступает на шаг. Ее взгляд скользит за его спину, и губы расплываются в улыбке. Она склоняет голову в сторону, давая понять: обернись. Что-то она говорит про то, что пора везти Доркас домой, но Джеймс ее уже не слышит. Регулус стоит в нескольких шагах, руки в карманах, плечи опущены. Он то прикусывает нижнюю губу, то играет пирсингом языка. Черные кудри падают на загорелый лоб. Переносица темнеет, видимо, тоже будет синяк. Когда он встряхивает головой, чтобы откинуть волосы с глаз, Джеймс вспоминает их первую встречу. Неловкий. Очаровательный. Застенчивый и чертовски притягательный. С самого начала Регулус был парадоксом. Он как будто создан из всего, что Джеймсу нравится в человеке, и склеен из недостатков, которые делают его болезненно живым, настоящим. Настолько, что Джеймс может лишь сдаться на милость этой хрупкой, несовершенной красоте. Сердце бьется в груди, будто вбивают гвозди. Джеймс делает шаг, второй, сокращая расстояние. И как только подходит ближе, Регулус поднимает глаза. — Я тебя люблю, — говорит он. Джеймс обещал ответить. Он и хочет — очень. Но если он не поцелует Регулуса прямо сейчас, он умрет. Так что он целует. Берет его лицо в ладони и накрывает его губы своими. И только когда их языки переплетаются, а пальцы Регулуса зарываются в волосы, он шепчет: — Я тебя люблю. Слова срываются с губ и скользят в рот Регулуса. Тот глотает их, будто впускает Джеймса внутрь. Будто Джеймс может устроиться у него под кожей. Остаться там. Навсегда. — Поехали домой, mi vida, — шепчет Джеймс, когда они отрываются друг от друга. И если это странно — называть «домом» место, которым оно не является, Регулус и бровью не ведет. Он смотрит на его руки, в глаза, на рассеченную бровь. Один раз кивает: — Поехали. Тебе нужно обработать раны. **** Джеймс сидит на закрытой крышке унитаза. Регулус стоит между его ног. В одной руке у него марля, в другой антисептик. Они здесь уже несколько минут. Или несколько дней. Джеймсу знает точно. Ему хочется, чтобы это не заканчивалось никогда. Регулус прижимает марлю к рассеченной брови. Джеймс шипит от боли. Регулус отдергивает руку, цокает языком: — Такой большой, а такая неженка. — Больно, — жалуется Джеймс, надувая губы. Регулус закатывает глаза, наклоняется и мягко целует его в губы. — Ага. Так лучше. И они целуются снова. Им требуется целая вечность, чтобы обработать все мелкие ссадины и царапины. Ничего серьезного. Ничего не сломано. Джеймс знает, что ему повезло и все могло закончиться гораздо хуже. Был момент, когда он правда подумал, что Барти хочет его убить. Это было то самое чувство, что живет где-то рядом с осознанием авиакатастроф, цунами, ураганов — вещей, которые случаются где-то там, с другими людьми. Пока Джеймс не оказался под Барти. И не увидел в его глазах нечто такое, что разбудило в нем каждый инстинкт самосохранения. — Ты так и не рассказал, что произошло, — тихо говорит Джеймс, пока Регулус зубами отрывает кусок пластыря, чтобы закрепить повязку на его руке. Видимо, он поцарапался, упав на землю. — Тебе не обязательно. Просто я… — Я не разговаривал с ним, — так же тихо отвечает Регулус. — Эван пришел раньше. Я… я подслушал их разговор. А потом ушел, когда понял, что с Барти все будет в порядке. Джеймс кивает, помогает ему собрать аптечку. — Я его терпеть не могу, — выдыхает он. — Но я рад, что у него есть Эван. — Ты лучше меня, — говорит Регулус. — Если бы все было наоборот, я бы хотел, чтобы он горел в аду. — Ну, — бурчит Джеймс, целуя его в висок. — Не слишком спортивно хвастаться, когда у тебя уже золотая медаль. Регулус смеется и утыкается лицом в его плечо. Это так мило. Так по-домашнему. И Джеймс хочет, чтобы он делал это каждый день, всю оставшуюся жизнь, пожалуйста. Когда в ванной наконец все прибрано, они выходят вместе. Римус и Сириус — у себя, в комнате. Джеймс надеется, что уже спят. У Римуса, кажется, случился приступ панической атаки после драки, но Сириус помог ему справиться. — В кровать? — спрашивает Джеймс. — Не думаю, что смогу сейчас уснуть. — Понял, — медленно говорит Джеймс. Пробует вдохнуть поглубже, но ребра еще болят. Качает головой. — Извини, Редж. Я не думаю, что… — Нет, — перебивает Регулус, кладя ладонь ему на грудь. — Это не… У меня нос ноет, я… Это не про секс. Я сейчас не хочу… этого. — Это про большее, — шепчет Джеймс. Регулус кивает. Джеймс с трудом сдерживает эмоции, дышит глубже. — Тогда пойдем со мной. — Куда? — Увидишь. Они молча надевают обувь. Джеймс дает Регулусу свой худи, берет одну и себе. Взявшись за руки, они выходят из квартиры и идут в сторону моря. По дороге — пьяные компании, клубы, что уже закрываются. На часах почти шесть утра. — Не против немного пройтись? — спрашивает Джеймс. — Я бы с радостью прогулялся, — говорит Регулус. — Только не в Макдональдс. Я устрою бунт. Джеймс фыркает от смеха и тянет его за собой. Через двадцать минут они сидят на волнорезе, глядя вдаль. До рассвета еще далеко, но они никуда не спешат. Подождут. — Я всегда мечтал привести сюда кого-то особенного, — говорит Джеймс. — Здесь немного такое… ощущение, будто ты на краю света. Хотя Ла Гомера совсем рядом, вон там. — Здесь действительно спокойно. — Это место напоминает, насколько мы малы в масштабах Вселенной, — продолжает Джеймс. — Сам факт, что мы вообще существуем. Что встретились. Что сидим здесь, сейчас, вместе… Это чудо, Редж. И когда под ногами бесконечный океан, все становится каким-то… значимым. Ты для меня значим. — Джеймс, — выдыхает Регулус, будто что-то в груди сжалось. — Хватит. — Сядь вот так, — говорит Джеймс и аккуратно усаживает его между своих ног. — Посмотри со мной на горизонт. — Мы можем остаться до рассвета? — Мы можем остаться навсегда, если хочешь, — шепчет Джеймс, касаясь губами нежной кожи за его ухом. Регулус откидывает голову на плечо Джеймса. Кладет руки поверх его ладоней у себя на животе. Глубоко вздыхает, так, что Джеймс чувствует этот вздох у себя в ребрах. — Что мы будем делать, когда я вернусь в Лондон? — спрашивает он тихо. — Я… я не хочу, чтобы все это закончилось. Ты не можешь просить его остаться. — Мы что-нибудь придумаем, — отвечает Джеймс с уверенностью. Или с тем, что на нее похоже. Притворяйся, пока не получится, так ведь? — Есть телефоны, видеосвязь. Каждый день летают прямые рейсы. Мы справимся. — Ты думаешь, у нас есть шанс? — Мы не узнаем, пока не попробуем. — У тебя раньше не получалось, — говорит Регулус. Без упрека. Просто как факт. Как страх. Джеймс фыркает: — А ты, значит, планируешь перестать отвечать мне, как только сядешь в самолет? Регулус резко выпрямляется, уязвленный. Поворачивается к нему. — Конечно нет. Джеймс улыбается, быстро целует его в губы. — Ну вот. Уже лучшее начало, чем у всех предыдущих. — Ненавижу этих людей за то, как они тебя ранили, — резко бросает Регулус, снова прижимаясь к его груди. — Жалкие. Ты был для них лучшим, что почти с ними случилось. — Они знали, что у них нет шансов против тебя, — усмехается Джеймс. — Я просто ждал тебя. — Серьезно? — Уверен. Будто знал тебя всю жизнь. Может, в прошлой жизни я тоже был твоим. — Мне нравится эта мысль. — Расстояние нам не помеха, Редж. Мы справимся. Aunque se pase toda mi vida, yo te esperaré. Они сидят на волнорезе почти два часа, целуются, разговаривают. Смотрят, как одна за другой гаснут звезды, уступая небу место рассвету. Над океаном показываются первые лучи. Новый день. И Джеймсу от этого немного больно. Он всегда любил рассветы. Но сейчас… сейчас он мечтает, чтобы можно было их остановить.