You Signed Up For This \ Ты на это подписался

10:00 Воскресенье, 13 Августа 2023 От лица Джеймса Время уходит. До конца отпуска Регулуса остается уже совсем немного, и Джеймсу все труднее прогонять навязчивую мысль о том, как быстро ускользают последние дни. Как только он просыпается, мозг услужливо подкидывает, что осталось еще только три ночи. Джеймс прикусывает сустав указательного пальца, чтобы не застонать вслух. Он старается, честно. Пытается не впадать в панику, отгоняет от себя мрачные мысли. Безуспешно. Три ночи. В груди зарождается буря. Целый клубок эмоций, и все, на редкость неприятные. Джеймс знает эти предвестники, он уже проходил через это. Шторм вот-вот накроет. Начало конца. С сегодняшнего утра большая часть его будет цепляться за каждую секунду. Спать почти не будет, и от Регулуса не отойдет ни на шаг, разве что в туалет, да и то только по очереди. Все внимание будет приковано к тикающим часам, к утекающему времени. Другая часть будет все больше страдать от того, что их время подходит к концу. Он погрузится в тоску по расстоянию, будет катастрофизировать, раздувать тревоги в голове. Да, они договорились попробовать, да, Джеймс очень хочет верить, что у них получится. Но прощание все равно дерьмо. Хорошо, что на дворе 2023-й, и есть FaceTime и сообщения. Но сколько ни звони, через экран поцеловать парня нельзя. И есть еще злость. Эта, неуправляемая, когда хочется кричать, потому что это несправедливо. Потому что почему, черт возьми, он должен прощаться? Эта злость, которая будет искать повод сцепиться с Регулусом, потому что внутри все сгорает, и он не знает, куда девать это чувство. Потому что он будто оголенный нерв, и любое прикосновение, даже самое нежное — больно. Ужасный коктейль. Но как есть. И это было предрешено с самого начала. Джеймс знал. И все равно выбрал в это ввязаться. Ты на это подписался. Вздыхая, он перекатывается на бок и смотрит на Регулуса. Тот все еще глубоко спит, прижимая к себе подушку. Он так спокоен, что у Джеймса не укладывается в голове: неужели внутри Регулуса не такая же буря? Неужели он не чувствует это так же остро? Ему тоже будет не хватать Джеймса? Он тоже будет тянуться к его прикосновению, когда они будут далеко друг от друга? Хватит. Перестань об этом думать. В отчаянии Джеймс оглядывает темную комнату в поисках хоть чего-то, что отвлечет. Разбросанная по полу одежда, от двери до самой кровати, притягивает взгляд, и Джеймс с благодарностью ныряет в воспоминания о прошлой ночи. Они вернулись почти в четыре утра. Регулус был на седьмом небе от счастья, метеоритный дождь поразил его до глубины души, и он снова и снова говорил Джеймсу, что никогда не видел ничего прекраснее. Когда Регулус опустился перед ним на колени, решив отблагодарить его так, чтобы у Джеймса ноги отнялись — ну как тут было отказаться? В кровать они добрались только потом. Сил на полноценный секс уже не осталось, но у Джеймса еще хватало энергии, чтобы довести Регулуса до оргазма. Все было в торопливых поцелуях, прерывистом дыхании, в отчаянных касаниях по разгоряченной коже, и вот Регдж кричит от удовольствия, произнося его имя. Это заставляет его снова повернуться к Регулусу. Загипнотизированный, Джеймс проводит пальцами по его щеке. В груди будто горсть железных иголок. Осторожно, чтобы не разбудить, он выскальзывает из комнаты, оставляя Регулуса досыпать. Ему и самому сейчас надо прийти в себя. — Джеймс. Оказывается, Сириус делает в точности то же самое — бродит по дому среди тишины утра. У Джеймса в голове тут же вспыхивает тревога: — Почему ты не спишь, а Римус спит? — Римус не спит, — спокойно отвечает Сириус, закрывая за собой дверь. — Он просто валяется в кровати. А мне нужно с тобой поговорить. Мозг Джеймса начинает лихорадочно перебирать возможные ужасы, которые Сириус мог принести. От «у кого-то обнаружили смертельную болезнь» до «я передумал, и ты не можешь встречаться с моим братом» — с парой совсем уж безумных вариантов в придачу. Когда они оказываются на террасе, со стаканами воды перед собой, Джеймс уже не находит себе места. — Ну? Что происходит? Сириус смотрит куда-то за край балкона, щелкает языком. — Мне надо тебе кое-что сказать, но я не знаю, как ты это воспримешь. — Что ты натворил? — Я ничего не натворил, — выдыхает Сириус. Достает сигарету, закуривает. Делает затяжку. — Это... это хорошая новость. Радостная. Просто я... — он запинается, сглатывает. — Римус переезжает сюда. И тут наступает странная пауза. Джеймс смотрит на него, и не понимает. Мозг будто не может обработать сказанное. Не улавливает смысла. А потом улавливает. И Джеймс ненавидит себя, потому что первая эмоция, пробивающаяся наружу, это зависть. Глухая, тяжелая, липкая. Горечь на языке, от которой хочется отвернуться. Почему не Редж? Эта мысль, как пощечина. Неловко осознавать, что ты не такой уж хороший друг, каким себя считал. Ведь если бы кто-то спросил, он бы, не задумываясь, сказал, что ничто на свете не важно для него больше, чем счастье Сириуса. И все же. Вот он. Сидит в середине августовского воскресенья и переваривает страшную правду, что он не застрахован от зависти. Даже по отношению к Сириусу. Джеймсу мерзко. Он чувствует себя недостойным. Он должен был вскочить, обнять его, кричать от радости. Они должны уже отмечать. Да, рановато для пива, но вполне можно было бы организовать праздничный обед или ужин. А он сидит, как вкопанный. Глаза в пол, горло перехвачено так, что дышать трудно. Ему стыдно, но чувства есть чувства, и он не ожидал, что испытает вот это. Что захочется расплакаться. Что его сознание зациклится на «а я опять остаюсь страдать в одиночестве», и будет гонять эту мысль по кругу. Это глупо. И несправедливо по отношению к Сириусу. Джеймс понимает, что решение Римуса никак не связано с Регулусом. Вообще никак. То, что один решил остаться, не значит, что другой обязан или не может. И даже если бы Римус уезжал, его собственная ситуация не изменилась бы ни на грамм. Но он не уезжает. Римус остается. Сириус нашел любовь, и может ее сохранить. А Джеймс... Он любит Сириуса достаточно, чтобы по-настоящему радоваться за него. И он правда рад. Сириус это заслужил. И Римус тоже. Они прекрасны вместе. Джеймс хочет быть шафером на их свадьбе, вот честно. Просто... Он любит себя тоже. Достаточно, чтобы признать, что больно. Больно быть тем, кто снова остается по ту сторону океана. — Прости, — хрипит Джеймс. — Я рад за тебя. Правда. Я... правда рад. Просто... — Я знаю, — тихо говорит Сириус. — Я потому и боялся тебе рассказывать. Черт, даже когда Лили сказала про Пандору, это было... тяжело. А тут... Такое чувство, что я получаю то, о чем ты всегда мечтал. Что мы получаем, а ты нет. И это так нечестно. Прости. — Не надо, — мгновенно, резко говорит Джеймс. — Не извиняйся. Сириус, ты и Римус... Я счастлив за вас. Я люблю вас. И я счастлив. Просто... — Он все равно уезжает, — бормочет Сириус, не открывая глаз, с сигаретой между пальцами. — Я тоже не хочу, чтобы он уезжал, Джеймс. Я хочу, чтобы он остался. — Ты просил Римуса остаться? — спрашивает Джеймс. Голос у него такой, будто он недавно кричал до хрипоты. — Ты просил его? Сириус отводит взгляд. — Нет. Ну, то есть… отчасти. Но он сам так решил. Это не только из-за меня. Ему это полезно, для здоровья. Он с Лили даже обсуждал работу. — Когда ты переезжаешь? — спрашивает Джеймс, стараясь как может, чтобы в голосе не прозвучало разочарование. Ему и так будет непросто, с расстоянием, с тем, что теряет близость с лучшим другом. Но он справится. Все равно рано или поздно это бы случилось. Жизнь идет дальше. Время никого не ждет. — Я не переезжаю, — твердо говорит Сириус. — Римус хочет, чтобы сначала мы пожили отдельно. И я не хочу уходить отсюда, Джеймс. Если что, я бы скорее его сюда позвал. Но он хочет свое место. Так что... ну, со временем, наверное, мы будем жить вместе. Но не сейчас. Пока нет. Джеймс чувствует такое облегчение, что ему даже неловко. Оно накатывает на него, как шквал, оставляя беззащитным перед слезами. Сириус тут же оказывается рядом, устраивается у него на коленях, обнимает за плечи. Джеймс утыкается лицом ему в грудь, глушит рыдания в его кожу. Сириус без рубашки, слезы стекают прямо по телу, но им обоим нет до этого дела. — Я знаю, — шепчет Сириус, перебирая пальцами его волосы. — Я знаю, Джейми. Прости. — Прости, — всхлипывает Джеймс. — Я рад за тебя, правда. Просто… я дерьмовый друг. Прости, Сириус. Просто... — Эй. Эй, ты справляешься как герой. Я бы и на четверть так не смог, ты же знаешь. — Сириус сглатывает, а потом добавляет: — Te quiero así, tal como eres. Джеймс смеется — неловко, сквозь слезы — и тут же плачет еще сильнее. — Я тебя тоже люблю. Но я... Черт, Сириус, я уже скучаю по нему, а он еще не уехал. У него ломается голос, и он весь как будто сыпется. Как бумажный самолетик под дождем. Как песочный замок под приливом. Сириус обнимает крепче. — Выпусти все. Станет легче. Я рядом, Джейми. Просто дай себе это выдохнуть. И Джеймс благодарен за то, что Сириус не врет ему. Что он не говорит, что все будет хорошо. Не обещает того, чего не может обещать. Все действительно хреново, и Сириус это понимает. Он просто рядом. Без лишнего. Это все, что он может сделать. И это все, что Джеймсу сейчас нужно. **** К тому моменту, как Джеймс хоть немного приходит в себя, наверху раздается шум. Он заходит в гостиную, вытирая с лица слезы. Делает пару глубоких вдохов. Не хочет, чтобы Регулус понял, что он плакал. Через несколько минут Регулус появляется на лестнице, зевая и протирая глаза. Кудри взъерошены, а длинные ресницы отбрасывают мягкие тени на скулы в ярком утреннем свете. У Джеймса в груди что-то дрожит, будто сердце задевает осколки железа. Такой нежный. — Доброе утро, — говорит Регулус, и на губах у него расползается сонная, медленная улыбка. — Кофе есть? — Иди сюда, — отвечает Джеймс и притягивает его к себе. Тихое «о» почти теряется в грохоте сердца Джеймса. Регулус поддается, обнимает его в ответ, выдыхает глубоко и расслабленно. — Лучше, чем кофе, — шепчет он. Они стоят так слишком долго. Настолько, что даже Римус выходит из комнаты Сириуса. Он бросает взгляд на Джеймса поверх головы Реджа, кивает серьезно, почти печально, и босиком проходит через гостиную, выходит к Сириусу на балкон. Кто расскажет Регулусу про Сириуса и Римуса? Может, Сириус сам. Джеймс надеется на это. У него самого не хватит сил. Он не выдержит, если придется говорить об этом самому. Сломается. — Какие планы на сегодня? — спрашивает Регулус, водя руками по спине Джеймса. — Все, что ты захочешь, — отвечает Джеймс. — Главное, чтобы мы были вместе. — Я бы, может, снова в море поплавал… но, может, на другом пляже? — говорит Регулус. — Ты знаешь какое-нибудь место? — Конечно, — кивает Джеймс. — Вдвоем? — Я не против, если Римус с Сириусом захотят с нами. Но... — пальцы Регулуса поднимаются к шее, зарываются в волосы, — только они, ладно? Твои друзья классные, да, но я не хочу тебя ни с кем делить. — Это вообще-то моя фраза, — усмехается Джеймс. — Мелкий воришка. — И в чем трофей? Только одна фраза? — прищуривается Регулус. Джеймс качает головой. — Ты прекрасно знаешь, что не только фраза. Регулус надувает губы, прячет лицо в шею, смущенно. — Я у тебя сердце украл? — Конечно, — спокойно отвечает Джеймс. — Ты просто хотел услышать, как я это скажу. — Это приятно, — признается Редж. — Я тебя люблю, — говорит Джеймс. — И буду говорить это столько раз, сколько тебе нужно. — Каждый день, — бормочет Регулус, почти стесняясь. — Чтобы я не смог себе внушить обратное. — Каждое утро и каждый вечер, — говорит Джеймс, целуя его в висок. — На всякий случай. — Я тебя тоже люблю, знаешь? — шепчет Регулус, цепляясь за него, целуя сначала в шею, потом в губы. — Знаю. #### 15:00 Воскресенье, 13 Августа 2023 От лица Римуса Разве людям когда-нибудь надоедает смотреть на горизонт? Римус в этом сильно сомневается. Мало что в мире может сравниться по красоте и по силе с видом, где небо встречается с океаном, солнце льет свет сверху, а ветер с моря нежно треплет волосы. Он вздыхает, снова смотрит на своего парня. Прикусывает губу. В животе целое осиное гнездо, и Римус не знает, как унять этот гул. Тем временем Джеймс и Сириус вовсю соревнуются в прыжках в воду. Ныряют с пирса, используя его высоту, чтобы выкидывать все более безумные, опасные, но зрелищные кульбиты. Потом, уже в воде, спорят, у кого получилось круче, а потом снова карабкаются на пирс, чтобы прыгнуть еще раз. И еще. И еще. Смотрится это захватывающе, оба в прекрасной форме, мускулы играют с каждым прыжком все отчетливей. Но Римус не может насладиться этим в полной мере, нервы мешают. Рядом с ним, лежа на животе, устроился Регулус. Щеки на ладонях, смотрит вперед, на своего парня и брата. На нем только солнцезащитные очки и плавки, а спина загорает под плотным слоем SPF 50, который Джеймс намазал с такой серьезностью, что это вызвало бурю шуток у всех присутствующих. Как бы ни вздыхал Римус, осы в животе не унимаются. Похоже, ему придется говорить с этим гудением внутри. Он сгибает колени, опирается на них руками, поворачивает голову к другу. — Редж... Мне нужно тебе кое-что сказать. — Поздновато, дружище. Ты ж знаешь, я по уши в Джеймсе, — лениво отвечает тот. Римус фыркает, закатывает глаза. — Твоя потеря. Регулус театрально оглядывает его, задерживая взгляд в районе бедра. — Если ты так говоришь... Хотя я сомневаюсь. Оба смеются. Привычный, легкий обмен подколами, заигрываниями, двусмысленностями, та самая комфортная территория, на которой их дружба когда-то и расцвела. Окрыленный этим, Римус решается говорить напрямую: — Я думаю остаться здесь. Погода тут творит чудеса с моей спиной, а у Лили уже есть пара вариантов с работой. Так что... да. Я переезжаю. Или остаюсь. Во всяком случае надолго. Регулус кивает, смотрит на море, на две фигуры, плавающие в воде, потом снова на Римуса. — Это здорово. Ты Сириусу уже сказал? — Да, — кивает Римус. — Мы... пока плывем по течению. Я собираюсь снимать отдельную квартиру. Может, у Лили, если она согласится. — А Лили куда? — Пандора переезжает к ней. Хочет купить жилье здесь, и Лили собирается к ней, как только все будет готово. — Лесбиянки…, — говорит Регулус с доброй улыбкой. — Хорошо, что ты тут останешься. Значит, я смогу тебя видеть, когда буду навещать Джеймса и Сириуса. — Часто будешь приезжать? — Думаю, на Рождество, — пожимает плечами Регулус. — У меня работа, да и... жизнь. Но я подумываю приехать на праздники. Сириус позвал. Доркас тоже приедет к Марлин. Так что... — он прикусывает губу, потом будто собирается с духом и говорит: — Я... всегда немного ненавидел Рождество. Доркас пыталась сделать его лучше, и в каком-то смысле получилось. Но все равно было неловко, только мы вдвоем. А Рождество ведь про семью. А у меня ее не было. А теперь... — У тебя есть Сириус. — Да, — говорит Регулус. — И Рождество вдруг стало... важным. Так что, почти наверняка я вернусь в декабре. Римус хмурится. Он-то знает, что у Регулуса денег как у сказочного дракона. Почему бы ему не приезжать чаще? Он точно может себе это позволить. А до Рождества еще целых четыре месяца. Это же слишком долго, разве нет? — Редж? — А? — Почему... ты не хочешь увидеться с Джеймсом раньше? — спрашивает Римус. Регулус отводит взгляд, глаза слегка краснеют по краям. Он сглатывает, прежде чем заговорить: — Конечно, хочу. Но я... я решил, что не могу снова поступить так, как с Барти. Джеймс другой, да. Но и я сам тогда многое сделал неправильно. И я пока... не доверяю себе рядом с Джеймсом. Мне нужно научиться быть лучше. Но я не хочу его потерять. Поэтому — расстояние. — Можно сказать, что ты уже стал лучше, — осторожно говорит Римус. — Ты сам знаешь, что продвинулся далеко. — Может быть. Но я думаю, сейчас для нас лучше на расстоянии, — Регулус поджимает губы, как будто что-то обдумывает, а потом добавляет: — Я не смогу все испортить, если меня рядом нет. — Ты говорил с ним об этом? — Он знает, что у меня есть жизнь, к которой надо вернуться, — пожимает плечами Регулус. — Но я не собираюсь напоминать ему, что я испорчен, прямо перед отъездом. Я не хочу, чтобы он меня забыл. Вся суть этого расстояния, чтобы он не увидел все плохое сразу, Римус. Если я покажу ему все, смысл теряется. Он разлюбит меня быстрее, чем я успею сказать слово «травма». Римус ненавидит, что Регулус может шутить. Не в таких темах. Но он не знает, как сказать ему, что тот ошибается. Что держать Джеймса на расстоянии не выход. Впрочем, это ведь вообще не его дело. — Ты должен дать ему больше доверия, Редж, — тихо говорит Римус. — Джеймс знает, что ты не идеален. И, кажется, ему это даже не нужно. Он любит тебя всего. И с болью, и с прошлым. А расстояние... Я не знаю. Мне кажется, ты недооцениваешь, как сильно он к тебе привязан. Регулус открывает рот, будто хочет что-то сказать, но колеблется: — Может быть. А может, и нет. Давай по-честному, Римус. Это всего лишь лето. С чего мне думать, что у него все настолько серьезно? Никто бы не стал его винить, если бы нет. — Я не знаю, Редж. Правда, не знаю. — Если я останусь, он разлюбит меня, — почти шепчет Регулус. — Я не могу через это пройти. Лучше уж потом свалить все на расстояние. Что Римус может на это ответить? Он слишком долго молчит. В итоге не говорит ничего. И это ощущается как поражение. Как будто он подвел Сириуса. Но он просто не знает, что нужно сказать, чтобы было правильно. Не знает, как переубедить Регулуса. И, если быть честным, не уверен, что это вообще возможно. Он просто смотрит, как Регулус думает, как меняется его лицо, почти незаметно, тонко, будто он перелистывает эмоции одну за другой. Минут через пять тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент к ним подходят Джеймс и Сириус, капая водой и сияя от удовольствия. — Вам двоим срочно нужно в воду, — объявляет Сириус, с таким лукавством, что у Римуса тут же просыпается подозрение. И он прав. Сириус мгновенно бросается на него, но Римус успевает пригнуться и увернуться. Тогда внимание переключается на Регулуса, он не успевает сбежать. Джеймс уже обхватил его под мышки. Хохоча, Сириус хватает Регулуса за лодыжки, и вот его уже поднимают в воздух. Джеймс и Сириус раскачивают его взад-вперед, полностью игнорируя возмущенные вопли и яростный оскал. — Клянусь, если вы меня сбросите, я не заговорю с вами больше никогда в жиз… А-А-А-ААА! Регулус взлетает, отчаянно размахивая руками и ногами, и с плеском падает в воду. Джеймс и Сириус заливаются смехом, и поворачиваются к Римусу. — Нет. — Ты можешь сопротивляться, а можешь сотрудничать, — говорит Джеймс. — В любом случае, купаться ты пойдешь. Взгляд Сириуса тяжелый, цепкий. Римусу нужно пару секунд, чтобы понять: тот его оценивает. Если он скажет «нет» еще раз, то Сириус отступит. И этого одного достаточно, чтобы Римус вздохнул, покачал головой и обмяк на полотенце. — Если мне будет больно, я заставлю вас пожалеть, — бурчит он. Хихикая, как школьники, Джеймс и Сириус подхватывают его под руки, раскачивают пару раз, и вот он уже летит в небо, врезается в синеву, а потом падает в море. Вода божественно прохладная. Римус тонет, как камень, инерция падения и вес тела тянут его вниз, все глубже. Настолько глубоко, что ногами он дна так и не нащупывает. Когда наконец выныривает, на лице у него улыбка. Освежает. — Я их убью, — бормочет Регулус, плавая неподалеку. Угрожающим он при этом не выглядит совершенно. С боевым кличем Джеймс и Сириус ныряют с пирса следом. Регулус следит за тем, как Джеймс входит в воду, а потом плывет в его сторону. Римусу даже не надо двигаться, Сириус сам появляется рядом, под водой, и его ладони ложатся на талию Римуса еще до того, как он выныривает. — Привет, — шепчет Римус, когда Сириус показывается на поверхности. — Привет, — улыбается тот. Они целуются, стараясь удержаться на воде, помогая себе ногами, обвивая друг друга руками. Солено, лениво, медленно. Тепло рук Сириуса на коже, когда все вокруг, это прохладная морская гладь, сводит Римуса с ума. В конце концов приходится признать, что страстно целоваться и не утонуть куда сложнее, чем кажется. — Я сказал Джеймсу, — шепчет Сириус, отрываясь от поцелуя. — А я Реджу. — И? Римус бросает взгляд в сторону — Джеймс и Регулус уже снова карабкаются по ступенькам, возвращаясь к своим полотенцам, греться под солнцем. — Без трагедий. Он... я знаю, ты надеялся, что, раз я с ним поговорю, он задумается. Но он решился. Он все равно уезжает, Сириус. Прости. С губ Сириуса исчезает улыбка, рот сжимается в тонкую линию. Он быстро моргает, кивает, потом снова. — Это... это честно. Это нормально, в принципе. Просто... я надеялся. Если бы Римус мог хоть как-то унять ту боль, что написана у Сириуса на лице, он бы это сделал. Но он так же беспомощен, как и все. Он тоже надеялся. Они говорили об этом с Сириусом, что, может быть, брат захочет остаться. Быть ближе к нему. Не прощаться с Джеймсом. Это было тщетно. Пусто. И, может, лучше было вовсе не надеяться. Потому что теперь есть только разочарование и боль. Но так уж бывает с надеждами. #### 20:00 Воскресенье, 13 Августа 2023 От лица Лили Так все и заканчивается. Сердце Лили колотится, будто хочет вырваться из груди. Она вцепилась в Пандору так крепко, что потом, наверное, на коже останутся синяки в форме ее пальцев. Но отпустить Пандору просто немыслимо. По крайней мере, пока они мчатся по проспекту на самокате, как будто за ними гонятся. Впереди Пандора смеется. Ее блузка на ветру вздувается, будто пузырится. Коса бьет Лили по рукам — длинная, тугая, упругая, но Лили слишком напугана, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Прижавшись лбом к плечу Пандоры, Лили просто старается выжить в этой поездке. Это теперь их стиль — пробовать новое. Пандора обожает приключения, а Лили... ну, Лили — не совсем. Но они договорились: Лили попробует почти все хотя бы раз. Обычно это оказывается неожиданно весело. Самокат — исключение. — Мы больше никогда этого не делаем, — выдыхает Лили, когда Пандора с помощью приложения блокирует самокат и паркует его у дома Лили. — Прости, что тебе не понравилось, — на удивление искренне говорит Пандора. — Я не думала, что ты испугаешься. — Это было ужасно. — Ладно, больше никаких самокатов, — смущенно соглашается Пандора. Берет Лили за руку, тащит в подъезд. — Разреши мне загладить вину. Вот с этим Лили готова согласиться от всей души. По лестнице вверх. В полутемную квартиру. По узкому коридору. На мягкую постель. И вот они здесь. Губы Пандоры горячие, руки порхают по Лили, как бабочки. Летняя одежда почти незаметна, тонкая ткань не мешает ощущать каждую дрожь на коже. Лили задыхается, когда Пандора обхватывает ладонью ее грудь, выгибается навстречу прикосновению. Губы Пандоры скользят по шее, язык оставляет влажный след. Блузки падают где-то на пол. Пальцы Пандоры цепляются за край шорт Лили, стягивают их вниз по ногам до щиколоток. Шорты летят в сторону, забытые. Голова Лили ударяется о матрас. Губы Пандоры уже у щиколотки, скользят вверх по внутренней стороне бедра. Медленно. До мучения медленно. К тому моменту, как она доходит до линии белья, ткань уже насквозь влажная. Лили до сих пор не укладывается в голове, насколько хороша Пандора в этом. Все ее легкое, причудливое исчезает, как скинутая одежда, и остается женщина, точно знающая, чего она хочет, и как это взять. Пандора не боится удовольствия. И не скрывает этого. Лили сжимает пальцами светлые пряди у нее на затылке, хрипло выдыхает, умоляет: — Сними их... пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя. — Не сейчас, — отвечает Пандора, и в ее голубых глазах сверкает озорство. Она поднимает взгляд из-под бедер Лили. — Еще нет. Лили издает звук отчаяния, но тут же язык Пандоры касается влажной ткани, и волна удовольствия захлестывает ее с головой. Больше не остается выбора, только отдаться, и Лили отдается. Так всегда и бывает. Сначала она сопротивляется. Пытается удержать хоть какую-то иллюзию контроля. А потом Пандора, мастерски, шаг за шагом, разжимает ее пальцы, и Лили остается только плыть по течению. Раздеваться до конца Пандора позволяет себе и Лили только после того, как доведет ее до оргазма. К тому моменту Лили уже не пытается управлять происходящим. Остается только чувство. Желание. Чистый инстинкт. Нет правил. Нет границ. И Лили поддается порыву, садится и берет сосок Пандоры в зубы, не раздумывая. Стоит Пандоре опустить пальцы туда, где секунду назад был ее язык, и Лили стонет, не отпуская. Старается не потерять голову настолько, чтобы не коснуться Пандоры в ответ. Их дыхание сбивается. Они стонут друг другу в губы, вместе поднимаясь все выше, их тела движутся в унисон, в ритме нарастающего желания. И все рушится. Проносится сквозь них, как цунами. Лили перехватывает дыхание, когда Пандора рассыпается у нее в объятиях. Прижимает ее к себе крепче, шепчет что-то нежное прямо в ухо. Здесь время не имеет значения. Лили не смогла бы сказать, сколько именно прошло — секунда или целая вечность — прежде чем они снова целуются. Жадно, с влажными поцелуями, с руками, что скользят повсюду, с языками, что ищут друг друга, все переплетено, сбито, беспорядочно. Комната полна звуков: тихий голос Пандоры, более громкий Лили. Пандора напрягается и расслабляется под ее прикосновениями, ее тело такое тонкое, изящное, что Лили все еще ловит себя на том, что чувствует себя неуклюжей рядом с ней, слишком мягкой, слишком округлой. Будто почувствовав это, Пандора скользит ладонями вниз и обхватывает ее бедра. Шепчет: — Ты самая красивая женщина на свете, Лили. Эти слова придают ей смелости. Наполняют ее желанием. Лили хочет, чтобы Пандоре было хорошо. Хочет, чтобы та утонула в удовольствии, забылась. Улыбаясь себе, Лили начинает применять все, чему научилась за последние два дня. А они, как ни удивительно, провели большую часть этих двух дней в кровати, открывая друг друга заново. — Ты хочешь... — выдыхает Пандора, запрокидывая голову. Она совершенство. Такая красивая, что Лили хочется заплакать. — Хочешь что-то из ящика? Лили качает головой, проводит языком от груди вниз, к животу и дальше. — Только нас. Только это, — шепчет она, оставляя поцелуи на теле Пандоры. — Потом, если ты захочешь. Пандора снова кончает, тихо, дрожа всем телом, вцепившись в Лили, как будто от этого зависит жизнь. Ее спина выгибается дугой, и Лили в этот момент может пересчитать все ребра. Ей хочется устроиться между ними, остаться там навсегда, рядом с сердцем Пандоры. — Поцелуй меня, — хрипит Пандора, тянет Лили наверх. — Я только... — Нет, — перебивает Пандора, качает головой. — Не надо. И Лили не вытирает губы. Целует ее жадно, с полной отдачей. Они чувствуют вкус друг друга, и в этом есть что-то головокружительное. Что-то слишком интимное, дерзкое. Лили не может представить, чтобы когда-нибудь смогла делать это с кем-то другим. — Вот, — говорит Лили, протягивая Пандоре большой стакан прохладной воды. Уже давно за полночь, но Лили не знает точно, сколько времени. Ей это и не важно. Им не важно. Пандора сидит на кровати, поджав ноги, перекидывает измученную косу через плечо, берет стакан. — Спасибо. Они пьют. Целуются медленно. Улыбаются. — Кажется, я нашла дом, который мне нравится, — вдруг говорит Пандора. — Правда? — Лили пододвигается ближе, садится рядом, пока Пандора копается в телефоне, открывает объявление. — Судя по карте, он недалеко отсюда. Но я хочу услышать твое мнение о районе, — говорит Пандора, наклоняя экран к Лили, а потом передумывает и просто отдает ей телефон. Дом роскошный. Современный, свежей постройки. Белые стены, чистые линии, окна в пол на втором этаже. На первом — кухня, гостиная, ванная и большая комната, выходящая на террасу с маленьким бассейном. На втором — спальня и гостевая с собственными ванными. По всем меркам просто невероятно. — Это безумие, — шепчет Лили. По какой-то причине у нее бешено колотится сердце. Никогда — ни в самых смелых мечтах — она бы даже не посмотрела на такое объявление. — Ты... ты же не собираешься... — Ну же, — подбадривает Пандора. — Скажи, что думаешь. — Я... эм... хотела сказать, что это слишком, но в конце концов, это же твой дом. Ты можешь делать что хочешь, — отвечает Лили, чуть смущенно. Ее слегка коробит, насколько разные у них с Пандорой финансовые возможности. Пора бы уже привыкнуть, что деньги никогда не были проблемой для семьи Розье. У отца Пандоры, на минуточку, своя яхта как у Джеймса! Пандора приподнимает бровь. — Это будет наш дом. Ты переезжаешь ко мне. Ты уже сказала «да», теперь не отвертишься. — Я и не пытаюсь, — горячо отвечает Лили, чувствуя, как щеки и грудь заливает румянец. Господи. Какая же это неловкость. — Я не передумаю. Просто не уверена, что имею право высказываться, если сама не плачу. — Ерунда, — фыркает Пандора, качая головой. — Это вовсе не дорого, Лили, по сравнению с Лондоном. На эти деньги в первой зоне можно купить разве что убогую студию с видом на стену. Так что… тебе нравится? И район нормальный? — А обслуживание? Ты подумала, сколько это будет стоить? Тут же бассейн, Пандора! Та смеется, целует Лили в щеку. — Он маленький. И если тебе мешает, то спустим воду и закроем. Хотя... — Хотя? — спрашивает Лили, насторожившись. У Пандоры на губах появляется знакомая, хищная полуулыбка. — Секс в бассейне, — мурлычет Пандора, ведя пальцами от колена к бедру. Лили, несмотря на все, улыбается. Качает головой, и рыжие волосы щекочут ей спину. — Потратить такую сумму ради этого, звучит безумно, — говорит она. И все же часть ее... часть хочет этого. Простора. Роскоши. Хочет попробовать, почувствовать, как это. Разве это плохо? Лили не знает. Но ей трудно поверить, что человек, смотрящий на нее с такой нежностью, может любить что-то плохое. — Ну? — Пандора снова подталкивает ее к ответу. — Аргументы у тебя, конечно, убедительные, — Лили вздыхает. — Но я все равно не могу спокойно смотреть на эту цифру на экране. — Лили, — тихо говорит Пандора, наклоняясь, чтобы поцеловать изгиб ее груди, — я все равно потрачу эти деньги. Если не на этот дом, то на другой. Просто скажи: он тебе нравится? Или продолжаем искать? — Нравится, — признается Лили, всхлипывая, когда губы Пандоры находят ее сосок. — Очень нравится. — Вот и отлично, — шепчет Пандора. — Значит, решено. #### Понедельник, 14 Августа 2023 От лица Доркас Для такого крошечного острова дорога до цели может тянуться бесконечно. Доркас смотрит в окно — пейзаж удивительно зеленый — и снова переводит взгляд на Марлин. Та выглядит чертовски круто. Живая реклама Billabong. Из-за этого Доркас ощущает себя чуть... не в своей тарелке: слишком аккуратная, слишком прилизанная на ее фоне. Марлин в одних только мужских шортах для серфинга и майке умудряется выглядеть так, будто наступит тебе на шею, а потом выжидающе посмотрит, пока не скажешь «спасибо». Север острова так не похож на юг, это каждый раз поражает Доркас. Все такое сочное, зеленое. Густые леса, облака, застрявшие в горах, которые тянутся, как хребет, через весь остров. Она уже видела кусочки этого, когда они ездили в Буэнависту и потом в леса Анаги, но это новый район. Неизведанный. Марлин хотела показать ей что-то особенное в ее последний день здесь. Они едут уже почти час, что, в принципе, немного, но почему-то Доркас казалось, что будет быстрее. — Марлин? — М-м? — Я... Нет, ничего. Просто у меня задница онемела, — признается Доркас, прикусывая губу. — Мы почти приехали, — улыбается Марлин, и в ее улыбке читается: она все знает. — Оно того стоит. Поверь. — Я верю, — отвечает Доркас. Она закидывает ноги на приборную панель, опускает стекло и старается расслабиться. Правда, немного ее все же трясет. Да, у них есть план. Да, Доркас абсолютно уверена, что расстояние не станет для них проблемой. Наоборот — это может даже помочь Марлин: даст ей пространство, даст время разобраться в себе, не захлебываясь сразу в интенсивных отношениях. Но прощаться все равно тяжело. Доркас бы с радостью отложила завтрашний день. Или отменила бы его вовсе. — Я буду по тебе скучать, — говорит она, грызя губу, когда Марлин съезжает с главной дороги. — Я тоже, — отвечает Марлин, сжимая руль так крепко, что побелели костяшки. — Но я буду в Лондоне через пять недель. Мы справимся. Справимся? — Справимся, — подтверждает Доркас. Мысль о том, что Марлин уже купила билеты, чтобы прилететь к ней, вызывает в животе приятное, теплое покалывание. У них все будет хорошо. — Моя терапевт говорит, что это пойдет на пользу, — бормочет Марлин. Доркас настораживается, потому что Марлин редко делится личным. — Она… эм… еще говорит, что нам нужно поговорить. Что я должна рассказать тебе кое-что про свою семью. — А ты хочешь? — Нет. Но... она говорит, что если мы все-таки серьезно настроены, то ты имеешь право знать меня настоящую. Что-то в этом духе. В общем, — Марлин сглатывает. — Я расскажу. Частями. Не все сразу, ладно? Доркас тянется через консоль и сжимает ее бедро ладонью. — Без давления. Рассказывай, как тебе удобно. — Моя мама была британкой. Ее звали Агата, — начинает Марлин. — А отец ямаец. Бабушка родом из Кингстона. Она все еще жива, но уже старая... ну, она меня не помнит. Папа родился в Кингстоне, но потом родители развелись, и он уехал в Лондон с дедушкой, тот был тоже британец. Он вырос в Кройдоне. — Стормзи из Кройдона, — улыбается Доркас, глядя на нее. Срабатывает. Марлин хмыкает, чуть качает головой, включает поворотник и перестраивается в другой ряд. — Его звали Генри. Доркас молчит. Просто ждет. Дает Марлин пространство. — Я с тех пор ни разу не была в Англии, знаешь? — говорит Марлин. — Это будет впервые. Этого Доркас не ожидала. Она открывает рот, но ей требуется несколько попыток, прежде чем она находит слова: — Ты не обязана. — Я хочу, — отвечает Марлин твердо. — Пора. Прошло слишком много времени. Я не верну их, а сидеть на этом острове ничего не меняет. Я... ну, шаг за шагом, понимаешь? Это же не значит, что я сразу поеду в дом, где выросла. Просто буду в Лондоне. С тобой. Это будет начало. — Я не дам тебе заскучать, — обещает Доркас, улыбаясь. — Тем более, после пяти недель без тебя, уверена, добрую часть твоего визита мы проведем в постели. Марлин смеется, облегченно вздыхает. Доркас чувствует, что на сегодня она сказала больше, чем когда-либо прежде. Это окно в прошлое, маленький проблеск. Кто бы мог подумать, что в ней течет ямайская кровь. Знать это теперь, будто получить маленький, сокровенный секрет. Такой прогресс, и Доркас чувствует странную, тихую гордость. Если бы они не были за рулем, она бы схватила Марлин за щеки и расцеловала. Хотя та, конечно, не дала бы. Но желание есть. — Надеюсь, ты не против секса по телефону, — вдруг спокойно говорит Марлин, вписываясь в поворот, не отрывая взгляда от дороги. Доркас смеется, качает головой. — Никогда не пробовала. Придется тебе научить меня. — Очень даже собираюсь, — усмехается Марлин. — Через FaceTime. Хочу видеть тебя, когда доведу до оргазма через океан. — Марлин! — Доркас чуть не вскрикивает, возмущенно. Черт, она умеет. Она прижимает бедра друг к другу. Поднимает глаза, и, конечно, Марлин улыбается еще шире. — Ну все, заткнись, — бормочет Доркас, краснея. — Осталось десять минут, — говорит Марлин. — Засунь руку в трусики, Доркас. — Ты не серьезно, — выдыхает Доркас, хоть внутри все уже напряжено. Марлин приподнимает бровь: — Девять минут тридцать секунд. — Боже мой, — шепчет Доркас, но ладонь все же опускается вниз, скользит по бедру, проникает под легкое пляжное платье. Осторожно касается себя поверх ткани купальника. Взгляд Марлин скользит вбок, она довольно мычит: — Дальше. Нормально трогай. Не халтурь. Пальцы под ткань. — Ты сумасшедшая, — выдыхает Доркас. Но подчиняется. Сначала это кажется странным. Неловким. Она сидит в пассажирском кресле, особо не развернешься. Обычно в такие моменты Доркас лежит. И одна. Но потом Марлин начинает говорить. Голос у нее спокойный, уверенный, теплый от власти: — Дай мне звук, — велит она, бросая взгляд на руку, исчезающую под платьем. — Я хочу тебя слышать. — Марлс... — Ты такая красивая, — перебивает Марлин. — Такая обворожительная, когда теряешься в себе. Где у тебя пальцы? Скажи, что ты мокрая. — Я... — глаза у Доркас широко распахнуты, лицо в огне. Но Марлин наклоняет голову, смотрит с такой жадной нежностью, и Доркас сдается. — Да. Я мокрая. Черт, Марлин. Может, уже остановишься и трахнешь меня как следует? — Нет, — твердо отвечает Марлин. — Я хочу смотреть, как ты сама это сделаешь. А потом, сколько угодно. Столько раз, сколько захочешь. Из груди Доркас вырывается жалобный стон. Марлин довольно мурлычет, будто именно этого и добивалась. И это подстегивает. К тому же, Доркас уже слишком возбуждена, чтобы останавливаться. Она знает себя, знает, как все устроено. Может кончить быстро, если захочет. И сейчас она хочет. Чем дальше, тем сложнее сдерживать стоны. Но она старается. Все-таки — машина. Дорога. Конечно, никого вокруг нет, но все равно... — Перестань анализировать, — говорит Марлин. — Ты королева, Доркас. Посмотри на себя. Самая красивая женщина на свете. И ты сейчас сидишь в моей машине, задыхаешься, а я, к твоему сведению, такая мокрая, что, боюсь, протеку прямо сквозь шорты в сиденье. — Да чтоб тебя, — шепчет Доркас, задыхаясь. Она ускоряется. Потому что если это заводит Марлин... Этого достаточно, чтобы самой сорваться. Все накрывает быстро. Резко. Марлин замечает, и сбавляет скорость. Поворачивает голову, чтобы не пропустить ни секунды: — Давай, детка, — шепчет. — Дай мне это увидеть. Кончи для меня. И она кончает. **** С того места, где они стоят — на краю утеса, — Доркас видит морское дно. Вода настолько прозрачна. Бирюзовая, изумрудная, и все оттенки между ними. Под безжалостным солнцем волны мягко лижут камни. Жара давит на плечи, пока они с Марлин спускаются по каменным ступеням к купальной площадке. Капля пота стекает по спине Доркас, но она не уверена, что дело только в воздухе. Мысли все еще крутятся вокруг того, что произошло в машине. — Давай сразу прыгнем, — говорит Марлин, указывая на плоский выступающий камень. — Оставим вещи здесь. Они подходят к краю. Доркас чуть отстает, а Марлин стоит так близко к обрыву, что пальцы ног уже висят в воздухе. В нескольких метрах слева лестница, но Марлин даже не взглянула на нее. — Ты правда будешь прыгать? — спрашивает Доркас. — Конечно, — кивает Марлин. — И ты тоже. Так веселее. Я просто хочу сначала осмотреться. Сто лет здесь не была. — Что ты ищешь? — Камни на дне, — объясняет Марлин. Она тянет Доркас ближе и показывает на участок, где вода кажется особенно ясной. — Сегодня хороший день, море спокойное, все видно идеально. Но так бывает не всегда. Когда вода мутная, нужно искать участки, где меняется свет, чем ближе дно к поверхности, тем яснее оно будет. — То есть мы хотим прыгнуть в темное пятно? Марлин улыбается, кивает. Показывает в другую сторону: — Видишь ту расщелину? Вокруг есть камни, но посередине — пусто, провал. — Ага. Вижу. — Вот туда тебе и нужно попасть, — говорит Марлин. — Если прыгаешь ногами вниз, то все в порядке, в худшем случае получишь синяк. Это если прыгать с такой высоты, а не с чего-то серьезного. — А ты не ногами вперед будешь прыгать? — спрашивает Доркас, завороженно. Поразительно наблюдать, как Марлин видит море. Доркас умеет плавать. Довольно неплохо. Родители водили ее на занятия еще в детстве, чтобы не захлебнулась, если вдруг упадет в бассейн. Но она не выросла у моря. У нее нет... знания. Нет ощущения стихии. А Марлин? Марлин смотрит на море, как на старого друга. Она знает, что оно может быть капризным, даже опасным, но она не боится. — Я буду прыгать головой вперед, — спокойно говорит Марлин. — И никому, кроме себя, не советую это повторять. — А твои друзья? — Но друзей-то рядом нет, правда? — Я просто... хотела понять, все ли вы такие. Ты в воде такая уверенная. Знаешь, что она может быть опасной, но все равно не боишься. Марлин кивает, щелкает языком: — Это Джеймс меня всему научил. Он в этом лучший, будто сам море придумал. Он всегда говорил: «Море нужно уважать, но не бояться». Он и показал мне, как прыгать головой, не ныряя по-настоящему. Типа... — она делает жест рукой: как бы погружаешься и сразу скользишь под поверхностью, оставаясь ровной. — Покажи мне, — просит Доркас, воодушевленно. — Сначала ты, — улыбается Марлин, легонько толкая ее плечом. — С воды смотреть красивее. Доркас взвизгивает, и прыгает. Старается попасть точно в то место, что указала Марлин. Вода прохладная, но не холодная. Очень приятная. Она всплывает, моргает, стряхивая капли с ресниц. На лице яркая, счастливая улыбка. Она смотрит вверх, и видит, как Марлин подмигивает, слегка сгибает колени, и с той же грацией и мощью, с какой прыгает пантера, срывается с камня. Сердце Доркас замирает. Марлин словно видение. Чистая, выверенная линия в небе. Загорелая кожа сверкает на солнце, длинные дреды хлещут по спине. Она проходит сквозь гладь воды, почти не подняв брызг, и, скользнув мимо Доркас под водой, выныривает чуть поодаль. И это, может быть, преждевременно. Может даже испугать. Но Доркас уже не может сдерживаться. Она плывет к ней, будто в безумии, и, оказавшись рядом, берет лицо Марлин в свои мокрые ладони и говорит: — Тебе не нужно отвечать. Правда, не нужно. Но ты должна знать, что я люблю тебя. И то, что ты только что сделала, было самым прекрасным, что я когда-либо видела. И я хочу, чтобы ты показала мне все тайны моря, на протяжении всей нашей жизни. Марлин перехватывает дыхание, глаза ее расширяются почти вдвое, рот приоткрывается. Мгновение они просто смотрят друг на друга. С кончика носа Марлин капля падает ей на губы, и Доркас с трудом удерживается, чтобы не слизнуть ее. — Ну и признание, — хрипло говорит Марлин. — И я... я пока не готова, Доркас. Не могу сказать это сейчас. Но это не значит, что я не чувствую. Понимаешь? — Тебе не нужно говорить это ни сейчас, ни потом, если тебе некомфортно, — мягко отвечает Доркас, улыбаясь. Теперь она слизывает каплю и прижимает губы к губам Марлин. — Но я... а ты не... — Марлин выглядит растерянной. И это неожиданно мило. Обычно Доркас не воспринимает Марлин как «милую». Хихикая, она притягивает ее ближе: — Есть и другие способы сказать «я люблю тебя», кроме этих трех слов. — Например? — Например, пойти к терапевту, чтобы стать лучше. Или рассказать мне, как звали твоих родителей. Вернуть мне уверенность и сказать, что мне не стоит бояться быть громкой. Или распланировать целый год так, чтобы мы могли видеть друг друга как можно чаще. — О, — тихо выдыхает Марлин. — Вот, — подтверждает Доркас. Она тихо смеется, глядя на ее удивленное лицо, а потом прижимает нос к ее носу. Их ноги под водой двигаются, иногда задевая друг за друга. — Значит, мы в порядке? Ты не впала в панику? Марлин тоже улыбается. Закрывает глаза и целует ее. Просто губы к губам, ничего яростного, ничего торопливого, но с такой нежностью и теплом, что по коже Доркас пробегает дрожь. — Я в панике. Немного, — признается Марлин. — Но теперь у меня есть инструменты. Я справлюсь. — Марлс? — М-м? — Я тобой горжусь. #### 23:00 Понедельник, 14 Августа 2023 От лица Джеймса — Еще раз, Джеймс, — жалобно тянет Регулус, раздвигая ноги шире, бедра ложатся по обе стороны от головы Джеймса, уступая ему место. Так продолжается уже какое-то время. Оба покрыты тонкой пленкой пота, возбужденные, тяжело дышат. Через ткань нижнего белья проступают отчетливые очертания. У Джеймса член ноет от напряжения, прижатый к животу резинкой. На трусах Регулуса — мокрое пятно . Пальцы сжимаются в волосах Джеймса, и Регулус направляет его от одного бедра к другому. — Я хочу, чтобы следы остались с обеих сторон. Чтобы, когда я буду в Лондоне, они были со мной. У Джеймса все уходит из-под ног. Будто кровать под ним проваливается сквозь этажи, прямо к ядру земли, а за ней и внутренности. Не говори так. Не уезжай. Останься. Останься. Останься. Но Регулус не останется. Не может, наверное. Джеймс даже не спрашивал. Он знает ответ. И он будет слишком болезненным, чтобы его услышать. Он не настолько силен, чтобы принять это достойно. Черт, как же он хочет, чтобы Регулус остался. — Джеймс? Mierda. Он слишком долго не двигался. Застрял в зыбкой дымке ожидания боли, которую еще не почувствовал. Фантомная боль. Тень, висящая над ним, такая длинная, что перекрывает все солнце? кроме света в глазах Регулуса, когда тот смотрит вниз, обеспокоенно нахмурив брови. — Ты в порядке? — Отвлекся, — бормочет Джеймс, натягивая улыбку, как маску. Как будто не разрывается изнутри от собственных мыслей. — Ты… отвлекаешь. Регулус улыбается, приподнимается на локтях. — Хочешь ускориться, papi? Нет. Это последнее, чего он хочет. Ускориться — значит, приблизить завтра. Вместо ответа Джеймс сжимает его бедро, а потом снова наклоняется. Регулус вскрикивает, когда губы и зубы Джеймса прижимаются к краю его боксеров, так высоко на внутренней стороне бедра, что тот чувствует, как член дергается буквально в сантиметре от лица Джеймса. Он кусает его с такой силой, что Регулус всхлипывает, почти срываясь в крик. Торжествующе, Джеймс втягивает в рот бледную кожу, впивается в нее зубами, пока кровь не поднимается к поверхности. Когда у него во рту Регулус, Джеймс перестает думать. Именно здесь ему и надо быть. Здесь, в запахе любимого мужчины. Со вкусом его кожи на языке, с щекой, скользящей по коротким волоскам от середины бедра до сгиба в паху. Он прижимается лицом к этому месту, вдыхает. Голова кружится. Это как наркотик. Нет, лучше. Время останавливается. Часы превращаются в вечность, и никакое «завтра» не способно добраться до них. Это эйфория, из которой Джеймс не хочет возвращаться. Он бы остался здесь навсегда, в подвешенном состоянии, в самом сердце Регулуса, растворяясь в нем. Это лучшее, что он когда-либо вдыхал. Воздух ему больше не нужен. Ему нужен только Регулус. И, может быть, еще немного его вкус. Джеймс, постанывая, целует сквозь нижнее белье контур члена Регулуса, чувствует, как он пульсирует под губами, мокрое пятно растет с каждой секундой. Джеймсу требуется титаническое усилие, чтобы найти путь обратно к бедру Реджа, но он знает, что должен. Регулус попросил, чтобы его пометили, а Джеймс исполнит любое его желание. Регулус стонет и выгибается кровати, когда Джеймс с одержимостью оставляет на нем засосы. Он дотошен. Точен. Как хирург со скальпелем срезает слой за слоем, пока не добирается до самой сути Регулуса, погружаясь внутрь него, делая так, чтобы каждый, кто взглянет в его сторону, чувствовал Джеймса на нем, как вторую кожу. — Papi, — выдыхает Регулус. — Если ты не прикоснешься ко мне прямо сейчас, я стану первым задокументированным случаем самовозгорания человека. — Ты такой хороший мальчик. Ты справишься, — бормочет Джеймс, рассеянно. — Aguanta un poco más, mi vida. Растягивание удовольствия не замедлит время, но это истина, с которой Джеймс не хочет мириться. Поэтому они целовались, прикасались, стонали, но до настоящей страсти так и не дошло. Джеймс не позволил, и Регулус, как всегда, с радостью отдал ему контроль. — Что это значит… ах... — Регулус снова вскрикивает и смотрит на Джеймса затуманенным взглядом. Тот усмехается, открывает рот. Лизнув пострадавшую кожу, чтобы успокоить ее, Джеймс отстраняется, чтобы полюбоваться своей работой. Восемь засосов покрывают ноги Регулуса. По четыре с каждой стороны. Все его. Джеймс Поттер был здесь. Он бы хотел остаться между ног Регулуса навсегда. Остановиться, чтобы полюбоваться следами, это одновременно благословение и проклятие. Регулус пользуется моментом, чтобы зацепиться большими пальцами за край нижнего белья и стянуть его, упираясь ступнями в кровать, чтобы приподнять бедра и стянуть его вниз. В тот момент, когда Джеймс видит, как член Регулуса вырывается наружу — набухший, красный, блестящий на верхушке, — он не может удержаться и обхватывает его губами. Регулус откидывает голову назад, выдыхая долгое «чеерт...», пока Джеймс полностью его принимает. Недостаточно. Джеймсу хочется разобрать его на части. Хочется скользнуть между этими частями и спрятаться в трещинах Регулуса, чтобы тот больше никогда не смог его стряхнуть. Хочется быть клеем, который снова соберет его воедино. — Черт, — выдыхает Регулус. — Ты трахнешь меня, papi? — На самом деле, — бормочет Джеймс, проводя языком по ровной поверхности живота, — хочешь поменяться в этот раз? Будь хорошим мальчиком. Позаботься обо мне, да? У Регулуса член дергается так резко, что этого ответа Джеймсу вполне достаточно. Ухмыльнувшись, он снова опускается между его ног. Рука Регулуса сжимается в волосах Джеймса, подталкивая его.  — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Да, — отвечает Джеймс, а потом берет Регулуса в рот, чувствуя тяжесть его члена на языке. — Но ни на секунду не забывай, кто твой папочка. — Боже мой... — срывается с губ Регулуса. Джеймс довольно усмехается. Проходит всего несколько минут, и Джеймс начинает задумываться, не стоит ли вовсе отказаться от секса и просто довести Регулуса до оргазма вот так. Он само воплощение наслаждения, раскинувшийся на простынях, всхлипывающий и стонущий, тянущийся руками к голове Джеймса. Он умоляет, извивается, весь превращен в хаос под умелыми движениями языка Джеймса. И Джеймс ему предан. Нет ничего, что он любил бы больше, чем видеть Регулуса у своих ног — покорного, потерянного в тумане желания. У Джеймса, может, и нет пирсинга, но он точно знает, что делает. Знает, как разобрать Реджа по частям. Знает, как заставить его забыть собственное имя. — О, блядь. Я… я сейчас! — взвизгивает Регулус, хватаясь за основание члена. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Хм. Может, Джеймс и правда хочет, чтобы Регулус взял его. Он останавливается, и Регулус вскрикивает от отчаяния. Его грудь тяжело вздымается, он слабо всхлипывает и сверлит Джеймса взглядом.  — Я был так близко. Это было по-настоящему жестоко. — Что ты сказал? — Прости, papi, — тяжело дыша, отвечает Регулус, немного приходя в себя. — Я просто… ах… ты слишком хорош. Хихикая про себя — он в восторге, горд и самодоволен тем, как быстро может раскрутить Регулуса — Джеймс снова подтягивается вверх, чтобы поцеловать его в губы. — Теперь ты знаешь, чего я хочу. Сделаешь мне хорошо? — Так хорошо для тебя, — шепчет Регулус, слегка захмелев от происходящего. — Я знаю, что тебе нравится. Регулус переворачивает их, пока Джеймс не оказывается на спине, затем сползает вниз по его телу. Устроившись между его ног, он складывает губы и говорит: — Хотя нет. Встань на четвереньки для меня, ладно? Джеймс стонет, вспышка жара охватывает его кожу. — Черт возьми, Редж. — Я просто хороший мальчик, — ухмыляется тот. La madre que lo pario. Первое прикосновение языка Регулуса к нему просто уничтожает Джеймса. Внутри него сразу же вспыхивает борьба между частью, которая всегда хочет контролировать, быть сильнее, и той, что доверяет, желает, и стонет, когда Регулус проникает в него языком. Джеймс никогда не позволял никому делать с собой такое, и не думает, что когда-либо смог бы насладиться такой уязвимостью с кем-то другим. Но с Регулусом? — Нгх, — срывается с его губ, лицо уткнуто в подушку, и он раздвигает колени чуть шире, давая Регулусу больше пространства. Его член тяжело свисает между ног. Джеймс вцепляется в простыни, чтобы не прикоснуться к себе. Он знает, что если сможет выдержать до того момента, как Регулус начнет его трахать, это будет стоить того. К тому моменту, когда Регулус считает его готовым, Джеймс уже на грани мольбы. Ему было бы стыдно, если бы он не был так чертовски возбужден. Кажется, он никогда в жизни ни о чем не умолял… и все же. — Давай, детка, — он стонет, когда Регулус подносит свой член к нему сзади. Руки Регулуса опускаются ему на бедра, затем он входит, и все тело Джеймса дрожит от того, насколько это приятно. Тесно, обжигающе. На мгновение Джеймсу кажется, что Регулус разорвет его пополам. А потом остается только удовольствие, и Джеймс издает звуки, которые не может осознать, и Регулус стонет, трахая его. — Papi, ты такой приятный, — тяжело выдыхает Регулус. — Ты всегда такой тугой для меня. — Я долго не продержусь, — говорит Джеймс, его голос звучит так высоко, что он сам себя не узнает. Регулус протягивает руки, подцепляет его под ребра и подтягивает вверх, прижимая спиной к своей груди. Новый угол попадания оказывается идеальным, и Джеймс рычит, как первобытный человек. Пальцы Регулуса сжимают член Джеймса, его кулак движется в такт своему члену, скользящему в нем. — Кончи для меня, — шепчет Регулус ему на ухо. — Регулус, — вскрикивает Джеймс, запрокидывая голову ему на плечо, с зажмуренными глазами. И он кончает, растворяясь, ломаясь, падая, и единственное, что удерживает его в целости, это руки Регулуса, обвивающие его, и слова у него в ухе. Джеймса больше нет в этой комнате, он где-то еще, на уровне, где не существует ничего, кроме сердца, стучащего у него за спиной, дыхания на шее и капель пота, падающих с лба Регулуса на него. Регулус тоже кончает. Джеймс чувствует, как его бедра резко подаются вперед, потом он замирает, простонав, и делает еще несколько медленных толчков, проживая оргазм до конца. Они падают вместе — вспотевшие, сбившиеся с дыхания — и Джеймс вдруг вспоминает песню, которую не слушал много лет: Estoy irreconocible desde que te conocí  Más vivo y más sensible porque estás aquí  Contando tus segundos junto a mí. — Регулус? — шепчет Джеймс, поворачивая лицо, чтобы на него посмотреть. Щека Регулуса прижата к подушке. Он выглядит блаженным. Прекрасным и неземным. — Да? — Te quiero, — говорит Джеймс. Регулус улыбается. Ему не нужен перевод.