Стоит только захотеть

Настроение у Дина этим вечером на высоте. В голове почти блаженная пустота — ничего, кроме знакомых строчек грохочущих из колонок Led Zeppelin, отбиваемого пальцами по рулю ритма, да теплого весеннего ветра, летящего навстречу, пробирающегося в открытое настежь окно. До мотеля, в котором они сейчас остановились, остается всего ничего, и Дин уже предвкушает спокойный, почти «домашний» вечер с пивом в одной руке и куском пиццы — в другой. Сэм, конечно, расскажет ему о том, что успел нарыть по делу о пропадающих в округе людях, но на этом на сегодня будет все. Как только Дин задумывается о брате, его телефон звонит. — Дин! — зовет Сэм, едва он успевает снять трубку. — Кажется, я знаю, кого мы ищем. Это джинн! — Джинн? — повторяет Дин за братом, успевая расстроиться, что он еще и пива-то в руки не взял, а уже надо слушать доклад Сэма. — Да, джинн! — В голосе брата Дин отчетливо слышится возбуждение — такое, которое бывает присуще Сэму, если он напал на реальный след. — Очень могущественные существа. Тысячелетиями джинны кошмарят людей, высасывая из них все силы. — Хм… и где же нам искать его? — спрашивает Дин, успев заинтересоваться. — Развалины, — без промедления отвечает Сэм. — Они скрываются в развалинах. Чем обширнее — тем лучше. — Видел нечто подобное минут сорок назад. Могу заехать туда, осмотреться. — Нет, Дин! сначала за мной! — Я только осмотрюсь, Сэмми, не дрейфь, — отвечает Дин с присущей ему иронией и кладет трубку, игнорируя попытки брата вставить хоть слово. Здание, которое он заприметил по пути к мотелю, оказывается действительно подходящим под описание. Полуразрушенное, с чернеющими провалами окон и местами отсутствующей крышей, оно тянется на запад чуть ли не на добрых пол-мили. Должно быть, раньше здесь располагался какой-то завод или склад. В сгущающихся сумерках идея бродить тут без Сэма уже не кажется Дину привлекательной, но делать нечего — он обещал, что осмотрится, и теперь не может вернуться к брату ни с чем. Дин открывает дверь, на самом деле едва держащуюся на верхних петлях, и огромное здание вмиг поглощает его. Внутри темень и абсолютная тишина, давящая и плотная — хоть ножом вспарывай. Дин успел сделать всего с десяток шагов, а уже понимает — это их место. Еще понимает, что надо убираться, даже делает шаг назад, но тут же натыкается на что-то холодное. Вскинуть руку с револьвером он не успевает, его бьют наотмашь с нечеловеческой силой. На пол летит и оружие, и фонарик. А сам Дин оказывается пригвожденным к холодной каменной стене. Джинн оказывается совсем не таким как в диснеевском мультике про приключения Алладина и Жасмин — обыкновенный мужик, лысый и весь в татуировках. Необычно то, что Дин под его пронзительным взглядом не может ни пальцем пошевелить, ни голову повернуть, ни даже сделать вдох. Он вообще ничего не может. На языке некстати вертится шутка про три любых желания, но говорить Дин тоже не в состоянии. Когда джинн поднимает руку и ладонью касается его лба, становится совсем худо. Голова болит так невыносимо сильно, отдаваясь всюду — от корней волос до кончиков пальцев, — что хочется отключиться. Дин борется изо всех сил. Думает о Сэме, который просил не ездить никуда без него, о заказанной им пицце и тихом вечере перед телевизором, о том, что стоило бы хоть изредка слушать младшего брата. Дину кажется, что проходит вечность перед тем, как в глазах начинает темнеть, на деле — вряд ли больше минуты. «Сэм, Сэм, Сэм», — шумит кровь в ушах. «Сэм, Сэм, Сэм», — колотится, норовя выпрыгнуть из груди, сердце. «Сэм, Сэм, Сэм», — со свистом покидает легкие последний воздух. А потом Дин проваливается в пустоту. Мгновение не происходит совсем ничего, а спустя несколько ударов сердца оказывается, что пустота не такая уж и пустая. У нее почему-то аромат крепкого черного кофе, кондиционера для белья и мотельного шампуня. Пустота громко вздыхает точно как его младший брат, когда бесится, отвешивает легкую оплеуху и ядовито шипит: «вставай, алкоголик несчастный». А еще Дин может дышать. Он открывает рот, точно выброшенная на берег рыба, с шумом втягивает воздух, садится на кровати и наконец распахивает глаза. Болит голова, прорывается сквозь ребра сердце и хочется выплюнуть легкие. В остальном — самое обычное, ничем непримечательное, доброе… — …Доброе утро, блин! Ну неужели! — возмущается Сэм, нависая над ним. В одной руке у него бутылка воды, в другой — стаканчик с кофе. — Я уж испугался, что ты помер. Надо ж было так нажраться! И прямо перед делом, когда у нас уже все готово! — Сэм? Как?.. — Дин не понимает ничего, мечется взглядом между недовольным лицом брата, бутылкой с водой и пластиковым стаканчиком и не знает, как облечь в слова то, что с ним произошло. Брат качает головой и молча протягивает ему воду. — Сэм! — повторяет Дин с нажимом. — Джинн! — Господи, Дин, побойся Бога! На часах одиннадцать утра, тебе вчерашнего вечера мало было? — Да не джин! А джинн! Лицо Сэма приобретает совсем уж какое-то презрительное выражение. Он с силой ставит воду на прикроватную тумбочку, явно хочет сделать с кофе то же самое, но в последний момент осторожничает, решив, что ожога Дин все же не заслужил. — Пей, — чеканит он, — а потом в душ. Дину бы возмутиться — ишь, раскомандовался, мелкий! — но вся ситуация настолько странная, что он молчит. Молчит и открывает воду. Прикончив бутылку, берется за кофе и только когда покончено и с ним, Дин прочищает горло и предпринимает новую попытку. — Сэмми, слушай, — начинает он, и брат отрывается от ноутбука, за который успел сесть и начать стучать по клавиатуре. — Вчера после твоего звонка я ездил на тот старый склад, ну… проверить, не там ли джинн, которого мы ищем, и он напал на меня, обездвижил. Что было потом? Когда ты приехал, что ты видел? Сэм долго смотрит на него, очень долго. Дину начинает казаться, что он идиот и сказал какую-то глупость, но потом брат встает и подходит к нему, все еще сидящему на кровати, укрытому одеялом, потному и не до конца пробудившемуся от тревожного сна. Дин ожидает чего угодно, но только не этого. Брат подцепляет пальцами его подбородок, заставляя задрать голову повыше, наклоняется и коротко целует прямиком в лоб. На этом Сэм, впрочем, не останавливается — тут же мажет губами вправо и ниже, до виска, где задерживается еще на мгновение. На все про все — пара секунд, не больше, но Дин снова забывает, как дышать и целую вечность вспомнить не может. — Температуры, вроде, нет, — говорит Сэм и, судя по всему, не издевается, а правда переживает. — Ты меня поцеловал, — ошарашено говорит Дин, и рука сама тянется туда, где только что были губы Сэма. Дин забывает о джинне, о том, что не помнит, как вчера добрался до мотеля, — обо всем забывает. Сейчас существует только горящий участок кожи, по которому прошелся губами брат. — И что? Вообще-то я температуру проверял, — отвечает тот. — Не хватало нам твоего делирия. Напился вчера, как свинья. — Я не пил вчера, — протестует Дин. — Да неужели?! — зубоскалит брат. — А кто тебя от бара на себе волоком тащил? Или, может, сам дошел? А почему не помнишь? Дин решает, что не будет спорить. Сэм выглядит реально обеспокоенным, а тревожить брата понапрасну совсем не хочется. В душе Дин тупо стоит, вперившись взглядом в кафельную плитку, и переключает туда-сюда воду, с горячей на холодную, надеясь, что это поможет прояснить голову. Не помогает. Когда горячая вода заканчивается совсем, сменяясь ледяной, он подставляет под сильные струи висок, который целовал Сэм, и закрывает глаза. Брат все еще за ноутбуком, когда Дин наконец выползает из душа. — Так когда мы выезжаем? — спрашивает он так, словно все идет как всегда. Сэм, кажется, против того, чтобы делать вид, будто ничего не случилось. — Ты не в себе. Мы никуда не едем. Один день все равно ничего не решит. — Да брось, Сэм, я в порядке. Просто покажи мне, над чем мы работаем. Пропавшие люди? Брат снова долго смотрит на него, мотает головой — «нет» — и Дин ощущает себя если не товаром в витрине, то как минимум экзотическим музейным экспонатом. Складка между Сэмовых бровей никак не желает разглаживаться и это для Дина — как нож в сердце. — Ну же, Сэмми, что там у тебя? — он придает голосу бодрости, играет бровями, и Сэм сдается. Встает из-за стола и уступает ему место за ноутбуком. Едва пробежавшись глазами по открытому документу, он понимает — дело плевое. Всего-навсего призрак убитой больше полувека назад женщины и теперь планомерно кошмарящий каждую новую семью, покупающую дом, когда-то принадлежавший ей. Со всей информацией, подготовленной Сэмом, они справятся с этим от силы за пару часов, они делали подобное сотни раз — Дин уже чувствует, как в крови вскипает привычный азарт охотника, замещая то ли похмелье, то ли что-то еще, и усмехается тому, что брат мог тревожиться о такой мелочи. «Ну и чего ты мялся? Дело-то пустяковое», — готовится уже сказать Дин, но успевает только рот открыть. Чужая тяжелая рука ложится между лопаток — прямиком на голую, влажную еще после душа кожу — и начинает движение вниз. Слова застревают в горле и душат, неспособные выйти наружу. Кажется, Сэм сегодня решил испытать его на прочность. Дин поворачивает голову и смотрит на брата, который сосредоточенно и все так же хмуро смотрит на экран ноутбука. Рука его как будто живет своей жизнью, теперь двигаясь вверх, а потом снова спускаясь вниз. Когда пальцы почти касаются резинки трусов, Дин чуть не подскакивает вместе со стулом. — Сэм! Это что за нахер! — Что? Где? — не понимает Сэм и наклоняется ниже, переводя взгляд с его лица на экран и обратно. Всматривается в открытый документ так, словно там можно найти ответы на все вопросы, которые сегодня мучают их обоих. — Я о твоей руке, — бесится Дин и с силой шлепает брата по плечу. — Какого хрена ты меня трогаешь? Сэм в удивлении распахивает глаза и выпрямляется, увеличивая расстояние между ними — слава Богу, наконец-то! — Целовать нельзя, трогать нельзя, — ворчит Сэм, но руку послушно убирает. — А что можно-то? Разговаривать хоть можно? Что вообще с тобой сегодня? Где мой Дин? Верните мне моего Дина. Сэм уже отошел, но продолжает ворчать, собирая сумку, бубнит что-то еще, пока сознание цепляется за последнюю брошенную фразу, после которой — пустота и звон в ушах. Он назвал его своим. Своим Дином. Заголовки и абзацы начинают плясать перед глазами, буквы складываются в причудливые анаграммы, которые невозможно разгадать. Вдумчиво читать больше не получается, и он сидит, сложив руки на свои голые ноги. Сэм уже в куртке и с собранной сумкой. Значит, на дело они все-таки едут. — Я подожду в машине, — бросает Сэм уже у двери, и Дин вдруг чувствует себя неловко — ну додумался же — сидеть тут в одних трусах! Он трясет головой, пытаясь прогнать странное наваждение, и идет одеваться. Дело и вправду оказывается сущим пустяком. До места они доезжают за час, влегкую расправляются с призраком — даже руки замарать не успевают — и после всего еще хрен знает сколько времени сидят на капоте импалы, неторопливо поглощая фаст-фуд из первой встреченной на обратном пути закусочной. — Надо это отметить, — предлагает Сэм, расправившись с остатками еды, и почему-то придвигается совсем близко, упираясь бедром в бедро Дина — когда только успел стать настолько тактильным и плюющим на понятие личных границ? Не хочется ни отодвигаться, ни спорить. Отмечать тут, в общем-то, нечего — совершенно проходная нечисть, но Дин пожимает плечами, запихивает в рот больше, чем сможет прожевать и улыбается. — Погнали, — пытается сказать он, но получается «Аа-ы», и Сэм прыскает, но, похоже, понимает его, потому что тут же оказывается в машине. — Видел тут бар неподалеку, — говорит Дин, выруливая на шоссе, — минут двадцать и будем на месте. — Дин, ты серьезно? Опять пить? — Что? Ты же сам предложил отметить минуту назад. Уже забыл? Сэм смотрит на Дина, всем корпусом повернувшись в его сторону, а потом откидывается на сиденье и качает головой так, будто поверить в происходящее не может. — Вообще-то я имел в виду кое-что другое, но ладно, бар так бар. — А как еще можно отмечать что-то? — недоумевает Дин, и Сэм снова качает головой, явно отказываясь отвечать на вопрос прямо. — Забей, Дин, просто забей. В баре темно, дымно, многолюдно и отвратительно воняет потом и дешевым сидром. Оказавшись внутри, Дин вдруг вспоминает, что еще вчера мечтал о тихом спокойном вечере с пиццей перед телевизором. Впрочем, было ли это «вчера»? Теперь не совсем ясно. Дин почти физически ощущает, как оно отступает, истлевает, рассыпается прахом сожженных сегодня костей, растворяется в улыбках Сэма и взглядах, которые тот бросает на него прямо сейчас. Дин замечает, что впервые за день между Сэмовых бровей нет этой его извечной напряженной складки. Он расслаблен, он спокоен, и если Дин все еще нихрена не понимает, его успокаивает тот факт, что понимает Сэм. Они сидят в самом центре бара, потягивая пиво и соприкасаясь локтями, хотя руки Дина и вытянуты практически по швам — так здесь тесно. А еще очень шумно. Людская толпа напирает, гомонит, басы льющейся из колонок музыки отдаются в теле, совершают полный круг и комом застревают в горле. К разговору обстановка не располагает — вряд ли можно расслышать собеседника, разве что придется орать в самое ухо. И Сэм справляется с этим по-своему. Сэм смотрит. Молча, бесстыдно и совершенно не скрываясь. Если Дин не мог сложить два и два до этого самого момента, сейчас, под тяжелым взглядом брата, самое время начать что-то подозревать. Только что? Сэм глядит так, что любые мысли умирают в зачатке, толком не оформившись. — А я говорил, — спустя миллион световых лет молчания говорит Сэм одними губами, даже не пытаясь перекричать музыку и чужие голоса. — Нужно было отмечать не здесь. И тогда Дину кажется — только кажется, — что вот теперь он начинает понимать, что имел в виду его брат. Он в который раз за день вспоминает горячие сухие губы на пульсирующем от боли виске; широкую ладонь, поглаживающую спину вверх-вниз; обиду в голосе брата, бубнящего, чтобы ему «вернули его Дина»… Он залпом опрокидывает в себя остатки пива, кидает на стойку смятую десятку и позволяет себе сущую мелочь — разворачивается к Сэму, накрывает ладонью его бедро повыше колена и легонько сжимает. Десять лет назад закончились те времена, когда Дин пьянел от одной бутылки пива, но как же он чертовски пьян сейчас! Сэм даже бровью не ведет, только смотрит прямо в глаза, улыбается и так же, одними губами, говорит: — Погнали. Выйдя из душного, заполненного под завязку помещения, Дин останавливается и позволяет себе выдохнуть, по-настоящему выдохнуть впервые за хрен знает сколько времени. Вечер бьет в лицо долгожданной прохладой, ветром пробирается за воротник рубашки и треплет Сэмовы волосы, донося до него знакомый аромат шампуня. Брат уже успел убежать в сторону парковки на своих длиннющих ногах и теперь стоит и ждет его, прислонившись к капоту машины. Когда Дин подходит вплотную к Сэму, он уже знает, что произойдет прямо сейчас. Когда брат наклоняется к нему и целует, устраивая ладони у него на затылке, Дин наконец понимает, что произошло с ним вчера. Крошечный брусок на поле для игры в тетрис падает именно туда, где ему место, вуа-ля — он справился — заполненный ряд исчезает. Бинго! Загадка разгадана. Вы великолепны! — Так вот что он со мной сделал, — шепчет Дин в губы Сэма, когда они отрываются друг от друга. Поцелуй — непозволительно короткий, ему до одури хочется вжаться в Сэма намертво и не прерываться, пока не заболят губы, но они все еще на парковке у бара, битком набитого людьми разной степени опьянения, а потому все же отцепляются друг от друга, и садятся в машину. — Кто? — сглатывает Сэм, распаленный и ничего не понимающий. — Кто и что сделал? — Джинн, — просто отвечает он. — Исполнил мое желание. Подарил мне тебя. Брат смотрит на него со смесью неверия и веселья. — Вроде, сегодня одним пивом обошлись, без джина. И Дин смеется в голос, заводя машину и трогаясь с места. Смеется не потому, что шутка смешная — Сэм, вероятно, вообще сейчас не шутит, — а потому что все его существо до отказа заполняет одна простая в своей гениальности мысль. Он заслужил. Да, вот так просто. Дин заслужил то, что получил, встретившись вчера с джинном. Рассчитывал ли он на подобное? Нет, даже мечтать не смел. Будет ли он пытаться разобраться в причинах, пытаться откатить все назад, рассказать Сэму? Тоже нет. Всю жизнь он только отдавал. Отдавал и слепо исполнял приказы. И если сейчас ему дарована возможность получить что-то для себя, он в нее зубами вцепится и ни за что не отпустит. В мотеле они снова целуются. И снова поцелуй не длится долго. Спешить совершенно некуда, но Дину не терпится зайти дальше, так далеко, как захочет Сэм. Сэм хочет. Для него все это не впервые. Дин-то и сам не знает, как ему нравится, а Сэм — знает. Он раздевает его и себя, отнимая контроль, без стеснения ласкает там, где не ласкал никто и никогда, шепчет на ухо такое, от чего Дину становится жарко, стыдно, дурно и одновременно очень хорошо. В какой-то момент Сэм разворачивает его от себя, прижимая к стене, и касается губами позвонков, целует между лопатками. Поцелуй такой нежный, что Дину больно. На мгновение к адской смеси из вожделения, стыда и желания примешивается острое сожаление. Дин жалеет о том, что не знает и никогда не узнает, каким был их первый раз, первый поцелуй, первое касание за гранью редких и скупых, исключительно братских объятий. Его так и подмывает спросить, но он душит это желание в зародыше, отдаваясь губам и рукам. Сэм продолжает целовать его спину, спускаясь губами все ниже. — Что, Сэмми, снова температуру мне решил измерить? — не может сдержаться Дин. Этот градус напряжения нужно как-то снизить, иначе он сдохнет, расплавится от всепоглощающего жара, сгорит, сам станет грудой пепла. — Придурок, — смеется Сэм ему в поясницу, опаляя дыханием. У Дина уже и ответ готов, вот только озвучить его он не успевает. Сэм пускает в ход язык, и Дин уже не уверен, что все же сможет пережить эту ночь. После, когда лежат, превратившись в сплетение рук и ног, Дина так и подмывает спросить. Он смотрит на Сэма и оторваться не может. Тот уже закрыл глаза, но еще не уснул, Дин чувствует, как под его ладонью быстро бьется чужое сердце. У него самого сердце заходится от счастья, и счастье это, огромное, живое и мечущееся, неспособное уместиться в нем целиком, все же прорывается наружу глупым вопросом. — Сэмми, — шепчет Дин. — Расскажи мне, как у нас с тобой все началось? Сэм поворачивает голову в его сторону и открывает глаза. Они такие пустые, что на секунду Дина прошибает холодный пот. Сэм смотрит куда-то сквозь него, так, будто его тут нет, и не задавал он никакого вопроса. — Сэ-э-эм? Как мы впервые поцеловались? С Дина моментально слетает всякая сонливость, он приподнимается на локте и вглядывается в лицо брата, замерев в ожидании ответа или его отсутствия. Сэм вздыхает и укладывается удобнее, натягивает на них обоих одеяло, а затем легонько касается пальцами Диновой щеки. Теперь Сэм смотрит прямо на него, видит его, ласкает его, но от этого не легче. Сэм словно пребывает в анабиозе, а потом говорит невпопад одно короткое «спи» и сам закрывает глаза. Дин смотрит и смотрит на уснувшего Сэма, пока невыносимо не затекает рука, на которую он опирается, и вскоре валится на спину, зажмуриваясь. Не расспрашивать. Не пытаться понять. Не говорить о случившемся. Не думать. Он заслужил. Заслужил это все. Точка! Дин повторяет это про себя как мантру, мысленно тасует между собой фразы вместо подсчета овец, приказывает себе уснуть, но вот незадача — сон ни в какую не хочет смеживать его глаза, в которые от усталости, как назло, словно песку насыпали. Дин лежит так еще минут сорок, а потом встает с кровати, тихонько, чтобы не разбудить Сэма и открывает ноутбук. По джиннам у Сэма не сохранено никакой информации, полный ноль, даже в истории браузера пусто. Но Дин отчетливо помнит, что Сэм собрал внушительное досье, которое и ему показать собирался. Нехорошее предчувствие полнит грудь, пуская холодок по коже. От этого ощущения не получается просто отмахнуться и Дин начинает искать сам. Беглый просмотр, первые несколько страниц, а он уже понимает, что вляпался, по самые помидоры вляпался. «Джинны могущественны и коварны», — читает Дин статью по первой же ссылке и усмехается невесело. То, что джинны могущественны, он уже на себе прочувствовал, что до коварства… Кажется, пора перестать запрещать себе думать над этой стороной вопроса. Дин еще с минуту тупо смотрит в экран, но не листает страницы — хватит, начитался. Теперь нужно собраться с духом и сделать. Не давая себе времени подумать, и не оборачиваясь, чтобы взглянуть на мирно спящего брата, он встает из-за стола, закрывает ноутбук и идет к машине. Гонит Дин так, что к старому полуразрушенному зданию подъезжает через двадцать минут вместо положенных сорока. Оно на месте — все такое же огромное, старое и неприветливое. И ощущения у Дина ровно как вчера: хочется уйти, прекратить задавать вопросы, на которые страшно узнать ответ, вернуться к Сэму в постель и забыть все, как страшный сон. Но он делает шаг вперед и снова теряется в длинных темных коридорах, пропахших одновременно пылью и сыростью. Минут десять уходит на то, чтобы переплетение путаных коридоров вывело его к большому помещению с высокими сводчатыми потолками и длинными узкими окнами. Все здесь залито лунным светом, который просачивается сквозь окна и провалы в крыше, и в свете этом Дин замечает то, до чего не смог добраться в прошлый раз. Он видит огромные металлические крюки, такие, которые используются на скотобойнях для подвешивания туш; видит длинные тяжелые цепи. Сейчас они свободно свисают, но как же легко представить там, закованного… Себя? — Дин! Сэм кричит откуда-то снаружи, он совсем близко, вот-вот доберется до него и не останется тогда у Дина ни шанса на самообман, ни одной зацепки хотя бы размером с молекулу. — Ого, Сэм! — картинно удивляется он, раскидывая руки, когда брат вбегает в помещение и замирает у входа. — Это кто у нас тут супермэном заделался? Или на автобусе доехал? За пять минут! — Дин! — с нажимом повторяет Сэм. Между бровей у него снова складка, а в глазах такая обеспокоенность, даже испуг, что поверить в реальность происходящего чертовски легко. — Ты так напугал меня. Я проснулся, а тебя нет. Сэм кидается на него, едва успев договорить, и если бы Дин не стоял почти у самой стены, он упал бы от этого напора. — Господи, Дин, — шепчет Сэм прямиком в висок, тот самый, что еще помнит нежный утренний поцелуй, — поехали назад, Дин, поехали. Ну что ты? Не отозваться на это крепкое объятие, эту нежность, заботу, беспокойство — выше его сил. Поэтому он поднимает руки и кладет их на спину брата, сгребая в кулаки куртку, держась так крепко, словно рухнет сразу, как только разожмет пальцы. Сэм опускает голову ниже, целует в шею и улыбается — Дин чувствует его улыбку участком голой кожи повыше воротника рубашки. Дин молчит. Сэм целует все смелее, перестает крепко обнимать, заползает холодными ладонями под куртку, смотрит почти просительно и ласкает-ласкает-ласкает. Взглядом, руками, губами. Сэма так много сейчас. И Сэма здесь, понимает Дин, нет. — Дин, — шепчет брат между поцелуями, — я так сильно тебя люблю. Так люблю. Сэм расстегивает рубашку, спускается поцелуями по груди и в конце концов оказывается перед ним стоящим на коленях. Когда брат берется за ремень его джинс, Дин бьется затылком о стену из кирпича, а потом еще раз и еще и еще. Дин не знает, хочет ли он, чтобы боль отрезвила, или чтобы выбила все лишние мысли из головы. Заслужил! Он все это, черт возьми, заслужил! Сэм возится с ремнем слишком медленно. Ей-богу, был бы попроворнее, Дин бы, вероятно, уже на все согласился. Он вздыхает и касается подушечкой большого пальца места возле Сэмовой переносицы, где находится родинка, которую он так любит. Которую так мечтал поцеловать — даже себе в таком признаться не мог. — Ты ведь не мой Сэмми, да? — Интонация вопросительная, но на этот раз Дину не нужен ответ. Дин его и так знает. НеСэм прекращает всякое движение и несколько раз тупо моргает, задрав голову, затем поднимается на ноги и порывисто, так, словно действительно нуждается в Дине, прижимается своим лбом к его. — Ну что ты говоришь такое? Зачем обижаешь меня. Как ты даже допустить подобное мог! Это я, конечно, я. Твой Сэмми. Он говорит, как Сэм, смотрит, как Сэм, двигается, как Сэм, он — Господи Боже! — пахнет совершенно точно, как Сэм. Но это не Сэм. — Он не желание мое исполнил, — произносит Дин и снова касается пальцами до боли знакомого лица. — Он заставил меня думать, что это так. НеСэм жмется щекой к ласкающей руке, как большой щенок, сам обхватывает ладонями шею Дина, приближается неотвратимо, будто гроза после удушающей жары и шепчет прямо в губы: — Ну что ж тебе все неймется. А потом целует. Нежно, мокро, медленно, так… словно все время в мире да и весь чертов мир существуют только для них двоих. Дин отвечает, а сам все думает о трогательной родинке. — Останься, — шепчет неСэм, и целует снова, заставляя голову Дина стремительно пустеть. — Останься со мной. Нам будет так хорошо вместе. Мы проведем вместе годы. Десятилетия. Всю оставшуюся жизнь. Только ты и я. Дину хочется выть в голос от боли, что разрывает сердце, пока губы терзают попеременно то губы, то шею. Хочется кивнуть и согласиться на все. Хочется забыть о том, что узнал. А потом он вспоминает Сэмми, его Сэмми, настоящего, реального. Который, должно быть, не находит себе места прямо сейчас. Звонит Бобби или уже сорвался и ищет его в одиночку, подвергаясь опасности. Дин думает, что останься он здесь, и в жизни брата станет одним могильным камнем больше. Он уже похоронил троих, и это на три больше, чем нужно. Нет, Сэмми не должен класть цветы на четвертое по счету надгробие, не должен жить в этом мире, оплакивая того, кто обещал всегда быть опорой и самым надежным укрытием. Он знает, что делать, чтобы вернуться к брату. — Я тебя никогда не брошу, — слышит Дин жаркий шепот. — Не уеду никуда на четыре года, ни в какой Стенфорд. Вот же гадина какая! Тварь! Дин отталкивает неСэма от себя с такой силой, что тот падает на задницу и так и замирает, увидев, как он достает нож и приставляет к сердцу. — Дин, нет! — кричит неСэм, и в тот же миг лезвие входит в грудь. Тело взрывается болью, Дину хочется орать, но все, на что он сейчас способен — это хрипеть. Больше всего болят руки, скованные цепями над головой. — Сейчас, Дин, сейчас, — шепчет Сэм, и, судя по выражению лица брата, ему бы тоже не помешало хорошенько проораться. — Сэмми, — хрипит он. — Это правда ты? Сэм молчит. Его Сэму не нужно доказывать, что это и вправду он. — Сэмми, джинн… — Тише, тише, молчи, все хорошо. Его больше нет, я с ним разобрался, — отвечает брат, и Дину так нестерпимо хочется обнять его, но все, что он может сделать, это уткнуться лбом Сэму куда-то в подмышку, потому что тот все еще возится с цепями. Сознание уплывает, а когда его руки, освобожденные от оков, наконец падают вдоль тела, Дин едва не отключается от боли. Сквозь лихорадку, не умея пошевелиться, он чувствует, как брат шепчет ему о том, что все закончилось, подхватывает на руки и несет. Дин проваливается в забытье, внутри которого слышится мерный гул импалы и тихий голос Сэма, то приближающийся, то отдаляющийся — жаль, что брат вынужден хотя бы иногда смотреть на дорогу. Дин расслабляется, позволяет ощущению тотальной безопасности укутать его с головой. Да, это он здесь старший брат, это он обязан заботиться о своем «маленьком», но ничего плохого не случится, если Сэмми один раз — только один раз и все — сделает то же самое для него. Дину хорошо. Иррационально и неправильно хорошо, несмотря на боль при каждом движении, при каждой неровности на дороге; несмотря на все еще не слушающиеся затекшие руки, кровопотерю и разочарование оттого, что все случившееся с ним — с Сэмми! — оказалось обманом. Дину хорошо. Он слушает успокаивающий голос младшего брата, видит его взлохмаченную макушку, реже — выхватывает обеспокоенный взгляд, полный нежности, и думает, что сделал правильный выбор. Нет, он в этом абсолютно уверен. В следующий раз Дин приходит в себя уже в номере мотеля. До того, как очнуться окончательно, с ощущением, что вот-вот откинется от обезвоживания, ему чудится, как что-то касается его губ. Он открывает глаза и видит, как отскакивает Сэм, ударяясь об ножку кровати и заходясь в немом крике. Сэм прыгает на одной ноге. Дин смотрит на него. Сэм смотрит на Дина. Перестает прыгать и просто смотрит. С первобытным ужасом в глазах. Руки слушаются его уже совсем хорошо, а потому Дин подносит пальцы к лицу и касается нижней губы. Сэм меняется в лице, с которого сходит вся краска, становится пепельно-серым, и Дин клянется — если бы не это, он бы и не понял ничего. — Я просто… Извини. Прости. Ты, ты, ты… — начинает брат, и огромные паузы между каждым вторым словом отчего-то приводят Дина в восторг. — Ты не просыпался двое суток. Я не мог тебя добудиться. Я просто… Я решил… Дин, я… — Что? — прерывает он этот поток слов, пока сердце заходится страшно быстро, невыносимо громко, оглушая, вероятно, каждого в радиусе десятка миль, — температуру мне решил проверить? Сэм тушуется от этой обыденной шутки сильнее некуда и опускает глаза, а Дин закрывает свои и глубоко вдыхает и выдыхает. Он думает о губах Сэма на его губах, о руках Сэма на его талии, о его запахе и тех словах, что они могут сказать друг другу позже, о стонах, которые он не против услышать и которые сам не против произвести. Дин думает о маленькой родинке возле носа, которую годами хотел поцеловать, и теперь ему кажется, что, возможно, — только возможно, — ему все же удастся исполнить свое самое заветное желание.