Часть I. Nefas

      —То-ом? — протянул Гарри, веко взволнованно дёрнулось, сделав пару точных стуков, словно по азбуке Морзе. И не дожидаясь ответа, открыл дверь, ноздри слегка раздулись от учащённого дыхания, он вошёл не сразу — вначале заглянул в узкую щель приоткрывшейся двери, зрачки глаз расширились в полумраке. Убедившись, что хозяина комнаты нет, он крадучей походкой заядлого ворюги (как в мультиках! Жалко, маски у него нет) пробрался в комнату, подъязычная кость резко задвигалась при сглатывании, пальцы мелко дрожали, сухожилия на запястьях напряглись как струны, а сердце отстукивало в такт быстрым шагам на носочках.       Гарри оглядел комнату — та выглядела как и в первый день, идеально, словно никто в ней и не жил. У Гарри вот вещи на стуле висят, носки под кроватью валяются, а на столе целый склад из разбросанных цветных карандашей и альбомов. Стол Тома же был идеально чист, поэтому единственная вещь, лежащая на нём как ящик Пандоры, так и манила; зрачки Гарри расширились, поглощая отражение дневника, приковывая взгляд.       Он воровато оглянулся на закрытую дверь, надгортанник дёрнулся при прерывистом вдохе, а потом протянул руку к дневнику. Пальцы дрогнули у самых страниц, ногтевые лунки побелели от напряжения, словно предупреждая своего хозяина одуматься, но интерес Гарри было уже не остановить! Глаза рефлекторно увлажнились от сосредоточенности, когда он, схватив дневник с жадностью, впился в ровные строчки взглядом:

      «...Гарри выглядит таким очаровательным, таким милым, когда улыбается и переминается с ноги на ногу, хитро глядя из-под ресниц. Он выглядит таким нежным, как сладости, настолько что я еле сдерживаю порыв его...»

      Неожиданно дневник выдернули прямо у него из-под носа. Он рефлекторно дёрнулся вслед за дневником при попытке поймать ускользающую вещь — пальцы лишь судорожно сжали воздух, ногти впились в ладони, оставив полумесяцы на коже. Когда мальчик медленно поднял взгляд, ресницы затрепетали — глаза сделались большими и круглыми, радужные оболочки дрожали в расширенных зрачках. Щёки побелели, как мел, а губы задрожали, бороздки над верхней губой заволновались рябью. Рот приоткрылся в гримасе, нижняя челюсть нервно дернулась на миллиметр вбок при звуке «Э-э».       Внутри всё сжалось в комок: кишки, казалось, буквально скрутились в спирали, Гарри понял — ему крышка. Напротив него стоял злой как тысяча чертей Том, жевательные мышцы на его скулах пульсировали ритмичными спазмами. Кулаки сжимались так сильно, что костяшки побелели, суставные сумки хрустнули неслышно. Глаза сверкали, будто два ледяных кинжала, слёзная плёнка неестественно блестела, как в каждый порыв его неконтролируемой агрессии — уж это Гарри уловил железобетонно, а изо рта сквозь крепко стиснутые зубы вырывалось шипение, словно он снова говорил на парселтанге: «Ссс…».       Его немигающий пронизывающий взгляд, смотрящий словно не на него, а прямо в него, в мелко подрагивающее пламя души в груди, так и говорил: «Сегодня ты, Гарри, умрёшь!» Тук-тук — сердце Гарри колотилось так оглушительно громко, что, казалось, его слышно даже Тому. Он отступил на шаг, икроножная мышца дёрнулась при спотыкании о стул, неловко обойдя его, подушечки пальцев скользнули по полированной поверхности, используя её как защитную баррикаду от гнева, что точно неизбежен.       Том резко дёрнул головой в сторону, давая понять: «Иди сюда!» — как будто дёргал невидимую нитку. Мельчайшие пушковые волосы на его шее встали дыбом.       «Почему я опять? Может, сказать, что это не мой дневник (Дракл, это ведь и не мой дневник, а его!)? Или… убежать?» — Слизистая гортани внезапно пересохла, ноги стали совсем как желе,— «Да и куда?» — коленные чашечки вибрировали мелкой дрожью.       Мышцы резко сократились, грудино-подъязычная мышца дернула гортань вверх при сглатывании. Поверхность языка онемела от сухости, прилипая к нёбу, и он не мог даже никак оправдаться, лишь затравленно обходя стул, надколенники дрожали при каждом шаге. Напротив Том с грацией хищника делал то же самое.       — Га-ар-ри…— протянул Том, его имя текло как сладчайший мёд. Но Гарри-то знает, что в этом мёде растворён цианид, яд которого предназначался сейчас для него. — Я ведь просил…— Пальцы царапнули поверхность стула, ногтевое ложе побелело от давления, прежде чем впиться в руку Гарри, лучевые вены выступили рельефно под кожей. — …Просил не входить в мою комнату без разрешения! — Слова текли с искажённых в улыбке губ тягуче-медленно, жевательная мышца пульсировала на скуле, но глаза сковывали холодом, заставляя спину Гарри покрыться мурашками, волосы на голове вздыбились.       — Я-я не хотел…— смог всё же вытолкнуть из себя Гарри, голос дрогнул при фальцете, давая петуха, делая его ещё более жалким, он был виноват и знал это. Поэтому врать, глядя Тому прямо в глаза, он не мог, и оставалось лишь неловко блеять, гортань сжалась, замирая от спазма. — Я хотел тебя подождать… но он лежал, и я… мне интересно стало…— Опустил он взгляд, жмурясь и мелко морща нос от боли. Том не жалел его, и Реддловские идеально подстриженные ноготки впивались в кожу Гарри ощутимо, его ногти продавливали верхний слой кожи, оставляя глубокие лунки, из которых уже начинала сочиться кровь.       — Интересно, да?— Хмыкнул Том, надгортанник приподнялся, блокируя смех в глотке. — Гарри, когда я говорю тебе что-то не делать, это значит, что ты не будешь это делать.— Взгляд, не отражающий свет, пустой и пугающий, впился в лицо Гарри, зрительный нерв передал в мозг импульс опасности как сигнал SOS, одновременно с ещё глубже вонзившимися ногтями. — Понял?       — Да…— Сморщил нос, сведя брови, Гарри, от чего между ними вертикальная складка углубилась до борозды. — Больно, отпусти, пожалуйста.       Том расслабил руку, сухожилия сгибателей пальцев разжались с едва слышным хрустом, и провёл ей вдоль руки, поднимаясь к шее Гарри, пушок на руках взорвался тактильной сигнализацией, отдаваясь дрожью. Притягивая его в неудобное объятие через стул, спинка неприятно впивалась в живот под рёбра, мышцы сжались рефлекторно, а рука Тома на шее сзади казалась удавкой, спина напряглась до каменной твёрдости, удерживая баланс тела.       — Молодец, Гар-ри…— прошептал он ему в волосы, волосяные луковицы застыли от горячего дыхания. — Хороший мальчик…— Холодные пальцы прошлись под воротом футболки, — запомни: ты должен меня слушаться.       Слова Тома как гравировка отпечатывались в его мозгу, разъедая его изнутри, как ржавчина металл. Гарри прикусил губу, а глотательный рефлекс превратился в спазматический рывок — будто тело пыталось проглотить собственную гордыню. Раздавливая собственной пяткой своё же желание возмутиться, ведь Том, кажется, воспринимал его как какого-то пса!       Пользуясь застопоренностью Гарри, Том чмокнул его в губы, кусая. Его зубы сомкнулись на нижней губе, оставляя на слизистой алый полумесяц. В этом жесте читалось всё: ярость за нарушенные границы дневника, облегчение от несвершившегося раскрытия его тайн, и та извращённая нежность, что пульсировала в венах вместо крови. Его пальцы въелись в затылок, превращая шейные позвонки в звенья невидимой цепи. К счастью, похоже, мальчишка не успел многого прочесть, ведь прочти он всё — реагировал бы иначе. Намного иначе...       Отстранившись, Том с удовлетворённой улыбкой оставил на губах мальчика печать в виде идеального слепка своих зубов. Его пальцы замерли на обложке дневника, ласково водя по нему указательным пальцем в бездумном жесте, пока взгляд неотрывно наблюдал за его слишком любопытным дурачком. Губы, всё ещё раскрытые в улыбке, выпустили мягкий (жуткий до трясучки) голос, звучащий нежно, как колыбельная: — В следующий раз спросишь разрешения. Понял, Га-ар-ри?       Гарри кивнул, чувствуя, как страх прорастает в мозжечке ядовитыми побегами. Каждое слово Тома теперь пульсировало в его ДНК. Да чтоб он ещё раз к нему в комнату сунулся, Мерлин его упаси! Единственное, чего он сейчас хочет, — так это вылететь отсюда со скоростью снитча, а потом, возможно, трусливо сбежать через камин к Рону или Дадли!