Часть I. Nefas

      Утро началось с того, что небо хмурилось, будто кто-то вывернул наизнанку старую ватную подушку. Тучи — густые, свинцовые — придавили горизонт, сползая к острым ветвям деревьев, накалываясь на них туманом. По асфальту, ещё не просохшему от дождя, ползали лужи-болотца, а ветер норовил стащить с деревьев молодые зелёные листочки, словно дворник торопился прибраться до обеда. Солнце спряталось за серой простынёй, и даже воробьи на проводах чирикали вполголоса, будто боялись разбудить эту сонную тоску. Воздух пах сыростью и влажной землёй.       Гарри сидел на крыльце, подбородок ощутимо врезался в коленку, мышцы ног немного ныли, импульсы усталости поднимались, растекаясь по спине к шее. В правой руке подёргивался тонкий ивовый прутик, которым он дразнил крохотных жаб, которыми после дождя был усыпан весь двор. Маленькие жабки (хотя, может, то и лягушата были — Гарри как-то особой разницы в них не видел, просто одни более уродливые, чем вторые), вздрагивая пузырями слизи, заставляли его веки непроизвольно смыкаться синхронно с их прыжками; было чувство, что они могли прыгнуть своей слизью ему в лицо. Кожа на затылке чесалась под наплывом липкого пота, смешивающегося с пыльцой от цветущей у крыльца яблони — от неё же Гарри ещё и частенько почихивал.       Когда особенно наглый лягушонок шлёпнулся ему на босую ступню, Гарри ощутил, как желудок сжался в тугой узел, а по позвоночнику пробежала волна мурашек — словно кто-то провёл по позвонкам кусочком льда. «Мерзость-то какая!» — брезгливо дёрнул он ногой и, взяв лист подорожника, протёр ногу, размазывая слизь ещё больше.       Внезапный порыв ветра заставил кожу на предплечьях покрыться гусиной кожей. Мышцы шеи напряглись, как тетива, когда он инстинктивно втянул голову в плечи, проведя плечом, словно сбрасывая невидимый плащ. Гарри тяжело вздыхал и продолжал изнывать от скуки, наблюдая, как солнце, всё же выглянувшее из-за облаков, растягивает тени между каплями на листьях смородины. Лето звенело тишиной, нарушаемой лишь кваканьем и шорохом гальки под босыми ногами. Все друзья разъехались — кто на морские курорты, кто в горные походы.       Том с мамой заперся в лаборатории, варя какое-то «сложнейшее зелье с удивительнейшими свойствами» — как аргументировал свой выбор в сторону предательства Реддл. Мама, короче, снова о чём-то поспорила с дядей Северусом! И теперь экспериментировала, а Том, чтобы его не ладная, напросился к ней в помощники! Вот так Гарри и остался один-одинёшенек в гордом одиночестве.       «Как он мог! Меня и на зелье променять?» — горестно выл он в мыслях, поднимая камушек и запуливая им с точностью снайпера в жабу, словно на её месте представлял Тома. «Я — декорация к собственной жизни», — продолжал жаловаться Гарри, вонзая прутик в мягкую землю. Даже жабы, казалось, шептались за его спиной, перекатывая глазищи-бусины: «Смотрите-ка, у Гарри совершенно нет друзей! Ха-ха-ха!»       Том наверняка сейчас корчил самодовольную гримасу, аккуратно помешивая варево серебряной ложечкой. «Предатель, — мысленно шипел Гарри, — бросил меня одного, гад... Ну ничего, я тебе ещё покажу, когда проснёшься в компании...» — злорадный взгляд и кривая улыбка на губах не сулили ничего хорошего. «Жабы — самое то для тебя, Том-ми».       Внезапный порыв ветра поднял с земли облако пыли, и Гарри закашлял, жмурясь. Жабы замерли, став вдруг слишком серьёзными для жаб; неестественная тишина после жабьего хора была пугающей.       Гарри ощутил, как мурашки побежали по спине — странное предчувствие, словно кто-то невидимый провёл лезвием по его затылку. Надгортанник нервно дёрнулся при прерывистом вдохе, но, когда он осмотрелся, чуть вытянув шею и цепляясь за балку крыльца, увидел лишь пустые качели, раскачивающиеся в такт его одиночеству.       «Тьфу ты! Показалось», — Гарри в миг поддался обратно, растекаясь по ступенькам и ложась ничком. Верхняя губа дёрнулась, нос сморщился, будто он вдохнул уксусных паров. «Это всё Том с его страшилками!» — недовольно подумал он, сжав кулаки до побеления суставов, и стукнул по ступеньке, почувствовав, как мурашки взбежали по рёбрам, словно колония муравьёв забегала под кожей.       Повернув голову, Гарри ощутил, как в голову ударил адреналин — язык прилип к нёбу, а зрачки расширились почти полностью, превратив изумрудные радужки в узкие кольца вокруг чёрных озёр. Он подскочил, вцепившись в миг запотевшими ладонями в шорты.       Веки мелко подрагивали, оставляя на ресницах росу испарины, пока в широко распахнутых глазах отражался жуткий образ: невероятно высокая, скрюченная, словно бы ревматизмом, старуха. Скуловые мышцы свело судорогой, когда он разглядел её челюсть — бледную, с кожей, обтягивающей кость, как пергамент на барабане.       Неописуемо худая, с очень выбеленной кожей, которая отдавала болезненной синевой, она стояла под тенью раскидистого дуба. Кадык Гарри заходил ходуном, когда он заметил её взгляд: она смотрела на него, не моргая, её губы шевелились, что-то проговаривая — каждая морщина на лице пульсировала, словно под кожей копошились дождевые черви.       Старуха махнула рукой, подзывая мальчика — движение вызвало хруст суставов, звук которого Гарри не услышал, но почувствовал в сознании, словно зубами грыз меловую доску. Он оглянулся на дверь, при этом мышца на шее резко натянулась до ноющего чувства, а потом — на болезненного вида старуху. В горле пересохло так, что язычок прилип к глотке, кончики пальцев заледенели, покалывая онемением. Где-то на подкорке зажужжала тревога: солнечное сплетение сжалось в кулак, а где-то ниже что-то заныло тупым предчувствием, будто в тело влили раскалённый свинец.       Весь ум сигнализировал — нет, вопил, как полицейская сирена по телеку во время погони — о том, что нужно сматываться вот прямо в сию секунду. Тело запустило новую порцию адреналина в кровь, превратив слюну во рту в металлическую взвесь, и он понимал, что пора. Но тело не слушалось! Мышцы бёдер свело судорогой, будто кровь в венах заледенела, а пальцы ног приклеились к ступенькам.       Липкий страх пополз по телу — пот тут же выступил на спине, стекая холодными бусинами и моментально пропитывая ткань футболки и резинку шорт, плотно прилегающую к пояснице. Веки стали тяжёлыми, и глаза засохли, словно их присыпали песком; в ушах зазвучал высокочастотный звон — будто комар запутался в слуховом нерве, оглушительно громко смешиваясь с биением сердца и нервным движением поднимающейся гортани при сглатывании вязкой слюны с горьким привкусом.       Грудная клетка вздымалась рывками, каждое неполное вдыхание заканчивалось спазмом межрёберных мышц. Кишки скрутило в узел, словно желая вытолкнуть желчь из желудка. Даже волосяные луковицы на затылке болезненно сжались, создавая ощущение, будто кто-то методично выдёргивает волосы пинцетом.       Хотелось громко-громко заорать, позвать на помощь — но он мог лишь испуганно вращать глазами, на поверхности которых выступала солёная влага, собираясь во внешних уголках и смешиваясь с потом на висках. Зрачки пульсировали, то сужаясь до булавочных головок, то расширяясь, показывая сетку кровеносных сосудов на склерах. Он, как марионетка, поднялся — коленные чашечки захрустели, как ломающиеся сухие веточки.       Сделал шаг, потом второй — голеностопные суставы двигались с механической скованностью, будто в них впрыснули жидкий азот. Плечевые кости выворачивались в противоестественном ритме: правая нога — правая рука дёргалась вперёд, словно поражённая электрическим током. Левая нога — левая рука синхронно взметнулась вверх, обнажая подмышечную впадину, где пот образовал мокрое пятно на ткани.       Он зажмурился — веки сомкнулись с такой силой, что в глазах заплясали разноцветные мушки, а ресницы сплелись в мокрую решётку. Брови сошлись у переносицы, образуя вертикальные морщины-трещины. Голосовые связки замерли в спазме — гортань вибрировала беззвучно, не давая и звуку сорваться с губ.       Старуха шевелила длинными пальцами — оказавшимися когтями, чьи острия отбрасывали мелкие блики от редко пробивавшегося сквозь крону дерева света. Каждое движение когтей сопровождалось щелчком фаланг, похожим на лопанье снежноягодника, по которому он весело топтался с Роном зимой. Тогда это звучало забавно, а сейчас вселяло лишь первозданный ужас.       Он подходил всё ближе и ближе к старухе, что всё меньше походила на человека.       «Мерлин, у неё рот...» — он почти потерял сознание от ужаса, — «рот порвался!» — Гарри новой силой стал посылать мыслеволны родителям и Тому: «Меня сейчас сожрут! Мерлин, помоги! Я не хочу быть чьим-то перекусом!»