3. Проданный
18 марта 2025 г., 21:24
Голова жутко болит, словно кто-то стянул её железным обручем и теперь медленно закручивает винты. В висках стучит, в ушах неприятно звенит. Кажется, что череп вот-вот треснет. Во рту ощущение, будто я проглотил марийского слизня, который сдох неделю назад и уже начал разлагаться. Живот сжимается в спазме боли, тошнит так, словно съел этих самых слизней десятка два и запил всё это хорошо протухшим молоком степных быкоящеров.
Пытаюсь поднять руку, чтобы взяться за голову, но почему-то за левой тянется и правая. Странно.
До меня не сразу доходит, от чего так. Лишь спустя долгих две минуты понимаю, что руки от того и не хотят двигаться нормально, что связаны между собой.
Резко открываю глаза. Металлические прутья у меня над головой, деревянный бревенчатый потолок выше. Мерзкий запах сырости и чего-то старого. Чувствую, как холод ползёт вверх по спине – не от страха, а от влажного воздуха, стелющегося по полу.
Медленно поворачиваю голову и понимаю – прутья окружают меня со всех сторон. Я в клетке. Посреди какого-то грязного сарая. Тусклый свет пробивается сквозь щели в стенах, отбрасывая на грязный пол рваные полосы жёлтого света. Пахнет гнилым деревом, сеном и чем-то прогорклым.
Руки же скованы кандалами из металла с хорошей примесью серебра. Думаю, процентов тридцать‐сорок, так как чувствую неприятное покалывание, переходящее в тупую, ноющую боль на коже даже сквозь рукава кофты, которую заботливо не стали закатывать, чтобы меня заковать. Будь мои оковы из чистого серебра, то и эта тонкая прослойка не помогла бы.
Интересно, это сделали намеренно или просто сковали, не задумываясь? И если всё же это было сделано специально, то кто же такой заботливый?
Поднимаюсь чуть выше, опираясь на пыльный деревянный пол клетки, и дотрагиваюсь до прутьев. Жжётся, но не так сильно, как кандалы. Скорее всего, на ней решили сэкономить и добавили лишь небольшую примесь серебра в металл.
Подобные конструкции часто используют охотники на всякую нечисть. Она реагирует даже на малейшее вкрапление серебра в сплав, на меня же такая слабая дозировка не так сильно действует. Да, тоже неприятно и больно, но можно вытерпеть, а вот кандалы – уже нет. Они полностью блокируют мою магию. Тот, кто удерживает меня здесь, явно знал, кто я и какие у меня слабости.
Вдали доносятся приглушённые голоса. Напрягаю слух, пытаясь уловить хоть что-то, что прояснит, происходящее здесь. Очевидно, что это те самые бандиты, разрушившие мой храм и напавшие на меня в лесу, но мне надо куда больше информации. Я ведь всё ещё не знаю, сколько их всего и какие цели они преследуют.
Слова звучат всё чётче. Приближающиеся твёрдые шаги, сопровождаемые лёгким скрипом дерева под подошвами, нарастают с каждым мгновением. Дверь распахивается, и в проёме появляются несколько человек в тёмной походной одежде, почти целиком скрытые под серыми и буро-коричневыми плащами. У большинства лица обмотаны тканью, но тот, кто идёт впереди, сдвинул её с головы – свободный край свисает с плеча, открывая суровое лицо со шрамами на брови и верхней губе. Маленькие блёклые глаза скользят по комнате, останавливаясь на мне. На секунду кажется, что воздух стал тяжелее, а от его взгляда становится неуютно.
— Почему у него синяк на лбу? Я же сказал привести его целым и невредимым, — голос звучит глухо, но в нём нет гнева – только строгость и раздражение. Он подходит ближе, рассматривая меня, точно оценивая товар.
— Так это… Он сам это… — робко произносит стоящий позади него худой и не очень высокий человек, переминаясь с ноги на ногу. По тонкому, юному тембру можно предположить, что безликий бандит – мой однолетка или ещё моложе. — Тот наёмник его напоил, а этот дурак, видимо, пить совсем не умеет. Наклюкался и начал буянить… — нервно хихикает, но, видимо, чувствуя необходимость как-то разрядить ситуацию, продолжает чуть громче и веселее: — Когда мы пришли, он уже прицепился к какому-то пьянчуге и стал проповедовать, что алкоголь – это грех. Правда, как он выразился, «очень вкусный и приятный грех».
Последние слова он произносит карикатурно высоким тоном, нарочито заплетающимся языком, да ещё и поднимает палец вверх, точно копируя какого-то блаженного проповедника.
Я так не говорю! И к людям бы я никогда не стал приставать! Врёт он всё!
Или всё же нет? Ничего не помню. Ни этой ситуации, ни того, как оказался в этой клетке. Только Каэля, как мы пили и весело с ним болтали, и…
Чёрт, а где он, кстати? Надеюсь, эти бандиты ничего с ним не сделали.
— Ты говоришь о божестве, осёл! — шипит мужчина, которого я заочно записал в их лидеры. — Прояви уважение.
— Но вы же сами говорили… — пищит парень, однако не успевает договорить, как рядом стоящий молчаливый бугай быстро отвешивает ему нравоучительный подзатыльник. Глухой удар – и тот тут же вжимает голову в плечи, явно привыкший к подобным «урокам».
Я бы порадовался тому, как осадили этого недотёпу, который так неприятно меня передразнивал, но у меня есть дела поважнее. Например, понять, что им от меня нужно.
— А что насчёт этого наёмника? — продолжает допытывать их мужчина.
Напрягаюсь от этих слов. Под наёмником они же имеют в виду Каэля? Ведь так? Прислушиваюсь, боясь услышать что-то по типу того, что они его просто убили или сильно ранили, и теперь он лежит где-то и истекает кровью.
Не помню, что вчера произошло, но уверен – меня вот так бы не оставили без особой причины. Сам не понимаю, откуда во мне эта уверенность, однако после вчерашнего разговора я почувствовал, что он не такой плохой, каким хочет казаться. И то, что он мне вот так открылся, тоже, наверное, о чём-то да говорит. Не знаю. Может, это зачаток дружбы или чего‐то подобного.
А теперь я здесь, а его рядом нет. В голове начинают крутиться дурные мысли о том, почему это так.
«Спокойно, Элиан. Он сильный. Они точно ничего с ним не сделали. Надо просто чуть-чуть подождать. Вот увидишь, он скоро придёт и освободит тебя, попутно навешав тумаков этим уродам в масках»
— Мы отдали ему деньги, но он теперь требует встречи с вами, — подаёт голос бугай, опередив мальчишку.
Какие деньги? Наверное, я просто что-то не так понял, и они сейчас говорили о каком-то другом наёмнике. Мало ли их тут сколько. С чего я вообще решил, что речь идёт именно о Каэле?
— Где он? — недовольно спрашивает лидер, но, прежде чем ему успевает ответить кто-то из его подчинённых, раздаётся уверенный голос за моей спиной.
— Я уже тут.
Вздрагиваю, услышав голос Каэля. Внутри мелькает глупая надежда, что он мне поможет, и тут же меркнет.
Он не выглядит как тот, кто прорвался с боем и готовится атаковать противников, пытаясь меня освободить. Стоит у порога сарая, облокотившись плечом о стену и скрестив руки на груди. Выглядит расслабленно. Даже немного скучающе. Лёгкая улыбка в уголках губ говорит мне о том, что ни о каком моём спасении он даже и не думает. Спокойно ждёт, пока главарь бандитов развернётся к нему.
— Чего ты хочешь? Ты выполнил свою часть сделки и получил за это честную оплату, — острый пронзительный взгляд останавливается на лице наёмника. — Мы в расчёте, можем разойтись и больше никогда не встречаться.
Сделки, значит? Вот как всё обстоит на самом деле.
Я переживал за него. Думал, что из-за меня его могли убить или он теперь в беде. Что, может, он пытался мне помочь, но что-то пошло не так. Даже мелькала мысль, что, возможно, это всё моя вина, и я его подставил тем, что напился.
Оказывается, не моя. Более того – вероятно, моё опьянение изначально и было в его плане, а тот искренний разговор и грустная история – всего лишь уловка, чтобы отвлечь и споить побыстрее.
Голова всё ещё тяжёлая после выпитого, но теперь к этому ощущению добавляется что-то ещё. Внутри странный холод, как будто из меня что-то вынули. Нужно было догадаться раньше. Я же знал, кто он такой. Сам думал о том, что подобным людям нельзя доверять, а стоило услышать одну сопливую историю – и сразу купился.
Чувствую, как где-то в груди что-то неприятно сжимается.
Какой же я дурак.
— А честную ли? — Каэль вопросительно приподнимает брови вверх. — Да, приволочь к вам напуганного служку из разрушенного храма целым и невредимым действительно стоит каких-то триста серебряных. Но вот обмануть и привести к вам древнее божество, что ломает шеи людям одним взмахом руки…
Недовольно цокает, качая головой. На меня даже не смотрит. Действительно, зачем я ему теперь, когда он уже передал меня в руки заказчика.
Ногти сами собой впиваются в ладони. Хочется что‐то ему сказать. Спросить: «За что?». Узнать: «Почему?». Поинтересоваться: не мучает ли его совесть?
Вот только в этом нет смысла.
За что? – За деньги.
Почему? – Потому что такой был заказ.
Не мучает ли его совесть? – Нет.
— А я-то не понял сразу, зачем нужно всё это представление, — тянет с интересом, продолжая свою мысль. — Ведь куда проще было бы взять мальца за шкирку и притащить, не спрашивая его мнения. А теперь сразу стало понятно, для чего столько мороки…
Главаря бандитов явно утомляет весь этот разговор. Он морщится недовольно, будто слышит что‐то неприятное и раздражающее, и прерывает долгие умозаключения наёмника.
— Говори прямо, чего ты хочешь.
Взгляд Каэля становится острее. Он замолкает на секунду, а потом спокойно, но уверенно произносит:
— Я рисковал куда больше, а значит, и оплату надо поднять.
— Ты получил ровно столько, сколько мы и обговаривали в самом начале, — в голосе мелькает раздражение. — Не больше, но и не меньше. Хотя, если учесть, что ты позволил мальчишке прикончить троих наших, тебя бы следовало вовсе оставить без платы.
Вздрагиваю от услышанного. «Прикончить троих наших». Значит, это точно были они. Отлично. Я не просто попал в руки каких-то бандитов, которые непонятно зачем охотятся за мной, но и ещё убил часть их людей. Вряд ли мне это забудут.
— Ну уж нет! Не вешай на меня ваших косяков! Я был уверен, что он обычный служка при монастыре, а он целое божество! БОЖЕСТВО! — Каэль резко взмахивает руками, и на его лице мелькает шокированное выражение. Машинально бросает на меня короткий взгляд, а потом тут же переводит глаза обратно на своего собеседника. — Это вы знали о том, на что он способен, а не я! Это вы должны были придумать такой план по его поимке, чтобы он не успел ничего понять, а не бросаться на него с голыми руками!
Главарь тяжело вздыхает, и впервые за всё время я замечаю в его взгляде усталость. Кажется, он уже сожалеет о том, что этот разговор вообще затянулся.
— Наши люди были снаряжены магическими артефактами, но те оказались против него бессильны, — подносит руку к лицу, будто собирается провести по нему, но сдерживается, возвращая себе собранный, строгий вид. — Хорошо, мы удвоим оплату. Тебя это устроит?
Перевожу взгляд с одного на другого. Ощущение, что они сейчас не о моей судьбе разговаривают, а торгуются на рынке за тушку курицы. Раньше я и не думал, что у меня есть цена. Оказывается, есть. И она не такая уж и высокая.
— Шестьдесят золотых за подобное, — тянет Каэль, словно считая в уме, достаточно ли это. — Давай сто, и я, так и быть, помогу вам его сопроводить. Вы потеряли часть своих людей, а, судя по тому, какие вы все идиоты, то потеряете ещё больше. Пацан довольно умный, — кивает головой в мою сторону. — Ваши цацки его не удержат.
Главарь бросает на меня оценивающий взгляд, будто прикидывая, сколько я стою. Тяжело вздыхает, осознавая, что в словах наёмника есть доля правды.
— Хорошо. Думаю, что это будет справедливо. Половину получишь сейчас, а остальное – как прибудем на место.
Каэль, довольный заключённой сделкой, бросает мне салютующий жест на прощание и уходит.
Вот так просто. Без попытки объясниться. Без фраз, что ему жаль. Даже без извиняющегося взгляда, в котором бы я мог увидеть хоть крупицу сожаления. На душе так тошно – и теперь уже не из-за выпитого вчера алкоголя, а от предательства. От того, что понимаю, какой я глупый и наивный. От того, что доверился тому, кому не стоило.
***
Прошло несколько дней в пути, и всё, что мне удалось подслушать от этих бандитов, – это обрывки, которые указывают на принадлежность к какой-то секте. В их разговорах всё время мелькало странное выражение – «Истинный бог», что наводило на не особо приятные мысли. Я никогда не претендовал на исключительность. Даже в нашем храме не отрицали существование других божеств, хоть и считалось, что все остальные, кроме Варенора, повлияли на человечество не так сильно, а значит, не заслуживают такого же почтения, как я. Знаю ещё, что в других расах и странах тоже отдают предпочтение своим богам, считая, что Варенор потерял всю свою божественность, когда решил спуститься в мир людей и принести себя в жертву ради общего благополучия. Меня подобное никогда не задевало. Какая, в конце концов, разница, кто и кому молится? Но вот сам факт, что где-то объявилось новое божество – или скорее самозванец, претендующий на единственную истину, – явно не сулит ничего хорошего. Обычно, когда толпы начинают думать, что только их вера верна, это заканчивается кровопролитием. А тут, похоже, именно тот случай. Более того, судя по разговорам этих людей, их культ нельзя назвать мирным. Не зря же в их речах промелькнуло что-то про человеческие жертвоприношения. Я слушал, запоминал, пытался выцепить хоть какие-то детали, но большая часть информации шла обрывками. Тем не менее, что-то собрать по кусочкам всё-таки удалось. Главный в этой группе, как я и предполагал, оказался тот самый злой дядька с крысиными глазками. Имя у него есть – Зиртан, однако, кажется, мало кто его использует. Для подчинённых он просто «капитан», и, судя по всему, этого более чем достаточно. Имя отложилось у меня в голове само собой. Уж больно оно ему подходит. Резкое, жёсткое, отрывистое, без излишеств – как и он сам. Человек, который не тратит слов попусту, не подаёт лишних эмоций. Сухой, прямолинейный, неприятный, в словах нет мягкости, в голосе – практически никогда нет эмоций. Всё по делу, всё с нажимом, как будто он рубит каждую фразу, не желая тратить ни секунды впустую. Однажды парень с прикрытым лицом, представившийся Норином, проговорился, что Зиртан – капитан ловчего отряда их ордена, но стоило мне попытаться узнать больше об этих отрядах, как он тут же сменил тему. Норин оказался на редкость общительным парнем и, пользуясь отсутствием старших, часто подходил, чтобы задать вопросы. Его особенно интересовали мои силы и божественность. Он с интересом расспрашивал, как мне поклонялись в храме, какие приносили жертвы и как я наказывал тех, кто ослушался. — Не было никаких жертвоприношений. Зачем они мне? — удивлённо смотрю на него. Мальчишка временами вводит меня в ступор своими вопросами. А то, что это именно мальчишка, я уже давно догадался. Слишком он наивный, шебутной. Пытается казаться взрослее и быть серьёзней, но то и дело срывается и проявляет излишний восторг на, казалось бы, совсем очевидные вещи. — Ну как же?! — Норин эмоционально восклицает, но тут же понижает голос и окидывает лагерь быстрым взглядом, убеждаясь, что не привлёк лишнего внимания. — Всем богам необходимы дары в виде человеческих душ. Иначе зачем ещё им было нужно нас создавать. Не могу сказать, зачем, ведь я не помню своих прошлых воплощений, но одно знаю точно – ничьих жизней мне не нужно. Вместо ответа лишь пожимаю плечами. — А-а-а, ну это-то понятно, что ты не знаешь, — разочарованно тянет. — Ты‐то ведь не настоящий бог, вот поэтому тебе и не нужно. Удивлённо поднимаю брови, но решаю промолчать. За эти дни я уже заметил: среди всей их группы лишь Зиртан проявляет ко мне хоть какое-то уважение. И то, оно кажется мне отстранённым, будто продиктованным не моим статусом, а его собственной, странной, личной порядочностью. Может быть, он просто такой человек. Остальные же смотрят на меня с равнодушием, а то и с едва скрытым презрением. Что ж, неудивительно. Если им вбили в головы, что поклоняться нужно кому-то другому, с насилием и кровавыми жертвами как основой их веры, какой смысл им признавать меня? В отличие от любопытного мальчишки, Каэль все эти дни близко не подходит, хоть и старается держаться рядом. Может, боится взглянуть мне в глаза? Хотя, с чего бы? Для этого нужна совесть, которой у него явно нет. Но однажды, к моему удивлению, он вызывается принести мне еду. Совсем неожиданно. Может, наконец-то почувствовал вину? Решил, что миска жидкой похлёбки – это именно то, что сгладит его предательство? Я же предпочёл бы и вовсе его больше не видеть. Наёмник приближается к моей клетке, установленной на деревянной телеге в стороне от костра, вокруг которого развалились эти бандиты-сектанты. Чёрт его знает, как их теперь правильно называть: то ли фанатики, то ли обычные разбойники. Молятся своему сомнительному божеству, но ведут себя точно так же, как все бандиты. Бросает беглый взгляд на бугая, оставленного меня сторожить, который привалился к дереву и лениво водит тряпкой по своему мечу. Тот только мельком смотрит в нашу сторону, но, поняв, что мне просто принесли еду, снова погружается в своё занятие, не проявляя ни малейшего интереса. Каэль просовывает аккуратно сквозь прутья плошку, осторожно опуская её на пол клетки. Делает это так медленно и лениво, словно показывая, что никуда не спешит и ждёт от меня какой-то реакции на своё появление. — А ты оказался куда лучшим актёром, чем я думал, — зло шепчу, прищуриваясь, пытаясь уловить его взгляд. Зачем мне это нужно – понятия не имею, но так и подмывает сказать что-то, пристыдить, ткнуть в лицо его же бесчестием. Прекрасно понимаю, что ни извинений, ни даже намёка на раскаяние я не дождусь. Но, чёрт возьми, где-то в глубине теплится надежда, что он хотя бы отведёт взгляд, хоть немного, по-человечески смутится. Понимаю, что это вряд ли что-то изменит, но всё равно хочется увидеть, что ему не всё равно. — Такая работа, — без тени неловкости на лице жмёт плечами. — Ты же не обвиняешь мясника, что тот, выполняя свою, убивает и разделывает ни в чём не повинных животных? — Это совсем другое. Мясник делает это, чтобы прокормить людей и свою семью, а ты… ты просто пытаешься заработать побольше, неважно на чьей крови. И как ему только совести хватает сравнивать себя с человеком, который честно зарабатывает на жизнь! Интересно, это он себя так успокаивает, что ли? Мол, такая работа, ничего не поделаешь. Да, вру, да, втираюсь в доверие и предаю, но что поделаешь – жить-то надо. — Скажи это бедным хрюшкам и коровкам, — весело хмыкает, облокачиваясь на прутья клетки, будто это какая-то шутка. — С их стороны он тоже кровожадный монстр, что убивает для своей выгоды. Взять бы его сейчас и треснуть обо что-то, да посильнее. — Ты… ненормальный, если сравниваешь подобное, — тихо произношу, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Чувство беспомощности и обмана сжимает горло, а слова застревают, цепляясь и не желая выбираться наружу. — Я бы понял, если бы ты просто напал и притащил к ним, но зачем этот спектакль? Ты позволил мне думать, что это моя инициатива. Я даже уговаривал тебя взять меня с собой… Какой же я дурак. Тогда ещё радовался, что удалось обвести его вокруг пальца. И вот теперь… Отлично, обманщик обманут. Смешно, правда? — В этом-то весь фокус, — усмехается, склонив голову набок, будто объясняя что-то очевидное ребёнку. — Тебе нужно было поверить, что это ты меня используешь, а не я тебя. Если бы я сам вызвался помогать, это выглядело бы… подозрительно. Ну, не похож я на благородного рыцаря, что уж тут поделать, — улыбается, но в этой улыбке нет ни капли тепла. Она холодная, насмешливая, словно он получает удовольствие от моего разочарования. Умом понимаю, но легче от этого не становится. Неприятный осадок жжёт под грудной клеткой, как отравленная игла, оставленная внутри. Неужели этот мир устроен так? Либо ты обманываешь, либо тебя. Иного выбора нет? — На самом деле я и не собирался так упираться при нашей первой встрече, — продолжает объяснять с непринуждённой улыбкой, будто рассказывает что-то обыденное. Хочется прервать его, послать подальше и больше не смотреть на его самодовольное лицо. Вот только что-то останавливает, словно внутри тлеет слабая надежда, что он скажет что-то, объясняющее его поступок, даст хоть какую-то причину, дабы оправдать его. — Но, знаешь, я увидел твою гениальную игру, когда ты стал плести весь этот бред о каком-то древнем свитке, и просто не смог удержаться, — продолжает, откровенно издеваясь. — Было интересно, насколько далеко ты зайдёшь. Ты бы видел себя со стороны! Лицо красное, как помидор, руки трясутся, а глаза так и бегают. Честно, тебе бы стоило подучиться нормально врать. Стыдливо отвожу взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. Тогда мне казалось, что я всё делаю правильно и он ничего не замечает, вот только, оказывается, всё это время он просто смеялся надо мной, как над глупым шутом из балагана. — У нас в храме ложь… не поощряется. Это грех, — бормочу, ковыряя заусенец на пальце, стараясь не смотреть ему в глаза. — Теперь ты не в храме, а в реальном мире, малыш, — наклоняется ближе, пытаясь поймать мой взгляд. — Так что учись, если хочешь выжить. Иначе долго не протянешь. Упрямо смотрю в сторону, продолжая дёргать это чёртов заусенец, делая вид, что ничего другого в этом мире меня не волнует. Вот только его близость заставляет сердце гулко стучать в груди. — Я и так долго не проживу… благодаря тебе, — шепчу почти неслышно, скорее себе, чем ему. — Вряд ли эти люди схватили меня, дабы я у них просто погостил. Конечно, меня пленили и теперь везут непонятно куда не просто так. Скорее всего, ради зрелища – чтобы на глазах у всех последователей покарать «лживого» бога и доказать, что истина лишь в их вере. Или может, они хотят проверить, правда ли то, что обо мне говорят. На самом деле вариантов много, зачем именно я им нужен, но среди них нет ни одного, который закончится чем-то хорошим для меня. — Серьёзно? Ты так просто сдаёшься? — недоверчиво спрашивает, выгибая бровь. — Неужели даже не попытаешься сбежать? — Ты сюда для этого пришёл? Узнать мои планы? — голос срывается и звучит резче, чем я хотел. Рядом сидящий охранник хмурится, недовольно окидывая нас взглядом, будто мы ему мешаем сейчас заниматься чем-то важным, но Каэль лишь кивает ему, сообщая, что всё под контролем, и снова переводит всё своё внимание на меня. — Нет, просто поболтать захотелось. Почему бы и нет? — пожимает плечами, абсолютно не придавая никакого внимания моему внезапному срыву. — Иди болтай с кем-то другим, а от меня отстань, — цежу сквозь зубы, разозлившись от его слов ещё сильнее. Еле сдерживаюсь, чтобы не начать снова на него кричать. Ни к чему это всё теперь. Какой смысл? Наёмник лишь жмёт плечами и, развернувшись, уходит обратно к костру, где, уже наевшись, лежат другие мужчины. Злобно гляжу на принесённую тарелку с похлёбкой. Первым желанием хочется перевернуть её прямо сейчас. Не нужно мне ничего от него. Пусть сам ест своё подношение. Лучше уж остаться голодным, чем принимать что-то от предателя. Несколько минут просто таращусь на посудину, и постепенно злость сменяется разочарованием, а живот скручивает так, что становится тяжело дышать. Отказаться? И что я этим докажу? Только хуже себе сделаю, меня ведь и так кормят раз в день, если повезёт – то два. Каэлю будет всё равно – он только посмеётся, если я решу устроить голодовку. В конце концов, ему плевать, а мне не с кем делить эту глупую гордость. Вздыхаю, подавляя обиду, и всё же тянусь за миской. Есть надо, даже если это унизительно. «Не будь идиотом, Элиан. Тебе нужны силы, а если не поешь – даже попытаться сбежать не сможешь», — мысленно уговариваю себя, чувствуя, как стыд сменяется отчаянием. Он прав в одном: сидеть сложа руки я точно не собираюсь. Пусть даже не знаю, как выбраться, но план обязательно должен появиться. Я найду способ. И тут, в углу клетки, там, где только что стояла миска, мелькает что-то блестящее. Щурюсь, пытаясь рассмотреть в темноте то, что там валяется. Костёр слишком далеко, чтобы сразу различить хоть что‐то в этом полумраке, но нет сомнений – там что-то лежит. Подползаю чуть ближе, чувствуя, как в груди поднимается тревожное волнение. Ключ! Сердце замирает. Откуда он здесь? Каэль? Это он оставил? Но зачем? Почему? Никто больше не мог… или всё-таки?.. Мысли в голове сменяют друг друга так быстро, что я не успеваю их разобрать: неужели я схожу с ума от усталости и отчаяния? Или всё же это реальная возможность выбраться? Куда бежать? Как? Надежда обжигает сознание, мешая нормально думать. Радостно хватаю мой металлический шанс на спасение, уже представляя себя свободным… и тут же вскрикиваю, отдёргивая руку назад, а ключ выскальзывает из пальцев, тихо шурша о пыльную землю снаружи клетки. Обжигающая боль пронзает пальцы, словно я схватил раскалённое железо. Жар мгновенно расползается по руке, как пламя изнутри. На секунду даже кажется, что я не могу дышать, а всё тело напрягается от резкого, почти невыносимого ощущения. Жгучего, пронизывающего – похожего на тысячу игл, одновременно впившихся в кожу, разрывая её изнутри. Едва сдерживаю стон, чувствуя, как пальцы дрожат. Подношу руку к глазам и вижу покрасневшую плоть, а на ней уже начинают вздуваться волдыри, будто я держал в ладони чистое серебро. Конечно, серебро. Он что, сделал это специально? Ещё одна мерзкая шутка – дать мне надежду на спасение и тут же её забрать? Ужасно подло с его стороны, но я уже давно понял, что в нём нет больше ничего, кроме жажды наживы и жестокого желания поиздеваться над другими. Прижимаю раненую ладонь к себе, пытаясь отдышаться. Ноющая сильная боль растекается от пальцев по всей руке вверх, по плечу до самой груди – и там сталкивается с другой болью. Глубокой, тихой, идущей изнутри. Совсем иного рода. Зачем я ему поверил? Зачем решил пойти вместе с ним? Я ведь уже начал к нему привыкать. Придурок! Какой же я придурок! Повёлся на его мрачное обаяние – и обжёгся. В прямом и переносном смысле. — Ты чего орёшь? — равнодушно спрашивает мой надзиратель, даже не пытаясь понять, что только что произошло. Его взгляд лишь скользит по мне, едва задерживаясь. Сжимаю раненую руку в кулак, ощущая, как боль пронизывает до самого плеча. Пусть. Пусть жжёт, пусть останется. Эта боль станет моей зарубкой – напоминанием, что людям доверять нельзя. Никогда. — Вы меня взяли в плен и везёте непонятно куда. Чего бы мне не поорать? — раздражённо шиплю, сверля его ненавистным взглядом. Он даже не смотрит в мою сторону, лениво возясь со своим кинжалом, словно я не более чем часть его скучной рутины. Он тоже виновен в моём несчастье. Он один из тех, кто пленил меня. Вот только сейчас весь мой гнев направлен всего на одного человека. Того, у кого карие, почти чёрные глаза, тёмно-каштановые волосы, завивающиеся на концах, и жестокая улыбка. Улыбка, которая когда-то показалась мне красивой. — Будешь много шуметь – кляп в рот вставлю, — бросает охранник, не поднимая головы. Я ему не интересен вовсе. Он просто ждёт, когда закончится его смена, и можно будет сдать меня другому, забыв о моём существовании. Действительно, зачем ему тратить на меня своё драгоценное время? Я всего лишь глупый мальчишка, что привык доверять людям и повержено упал после первого же столкновения с реальной жизнью.***
Каэль больше ко мне не подходит, делая вид, что меня не существует. Впрочем, он не единственный, кто за эти дни стал молчаливее. Остальные тоже выглядят измотанными – бесконечные деревья, однообразные пейзажи и мрачная атмосфера леса давят на всех. Единственный плюс – дичи здесь предостаточно, и теперь хотя бы все едят нормально. Постепенно я начинаю ловить на себе косые взгляды. Сначала это кажется случайностью, но вскоре замечаю, что несколько мужчин шепчутся, изредка поглядывая в мою сторону. В их глазах читается раздражение или беспокойство – будто само моё присутствие их угнетает и тревожит. Это ощущение только усиливается, когда нашу группу атакует небольшая стая волков. Наблюдаю из своей клетки, затаив дыхание, как сектанты, даже не сговариваясь, хватаются за оружие и бросаются в бой. Всё выглядит слишком привычно – ни капли паники, никакой неразберихи. Каждый знает, что делать, словно такие схватки для них обыденность – вроде завтрака или чистки оружия. Но больше всех выделяется Каэль. Он не прыгает, не крутится в эффектных пируэтах, не машет мечом ради пустой показухи. Просто двигается быстро, бьёт точно, лезвие мелькает в воздухе, а каждый удар приходится ровно туда, куда должен. Волки падают, а он даже не выглядит уставшим или напряжённым. Звери, не ожидавшие такого отпора, ещё несколько секунд мечутся между нападающими, бросаясь то в одну сторону, то в другую, пока, наконец, оставшиеся в живых не рвутся обратно в лес. Мужчины медленно опускают оружие, кто-то встряхивает кинжалом, стирая с него кровь, кто-то устало проводит рукой по лицу. — Чёртовы твари, — бросает один из сектантов, поправляя перевязь с оружием. — Хоть что-то интересное за день, — фыркает другой, вытирая окровавленный клинок о край плаща. Их слова звучат буднично, без особых эмоций, как если бы они просто обсуждали неудачный привал, вот только даже после победы никто не выглядит довольным. Все переглядываются, молча возвращаясь на свои места. Напряжение не развеивается – наоборот, только усиливается. Мы и так двигаемся слишком долго, а теперь ещё и задерживаемся, теряя время на схватку. Уставшие, измотанные, многие начинают срываться друг на друга по мелочам. И самое забавное, что большинство из них явно считают – всё это моя вина. Несколько раз я слышу, как кто-то сквозь зубы бросает, что, если бы не я, они бы вообще не оказались в этом чёртовом лесу. Как я понял из обрывков разговоров, к храму они шли по хорошо протоптанным торговым маршрутам, обходя лес стороной. Теперь же, с клеткой и пленником, они вынуждены избегать людных дорог, что только добавляет всем раздражения. И почему-то почти все из них злятся именно на меня. Ну да, конечно. Я же сам попросил их похитить меня и вести чёрт знает куда. Просто не мог упустить возможность поездки в клетке в серебряных кандалах. Всю жизнь, знаете ли, мечтал о подобном, а тут такая шикарная возможность. На пятый день мы выходим к широкой пещере, вход которой скрыт в отвесной скале. Многие, утомлённые однообразным видом леса, сразу же воодушевляются этой находке, но мне не по себе. Проход в пещеру скрыт в тени, и чем дольше я на него смотрю, тем сильнее чувствую непонятное напряжение. На первый взгляд – ничего необычного, однако что-то в нём меня настораживает, даже если я не могу сразу понять, что именно. — Надо проверить, — говорит Зиртан, кивая в сторону входа. По его приказу двое мужчин слезают с лошадей, вытаскивают мечи и с осторожностью шагают внутрь, пока остальные решают дождаться их снаружи. Проходит совсем немного времени, и они возвращаются. — Внутри достаточно места, хватит для того, чтобы расположиться нам всем, и даже телега с лошадьми свободно влезет, — докладывает один из разведчиков, отряхивая руки от пыли. — Похоже на старое логово какого-то зверя. Там обглоданные кости, но они давно уже высохли. Думаю, здесь никто не жил много лет. — Хорошо, — решает главарь, спешиваясь. Его голос звучит твёрдо и уверенно, как всегда. — Заночуем здесь. Если зверь вернётся – мы справимся, а следить за одним входом куда проще, чем ждать нападения со всех сторон. Сектанты быстро загоняют телегу внутрь и начинают раскладываться. Пещера действительно впечатляет: стены уходят высоко вверх, а из узких трещин в камне льётся тусклый, размытый свет. Запах сырости и гнилых костей щекочет ноздри, оседая в лёгких тяжёлым, влажным привкусом земли. И всё же это, похоже, устраивает всех – лица людей смягчаются, а движения становятся менее напряжёнными. Заметно, что наличие пусть и природных, но всё же стен действует на всех успокаивающе. Даже Каэль, не проявлявший никаких эмоций последние дни, теперь разминает плечи, будто впервые за долгое время позволяет себе немного расслабиться. Они чувствуют себя в безопасности, но я не могу расслабиться. Этот лес, эти люди, эта пещера – всё кажется мне капканом. — Тут сверху есть отверстие. Если разожжём под ним огонь, то дым сможет легко выйти наружу, — радостно объявляет Норин, тоже почувствовав, наконец-то, облегчение. За последние дни он стал куда более напряжённым, чем в начале. Видно, что это его первая вылазка, и хотя он старается держаться спокойно, нервозность всё равно проскальзывает. Особенно это заметно, когда он переспрашивает время от времени у старших, нормально ли, что мы так долго блуждаем по этому проклятому лесу. Когда все уже расположились Норин, как обычно, подходит ко мне с плошкой похлёбки, опускает её через прутья и, оглянувшись по сторонам, вдруг наклоняется ближе. — Знаешь, я, когда отходил по нужде, наткнулся на кусты ежевики и собрал немного, — шепчет заговорщицким тоном, протягивая мне небольшой тканевый свёрток, внутри которого лежат тёмные, слегка примятые ягоды. — Хочешь? Могу угостить, но только чуть-чуть. — В чём подвох? Они что, ядовитые? — С подозрением смотрю на предложенное мне угощение, а затем перевожу взгляд на мальчишку. Уже ничему не удивлюсь. За последнее время я столкнулся с таким количеством подлости, что не видел и за всю свою жизнь. Понятное дело, что Норин не настолько жесток, но кто знает – вдруг его подговорил кто-то из старших, кто особенно на меня взъелся. Тут многие бы захотели меня помучить, если бы не Зиртан, что строго за всеми следит и не разрешает и пальцем коснуться ценного груза. — Ничего они не ядовитые! — слышу его обиженный голос. Лицо всё ещё спрятано за тканью – почему-то большинство из сектантов предпочитают открывать его только при поглощении еды, – но даже так могу представить, как он недовольно надул губы, совсем как ребёнок. — Я, вообще-то, пока собирал, то полкуста съел. И ничего – как видишь, ещё живой, — говорит снова весело и даже чуть горделиво. Будто нажраться каких-то непонятных ягод и не умереть – действительно достойный повод для гордости. — А с чего тогда такая щедрость? — спрашиваю, сужая глаза и ещё больше напрягаясь. — Ну, знаешь… — мямлит, отводя взгляд. — Тебе ведь и так тяжело. Храм разрушен, все, кто там был, мертвы… а теперь ты ещё и в плену. В общем, бери ягоды и не выделывайся. Изучающе смотрю на него. На самом деле Норин кажется мне добрым парнишкой, и грублю я ему скорее по привычке, чем из-за настоящей злобы. Он единственный, кто разговаривает со мной, а не смотрит как на дичь, пойманную в капкан. А однажды, когда ночью стало особенно холодно, он предложил мне свой плащ, сказав, что у костра тот ему не понадобится. Определённо, он отличается от своих спутников, и если я рассчитываю как-то выбраться отсюда, то он – единственный, кто мог бы мне в этом помочь. Норин уверенно впихивает мне свёрток в руки и уже собирается уйти, но я резко хватаю его за запястье. Он вздрагивает, рефлекторно дёргается назад, но не успевает выдернуть руку из клетки. — Если тебе действительно меня жаль, то помоги мне, — шепчу быстро, пока он не начал паниковать и не привлёк к нам лишнего внимания. — Я понятия не имею, зачем вы меня везёте к себе, но чувствую, что со мной собираются сделать что-то плохое. Его глаза испуганно округляются, и он отчаянно мотает головой, пытаясь вытянуть руку обратно, но я сжимаю её только крепче. Если у меня и есть шанс выбраться отсюда, то лишь при помощи этого парня. — Норин, прошу! Ты ведь не такой, как они. Я вижу это по твоим глазам, — добавляю, стараясь говорить как можно искреннее. Он нервно оборачивается, быстро оглядываясь вокруг, то ли пытаясь убедиться, что поблизости никого нет, то ли чтобы позвать кого‐то на помощь. — Ты не понимаешь… — шепчет ещё тише, наклоняясь ко мне ближе. — Моя семья служит ордену. Если я ослушаюсь, накажут их, а не меня. — Никто не узнает, что ты меня освободил. Помоги избавиться от кандалов, без них я смогу с ними справиться и убежать, — произношу скороговоркой, пытаясь удержать его руку и не дать уйти. — Обещаю, я никого из ваших не трону, просто отшвырну магией подальше и исчезну. Никто даже не подумает, что это твоих рук дело. Сжимает мои пальцы, но его рука заметно дрожит. На лице мальчишки сменяются страх, замешательство и глубокое сомнение. Он явно борется с собой. — Я… Я должен подумать, — шепчет едва слышно. — У меня не так много времени. Сейчас они расслабились и поставили клетку дальше от костра, чем обычно. Это идеальный шанс! Никто ничего не заметит. Если не сейчас, то другой возможности может и не быть. Прошу тебя, Норин! — стараюсь говорить чётко и спокойно, дабы не загнать его в ещё большую панику. Если я начну давить сильнее, он просто сорвётся и убежит. Мои слова проникают в него, я это вижу. Заглядываю в бледно-серые глаза, зрачки которых от страха расширились, превращая их почти в чёрные блюдца. В них читается всё: страх, сомнения и мучительное желание поступить правильно. Это жестоко с моей стороны – ставить его перед таким выбором. Да, я понимаю это, но у меня нет другого варианта. — Если они узнают… — его голос звучит почти извиняющимся, словно он оправдывается передо мной за свою слабость. — Если поймут, что это я… Я бы помог, если бы на кону стояла только моя жизнь, но… — Я понимаю. Я понимаю, — быстро киваю, перебивая его, не давая времени на окончательный отказ. Голос стараюсь сделать мягче, успокаивающим. — Вот только я ведь бог, Норин. Да, знаю, вы так не считаете, но ты сам видел, что я сделал, когда вы напали. У меня хватит сил помочь и тебе, и твоей семье. Ты ведь сам знаешь, что с ними тебе не место. Я могу всё изменить. Говорю то, во что сам не верю, однако другого выхода у меня нет. Я не могу допустить, чтобы его страх победил. Просто надеюсь, что Каэль был неправ, когда утверждал, будто моё лицо выдаёт каждую ложь. Норин замирает, опустив голову, и несколько секунд молчит, словно решая свою судьбу. — Хорошо, — выдыхает наконец, и мои пальцы рефлекторно сильнее сжимают его руку. — Я поищу ключ. Вернусь, как только все лягут спать. Сердце подпрыгивает от радости. С трудом сдерживаю порыв разрыдаться или схватить его и обнять, но решётка между нами напоминает о себе. — Да‐да, хорошо. Я буду ждать, — шепчу, чувствуя, как всё тело охватывает волна облегчения. Норин кивает, осторожно освобождая руку, и, прежде чем медленно удалиться, оборачивается через плечо, проверяя, не следит ли за ним кто-то. Закрываю глаза, молясь на этот маленький шанс. Если выберусь – обязательно что-нибудь придумаю, чтобы отблагодарить его.
