Не все вечера бывают добрыми

Позиция лидера тайной организации, удерживаемая на протяжении десяти лет, имеет свои преимущества. За это время я успела накопить достаточно средств, чтобы сегодня выезжать из шикарного квартирного комплекса на собственной машине. Документы меняются как перчатки, но это не помеха, когда твою спину прикрывают профессионалы в их подделке, – заводить связи тоже нужно уметь. Наконец, главным достоинством являются несколько сотен человек, действующих на общее благо под моим контролем. Двое из них, например, сидят передо мной и собираются оправдаться за вчерашний форс-мажор. Они не смотрят на меня, виновато опустив глаза в пол, ведь знают: любая ошибка стоит им жизни. Солгу, если скажу, что это мне не нравится. Напротив, покорность в их глазах, смешанная со страхом, только усиливает мою любовь к работе. Шпионы всегда были разменной монетой «Нового закона». Безусловно, их задача является важной, но я никогда не относилась к ним как к агентам, потеря которых означает полный провал. Надо признать, конкретно этих я считаю лучшими. Двести двадцатая, на данный момент именуемая Сарой Лонгман, и сто тринадцатый, известный дочери мэра как писатель Марк Джонс, служат Новому закону почти десять лет. Каким образом во время их миссии убили сразу двух «коллег» – ума не приложу. – Я внима-а-ательно слушаю, – проговариваю медленно, почти нараспев, замечая, как обе головы резко поднимаются. – Только по сути, хорошо? У меня сегодня слишком много дел. Мой драгоценный скальпель начинает рассказ: – Мы с Боной следовали твоим подсказкам. Вернее, в основном я. На трассе заплутали, несколько раз просто ездили по кругу. Рядом с домиком сразу увидела тела наших шпионов. Сто тринадцатый молча забрал медаль у Боны, на этом всё закончилось. Я сама до сих пор не знаю, что произошло. Не спускаю с неё глаз всё это время. Плечи опущены, грудь медленно вздымается. Речь плавная, голос, как обычно, довольно тихий. Сидит, прислонившись к спинке стула, но немного нервно трясёт ногой. Зацикливаюсь на этом действии, затем понимаю: кажется, в таких обстоятельствах волнение абсолютно естественно. Мне самой некомфортно об этом вспоминать. Несмотря на то, что я всегда готова ко всему, вчерашняя картина удивила меня. Или всё-таки стоит насторожиться? Вдруг Сара врёт? Погружённая в раздумья, молчу дольше, чем планировала. Никто из присутствующих тоже не говорит. Слышно лишь тихое шипение Кетца́ля – кажется, он соскучился. Прежде чем взять его на руки, встречаюсь со взглядом карих глаз моей лучшей шпионки. Он чуть более обеспокоенный, но явно не из-за меня. Почему тогда плохое предчувствие холодит изнутри? Решаю всё же подумать об этом позже, а пока позволяю сто тринадцатому высказаться. – Они не наши шпионы, а предатели, – раздражённо заявляет он. Шокированная такой информацией, сажусь на своё место, теперь уже со змеёй-альбиносом на плечах. Слежу за мимикой молодого человека, заинтересованно подаваясь вперёд. Сара, кажется, тоже такого не ожидала: всё внимание девушки приковано к рассказчику. – Я подслушал их разговор из кустов. – Прошу прощения, а что ты там делал? – сама того не ожидая, перебиваю парня, скептически выгибая бровь. – Живот скрутило, – полушёпотом оправдывается он, смущённо отводя взгляд. Вскидываю руку, тем самым дав понять, что не желаю слушать подробности. – Тридцать третий говорил своей коллеге что-то про неправильность нашего пути, якобы всё это нужно закончить, причём здесь и сейчас, – продолжает он, пока руки выписывают пируэты в воздухе. Мимика довольно активная, а голос насквозь пропитан пренебрежением. – Она покрутила пальцем у виска, сказала нечто вроде «Что ты несёшь?», уже собиралась взять оружие, но тот повалил её на землю. Это произошло слишком быстро, мне не удалось его остановить, – на удивление, чувствую нотки печали в ровном тоне. – Когда сообразил, девушка уже лежала с ножом в шее. Из тех же кустов застрелил тридцать третьего. Задумчиво киваю. Конкретно те шпионы всегда были для меня серой массой. Даже не помню, как конкретно мы их принимали, а ведь это происходило недавно. К нам иногда пытались внедриться враги, поэтому такой случай не является чем-то необычным. Неприятные новости порождают желание проверять новобранцев гораздо тщательнее. Наверное, нужно усложнить тестовое испытание. Если оно будет так или иначе угрожать жизни, это может отсеять предателей. Из раздумий меня вырывает ощущение чего-то холодного на ладони. Вздрогнув, смотрю на руку – всего лишь Кетцаль ползёт оттуда по столу. Перевожу взгляд на шпионов: оба явно хотят услышать мой вердикт, нетерпеливо ждут этого. Кажется, пауза снова затянулась. У меня есть основания верить сто тринадцатому, ибо он со мной дольше, чем Сара. Задержись мои люди вчера, мы бы обсудили всё прямо на месте происшествия, но, конечно, мисс Лонгман требовалось доставить дочь мэра и её друга домой. Они наверняка видели трупы. Из-за этой дрянной девчонки весь механизм, который разрабатывался годами, мог рухнуть. С другой стороны, благодаря всему цирку, организованному для елейной девчонки, мы обнаружили предателей. Противоречия разрывают, и всё же моё мнение о ней не станет лучше. – Надеюсь, не пожалею о том, что так доверяю вам, – заключаю абсолютно серьёзно. С большим усилием поднимаю глаза и обращаюсь к сто тринадцатому: – Ты убил его. Молодец. Его густые брови медленно ползут вверх, карие глаза расширяются. Неудивительно, ведь похвалу мои подчинённые слышат примерно раз в год, если не реже. Вместо благодарности он кивает, и этого достаточно. – С медалью Хатера что делать? – интересуется парень, показывая её мне. – Зачем она нам? – Бесполезный кусок металла, – отмахиваюсь, не проявляя к награде никакого любопытства. – Распоряжайся ей как хочешь. Вообще я рассчитывала на то, что Бона подключит к поискам своего папеньку, но эта дурнушка, видимо, понадеялась только на свою возлюбленную. В целом это не так уж и страшно. Кажется, эти олухи в мэрии не заметили моего агента, который в это время зашёл побеседовать с Бергом. Отвлекающий манёвр сработал, главная цель достигнута: предатель, упустивший наши архивные документы, отравлен. Небольшое количество яда ослабит его, а потом можно будет заявиться к нему лично, чтобы перед смертью сказать пару слов. Я узнала о его предательстве в тот же день и решила действовать немедленно – Есть ещё какие-нибудь поручения? – спрашивает Сара после короткого молчания. – Нет, вы свободны, – плавно указываю ладонью на выход. Оба кивают мне в качестве прощания, направляются к выходу, но мой драгоценный скальпель вдруг останавливается перед дверью, намекая сто тринадцатому, чтобы тот уходил без неё. Какой чести я удостоена! Девушка, которая бегала от меня несколько лет, вдруг сама задерживается в моём кабинете! С трудом сдерживаю довольную ухмылку, но уголки губ приподнимаются сами собой. – Просто хотела узнать, как дальше вести себя с Боной, если твои планы поменялись. Сильно не обольщайся, – раздражённо бубнит она, явно заметив мой обрадованный взгляд. – Ну да, коне-ечно, – саркастически киваю, намеренно растягивая слова. Как только Сара садится напротив, интересуюсь: – С юной мисс Хатер что-то не так? – Не сказала бы, – задумчиво отвечает Сара, рассматривая книжные полки позади меня. – Я думала уже предлагать ей знакомство с родителями, но боюсь спугнуть. – В смысле? Кажется, ваши отношения и так развиваются стремительно. – Наверное, для столь важного шага пока рановато. Сколько у меня есть времени? По памяти сверяюсь с недавними подсчётами. Предыдущий план показался мне слишком необдуманным, поэтому пришлось найти баланс между быстрым захватом власти и отсутствием спешки. За это время парочку наших агентов уже раскрыли и сдали правоохранительным органам. Это не так много в масштабах нескольких городов, но всё же настораживает. Нужно успеть взять столицу, пока нас окончательно не раскрыли. Соответственно, чтобы ко всему подготовиться, нам необходимо... – Примерно три недели. Думаю, этого хватит, чтобы дочь мэра решилась познакомить тебя с ним. Понятия не имею, правильно ли говорю. Этот шаг в отношениях для меня бесполезен, но многим это необходимо. Звучит как пустая трата времени. И всё же если мисс Хатер это важно, нам такое только на руку. – Что-то ещё? – интересуюсь так учтиво, словно я сотрудница службы поддержки. – Выгоняешь? – хмыкает Сара не то с горечью, не то саркастично, склонив голову на бок. – Я занятая женщина, но не настолько, чтобы отказываться принять тебя подольше, – мурлыкаю в ответ, подпирая подбородок руками. – Оставайся, если хочешь. Кончик языка медленно движется от одного уголка губ к другому, верхняя пуговица рубашки словно случайно расстёгивается, обнажая ключицы. – Я всегда найду, чем с тобой заняться, – понижаю голос и кокетливо подмигиваю. – О-о-ой, вот только не надо думать, что меня можно так просто купить, – Сара закатывает глаза, складывает руки на груди, но опасается смотреть мне в глаза. – А ведь перед свиданием с дочерью мэра ты такой резкой не была, – отмечаю с явным намёком, мечтательно перебирая белёсые пряди между пальцев. – Даже выпить согласилась. Не ври, что не понравилось. Безусловно, я вижу её колебания. Ради такой реакции весь этот спектакль и затевался. Пухлые губки надуваются от злости и смятения, карие глаза бегают по помещению, скрещенные руки жмутся к телу сильнее. Видимо, устав бороться с собой, она неохотно признаёт: – И не буду. Даже несмотря на то, что ты уснула пьяной и я не смогла тебя разбудить. Ладно, один-один. – Да, пожалуй, зря мы так развлекались, – уже сама не понимаю, говорю я это всерьёз или только чтобы выбесить её. – На следующий день архивные документы из мэрии пропали, и я среагировала не так быстро, как могла бы. – То есть ты винишь меня в том, что сама перебрала с алкоголем? – в тихом голосе слышатся плохо скрываемые нотки осуждения. – Если бы ты не пришла, у меня не было бы повода открыть то вино. – Я не виновата в том, что кто-то не знает меры! – внезапно вскрикивает Сара и, раздражённая, бежит к выходу. Дверь закрывается с громким хлопком. Можно подумать, что это конец, но я отсчитываю секунды до её возвращения. Пять, семь... На десятую раздаётся стук. Довольно ухмыляясь, нажимаю на кнопку открытия. Мне даже не нужно спрашивать, кто это. Всё до смешного предсказуемо. – В этот раз ты долго, – не без удовольствия отмечаю, наблюдая за выражением лица Сары. Она то хмурится, то жалобно поднимает брови, но смотреть на меня не собирается. – В этот раз особый случай, – шипит она, приобнимая себя левой рукой. – Хочешь поиграть в «горячо-холодно»? Как скажешь. Так даже интереснее, – произношу с подчёркнутым безразличием, хотя у самой внутри всё переворачивается от предвкушения. – Ты вообще понимаешь, насколько мне тяжело? – раздосадованно отвечает Сара. Карие глаза намереваются прожечь во мне дыру. Началось то, что я люблю больше всего. Никто и представить не может, как же её эмоциональные всплески заводят. – Нет, – удивляюсь, словно мой драгоценный скальпель не осознаёт прописных истин. – Для меня всё просто: если я хочу кого-то, этот человек будет моим. Сара цокает языком, закатив глаза. Поза девушки всё ещё неестественно зажатая. В любой другой ситуации я бы предложила расслабиться с помощью массажа, чтобы потом перейти к сексу, но сегодня моя гостья решила усложнить задачу. Не намерена жаловаться: это гораздо увлекательнее, чем все мои планы вместе взятые. – В тебе всё прекрасно, – говорю вкрадчивым шёпотом, глядя на шпионку исподлобья. Представляю на месте прохладной чешуи Кетцаля, скользящей по плечам, её жаркие руки. – Изъян только один. – Много думаю? – перебивает Сара. Мне остаётся лишь многозначительно кивнуть. – Ну извини, что не могу вернуться к бывшей по щелчку пальцев. Раздражённая интонация и осуждающий прищур напоминают о нашей интрижке несколько лет назад. Хотелось бы вернуться в тот период, когда она была более покорной. – Мне-то всё равно, ты у меня не единственная, – бросаю эту фразу нарочито безэмоционально, краем глаза наблюдая за её реакцией. Держится стойко, ни один мускул на лице не дрогнул. – А вот ты... готова тратить время на препирательства? – Говоришь так, словно я тебе верность храню, – саркастически хмыкает шпионка, облокотившись спиной о стену. – Ну да, конечно, притворяйся, будто с дочерью мэра так же хорошо. Она замолкает, сжимает кулаки и хмурится. Ответить больше нечего. Значит, удалось её уколоть. Внутренне ликую, но внешне остаюсь такой же спокойной. – Подумай об этом, ладно? – с притворной вежливостью подвожу разговор к завершению. – А теперь позволь мне поработать. – Или отвлекаться на фантазии о своей непревзойдённой шпионке? – игриво хихикает девушка, затем подходит к двери и, не оборачиваясь, добавляет: – Решай сама. – Да как ты..! Фраза обрывается хлопком двери. Не успеваю понять, как Сара ушла и какого чёрта так легко обезоружила меня. Что в этой фразе такого особенного? Почему по венам льётся раскалённое возмущение? Безусловно, моя интимная жизнь не страдает. Буквально позавчера виделась с... как её там? Миранда или Мишель? Чёрт с ней, есть ведь ещё один мужчина, имени которого я тоже не помню. Зато прозвища фейковых личностей этой шпионки могу назвать в хронологическом порядке. Это противоречит моему правилу не привязываться, но я ведь до сих пор свободна как ветер, верно? Раньше не понимала, что в ней так привлекает. Сейчас пришла к очевидному выводу: чувство азарта решает всё. Мы из одной организации, она мне подчиняется. Не исключено, что мой драгоценный скальпель способен на предательство. Мне в целом не очень нравится её поведение за последний месяц. Или это привычка во всём сомневаться играет против меня? Не так важно. Я могу играться с ней как угодно, переступать тонкую грань доверия, подозревать её в чём-то. Ни капли не расстроюсь, если придётся от неё избавиться. Просто жизнь станет чуть скучнее. Сара не знает моего настоящего имени, как и я – её. Складывается ощущение, словно мы две незнакомки, которые ищут, в ком бы забыться этой ночью. Другого вида отношений у меня нет и не было. Удивительно, что из всех интрижек собственная шпионка запала мне в душу больше всех. Осознание того, сколько власти я имею над ней, будоражит разум. Не могу этим насытиться. Её своенравность одновременно раздражает и заводит. Желание укротить её растёт с каждым днём в геометрической прогрессии. Пускай эта девушка нуждается во мне, как в воздухе. Я стану её обсессией, человеком, без которого она перестанет представлять существование. Пусть мысли обо мне окажутся у неё под кожей в качестве болезненного, но такого сладкого напоминания: шпионы лишь марионетки в моих руках. Каждая клеточка этого стройного, бледного, до безумия манящего тела должна принадлежать мне. Кусая губы, пытаюсь поудобнее устроиться на стуле и не думать о вожделении. Всё-таки мне действительно нужно заниматься важными делами, а не мечтать о том, как я срываю одежду с собственной подчинённой.

***

День проходит удивительно быстро. Сначала занимаюсь бумажной волокитой, затем растворяю очередной труп в лаборатории. Всегда хотела работать по специальности, поэтому теперь иногда помогаю людям устранить последствия убийства. С меня – молчание и избавление от тела, с них – крупная сумма денег. Все довольны, особенно мой диплом биолога, пылящийся на стеллаже. Заканчиваю позже обычного, но не забываю о самой главной задаче на сегодня: навестить маму в больнице. Когда сажусь в машину, живот странно крутит, а биение сердца непривычно ускоряется. Волнение за родного человека – обычное дело, только почему сейчас мне приходится остановиться, чтобы справиться с этим? Делаю несколько глубоких вдохов, жадно пью воду из бутылки. Может, это всё же реакция организма на жару? Нет, чёрт возьми, не могу себя обманывать. Доктор сказал об осложнениях после операции, из-за которых ей придётся ещё немного полежать под наблюдением специалистов. Как можно спокойно реагировать на это? Неутешительные вести заставляют меня сильнее вжимать педаль газа в пол, чтобы поскорее оказаться рядом. Трачу двадцать минут на расспросы врачей о том, что с ней происходит. Плевать, насколько они устали объяснять мне всё в подробностях и отвечать на каждое «А если...», зато теперь точно знаю, как нам действовать. Будь я медиком по образованию, разобралась бы во всём сама. Учёба на биофаке подготовила меня лишь к грамотному избавлению от мёртвых тел. В заботе о живых моя польза близка к нулю. Переступаю порог палаты – образ взрослой успешной женщины рассеивается. Меня больше нет, есть только маленькая девочка, до ужаса скучающая по маме. Рассматриваю её, пусть это и тяжело. Лицо такое бледное, с огромными мешками под глазами. Морщины едва заметны, но я вижу каждую. Особенно много их на лбу. Полжизни мама постоянно хмурилась, ещё столько же – постоянно улыбалась. Лучезарно и нежно, прямо как сейчас, хотя она лежит на больничной койке, по пояс накрытая тонким одеялом. – Ю́на, милая... – хрипит она, стараясь энергично помахать рукой. «Я ведь теперь Селина», – хочу выпалить и тут же останавливаю себя. Если она любит называть меня настоящим именем, так тому и быть. Не имею права ей перечить. По документам мы друг другу уже никто, поскольку я сменила личность, но от зова крови никуда не деться. – Мам... – тихо произношу, а голос предательски срывается. Почему каждая встреча с ней ощущается как последняя? От этих навязчивых мыслей к горлу подступает ком, нижняя губа подрагивает. Ещё хуже становится, когда вспоминаю об истинной причине своего визита. – Принесла тебе киви, – показываю ей пакет, стараясь улыбаться. Выходит наверняка очень плохо. – Ты всё-таки пришла, – игнорируя мои слова о еде, она произносит это так ласково, что я впиваюсь ногтями в ладони, лишь бы не расплакаться. – Я же обещала приходить каждый день, – напоминаю, усаживаясь на стул рядом с койкой. Начинаю выкладывать все продукты, которые взяла для неё. Зачем-то рассказываю о том, как тщательно подбирала всё важное для укрепления костей. Хочу, чтобы она знала, что я старалась и продолжу это делать. В какой-то момент замечаю: мама не вслушивается в мои слова, только благодарно кивает. Вновь чувствую себя маленькой девочкой. Чёрт возьми, почему так? После короткого молчания начинаем говорить обо всём на свете. Как иронично – по-настоящему свободной, не обременённой властью я могу почувствовать себя только в больничной палате матери-инвалидки. Даже не надо стараться, чтобы забыть о работе. Знаю ведь: мама не любит слушать о делах законников. Ещё будучи студенткой, незадолго до мятежа в Сен-Туржоне я мечтала о том, что позже это дело станет нашим общим детищем. Видела, с каким рвением она подходит к этому, и благодаря яркому примеру загоралась сама. Сейчас моему самому близкому человеку больше всего хотелось бы, чтобы я отказалась от своей деятельности. Не собираюсь ссориться с ней на этой почве, но чёрт, как же это больно! В «Новом законе» вся моя жизнь. Не станет организации – прекращу существовать и я. Жаль, что мама до сих пор не может это принять. Без «Закона» у меня бы даже не получилось попасть к ней в больницу, ведь за каждый визит приходится давать немаленькие взятки. Раньше, когда у мамы ухудшалось здоровье, прокатывало приходить сюда по знакомству, а после столь серьёзной операции навещать пациентку могут только родственники, их документы на особом контроле. Кто поверит в родственную связь Селины Вайль и Миён Ватана́бэ? Из-за пластики лица мы даже внешне не похожи. Люди верят в душераздирающую историю: дочь Миён умерла от сердечного приступа прямо на рабочем месте. Каро́си – это ведь стандартная японская история. Уверена, что меня такое никогда не настигнет, ибо вероятность быть убитой кем-то из врагов в разы выше. Даже здесь, в месте, где по-настоящему можно открыться родной душе, тревога не покидает меня. Нужно держать оружие поближе, продолжать постоянно оборачиваться, пока хожу по больничным коридорам. Оживлённая беседа прерывается стуком. Вздрагиваю и замираю, словно косуля, навстречу которой несётся фура. Скрип дверных петель, аккуратные шаги – все звуки словно замедлены вдвое. – Мисс Ватанабэ, хочу напомнить об обязательных процедурах. Знакомый низкий голос. Этому врачу я даю взятки, чтобы моей матери обеспечили лучшие условия, а также позволили мне посещать её без лишних вопросов. Он точно надёжный, но и Джеймса Берга из мэрии мы таким считали, поэтому бдительности не теряю. – Мисс Вайль, – после обращения наконец поворачиваюсь к нему, – у вас есть ещё пятнадцать минут. Киваю, не проронив ни слова. Кажется, что я только пришла, зная, что до маминых процедур остаётся много времени, и вот уже пора закругляться. Мне даже целого дня с ней будет мало. Наши взгляды встречаются. В карих глазах вижу печаль несмотря на своё обещание прийти завтра вновь. Когда дверь закрывается, беру маму за руку и успокаивающе произношу: – Не волнуйся, я ведь каждый день... – А если мне хуже станет? – напуганно спрашивает она, крепче сжимая мои пальцы. – Я ведь уже не девочка, здоровьем похвастаться вряд ли могу. – Врачи утверждают, что ты отлично справляешься, – мягко опровергаю, хотя её слова бьют по сердцу, словно острые клинки. – Но... вдруг что-то пойдёт не так? Тревога передаётся и мне, в голове снова миллион страшных сценариев. Однажды она уже находилась на волоске от смерти. Мы обе не смогли бы пережить это снова.

***

Тот день должен был пройти как обычно. Я сидела за столом у открытого окна, готовясь к экзамену для поступления в магистратуру. До сих пор помню всё: зарисовки человеческих органов в толстой тетради с конспектами, развевающий волосы лёгкий ветерок, птичьи трели и тот самый роковой звонок, из-за которого все мысли вдруг растворились. «Мисс Ватанабэ, ваша мать сейчас находится в третьей городской больнице с переломом позвоночника. Мы готовим её к срочной операции», – равнодушным голосом сообщила сотрудница регистратуры. Я не стала интересоваться произошедшим, даже не уточнила, могу ли сейчас приехать, – просто сорвалась с места, впопыхах натягивая одежду и одновременно с этим вызывая такси. Город мелькал перед глазами слишком стремительно, словно мне опять снился какой-то бред. Я никогда не бегала так быстро. На входе в больницу чуть не сбила какого-то посетителя, в коридоре остановилась, не понимая, что делать дальше. Больницы мы обе посещали нечасто. Глаза скользили по голубым стенам, ярким светильникам и вдруг заметили каталку, на которой под простынёй лежала она. – Мама! Я здесь! – крикнула я, совершенно не думая о том, как буду выглядеть и позволено ли мне вообще здесь находиться. – Юна, родная! – обрадованно и вместе с тем обеспокоенно ответила мать. Она рефлекторно попыталась встать, за что получила осуждение врача, сопровождавшего её. В мгновение ока я оказалась рядом. Видеть её бледной, с какими-то чёрными следами и царапинами на щеках было абсолютно невыносимо. Мои руки задрожали, горло сдавило, слёзы хлынули сами собой. – Что произошло? – только и смогла вымолвить я, переплетая наши пальцы. – Упала со стеллажа, пока пыталась поправить деталь, – она сообщила это виноватым голосом. Я еле сдержалась, чтобы не разрыдаться ещё громче. – Там какая-то бочка сорвалась с подъёмного крана – и вот я уже лечу вниз... Тогда я догадалась: она наверняка останется инвалидкой, пусть и будет до последнего убеждать нас обеих в обратном. Шансов заново научиться ходить очень мало, не говоря уже о выживании. Это всё просто очень страшный кошмар. Такое не могло коснуться нашей семьи. Сейчас я найду выход, чтобы проснуться. Почему всё такое реалистичное? Нет, нет, я просто сплю... – Скажите, что всё будет хорошо, – взмолилась я, обратившись к врачу. – Какая операция её ждёт? – Мы поставим ей металлоконструкции в позвоночник. Травма сложная, но она должна справиться, – не совсем уверенно объяснил он. – Сколько это стоит? Дальше последовала цифра, равная примерно полугодовой зарплате моей мамы. Я осела на скамейку, не замечая перед собой ничего. Шум больничных коридоров медленно померк. «Если этот чёртов завод не покроет все расходы, что мы будем делать?» – у меня действительно были основания так думать. Его на тот момент открыли относительно недавно, но он уже находился на грани банкротства. Из-за этого последние несколько месяцев для мамы выдались ужасно сложными. Не могла такая женщина, как она, настолько тяжело трудиться. Я строго запрещала ей туда идти, обещала полностью содержать нас двоих, когда пройду испытательный срок в лаборатории, а она и слушать меня не хотела. Будто очнувшись от кошмара, я потерянно замотала головой по сторонам. Дверь операционной уже закрылась, загорелась табличка «Не входить» над ней. Когда они успели? Или это я слишком много времени потратила на размышления? Мне даже не дали возможности поговорить с мамой подольше, сказать, что люблю её. «Пусть это не будет нашей последней встречей», – молилась я. Мне не сообщили о продолжительности операции, но это не повлияло на моё намерение просидеть здесь до самого конца. Слёзы резко остановились, когда я осталась одна. Где-то на заднем фоне звучал лязг инструментов, бубнёж врачей и посетителей больницы. Меня мучил голод, ведь из-за подготовки к экзамену времени на еду совсем не оставалось. Хотя в нескольких метрах от кабинета находился автомат с едой, я не позволяла себе встать: вдруг кто-то сейчас выйдет и сообщит мне о результатах? Три часа мои глаза отрешённо сверлили стену. Из оцепенения меня вывел хирург, коснувшийся запястья. – Что с ней? – тут же спросила я, подскакивая с места. Медицинская маска скрывала его лицо, не позволяя прочитать эмоции. Я уже готовилась к самому худшему, одновременно с этим бесконечно убеждая себя, что такого точно не произойдёт. Ощущалось это будто неизбежная автокатастрофа: пьяный лихач готов превратить тебя в лепёшку, а ты не можешь сдвинуться с места, ведь сзади обрыв. Доктор выдержал секундную паузу, прежде чем с тяжёлым вздохом сообщить: – Повреждения слишком серьёзные. Скорее всего, она не сможет ходить. Всё снова замерло. Воздуха внезапно перестало хватать. – Шансов на восстановление нет? – спросила я каким-то чужим, равнодушным голосом. – Нет. Ей придётся провести в инвалидной коляске всю оставшуюся жизнь. Именно эти слова ознаменовали начало самой чёрной полосы, которую только можно себе представить. Я сползла по стене на пол, закрыла лицо руками, позволяя слезам обжигать щёки. Кто-то из специалистов тряс меня за плечи, предлагал попить воды, но мне был слышен лишь собственный плач, эхом отражавшийся от стен этого злополучного места. Падать в пропасть оказалось невыносимо больно.

***

Удивительно, насколько ярким до сих пор остаётся это воспоминание. Стараюсь не зацикливаться на нём. Мама жива, отлично перенесла сложную операцию, идёт на поправку. Вот только если её всё ещё что-то тревожит, значит, я недостаточно стараюсь? Должен же быть какой-то способ обеспечить ей спокойную старость! – Скажи честно, я плохая дочь? – вопрос успевает вырваться быстрее, чем я осмысливаю его. – Почему? – мама искренне недоумевает: вижу это по изогнутым бровям. Действительно, почему? Это короткое слово звучит в голове снова и снова, но ответа на него будто нет. – Не знаю, – всё-таки решаю не юлить. Виновато отвожу взгляд, царапаю коленку от неловкости. – Просто чувствую, что всех моих действий недостаточно. Она тихо посмеивается. Совершенно спокойно, по-доброму, словно мне опять шесть лет и я выдала какую-то глупость. – Юна, ты всегда будешь для меня самой лучшей, – обещает мама, поглаживая меня по запястью. – Даже если я не могу потратить все свои средства на то, чтобы ты жила в комфорте? – проговариваю на одном дыхании, а затем прикусываю губу. – Зачем мне это? – она вновь расслабленно хмыкает. – Возраст научил меня ценить нематериальные блага. – Даже если я владею организацией, от которой ты когда-то решила бежать? Осознаю сказанное только спустя пару секунд, когда замечаю мамин взгляд: карие глаза похожи на два больших блюдца. Ну почему сегодня мне так тяжело держать язык за зубами?! Дура! Неловкое молчание давит на нас обеих, поглощая время, которое мы могли бы потратить на беседы о чём-то более позитивном. – Прости, – спешу оправдаться, будто одной своей фразой разрушила пару мелких городов, – накипело, вот оно и вырвалось... Слышу шумный выдох, многозначительный кашель и постукивания подушечек пальцев по койке. Я редко видела маму настолько серьёзной. Кажется, именно в это мгновение понимаю, что люди имеют ввиду, говоря: «Она буквально чернее тучи». Получается, меня сейчас либо отчитают, либо просто выгонят из палаты. – Мне действительно не нравится то, чем ты сейчас зарабатываешь на жизнь, – наконец произносит она. Вижу, как тяжело ей подбирать слова. – Стала ли я любить тебя меньше из-за этого? Нет. С груди словно убрали огромный камень, который годами не давал мне спокойно жить. Наверное, учитывая наши родственные связи, этот факт абсолютно очевиден. Почему тогда уголки глаз щиплет сильнее обычного, а руки дрожат так, будто я мечтала услышать это бессчётное количество времени? В качестве ответа выбираю, наверное, худший вариант: – Хорошо. Мну ткань серых джинс, а сама желаю отрезать себе язык, чтобы больше не выдавать такую херню. Через несколько мгновений решаю добавить хоть что-то: – Прости, я не должна была так говорить. – Не переживай, – мама ободряюще стискивает мою ладонь, лучезарно улыбаясь. Значит, всё действительно нормально? На оставшееся нам время становлюсь слушательницей. Рассказывать уже нечего, ибо значительная часть моей жизни связана с работой. Когда в палату заходят три доктора, понимаю, что пора возвращаться домой. Мама не любит долгих прощаний, а потому я, вяло помахав, удаляюсь. Хочется сквозь землю провалиться от неловкости. Это чувство давно не захлёстывало меня настолько сильно. Продолжаю думать об этом, пока иду к парковке, скрытой от посторонних, и сажусь в машину. Мне ведь не семнадцать, чтобы так переживать, верно? Я даже не могу обозначить чёткую причину своей тревоги. Стоит просто забыть об этом, как о страшном сне, чтобы сконцентрироваться на дороге. Многие, особенно мои жертвы, говорили, что я бесчеловечна. В чём-то они правы. От моей руки погибло огромное множество человек. Почти каждый день их трупы плавают в ядовитой жидкости, растворяясь прямо на моих глазах. Я лишила всех членов своей организации самого главного – семьи, ведь теперь они вынуждены скрываться. Буквально вчера похитила человека с аутизмом, совершенно наплевав на особенности его психики. О дочери мэра и речи не идёт: её чувства меня волнуют ещё меньше. Но может ли бессердечное чудовище с таким упоением заботиться о матери-колясочнице? Способно ли оно трудиться ради общего блага, думать о природе, которую ежедневно истощают люди? Наверное, если человек чувствует что-то настолько тёплое, он не до конца потерян. В моей душе есть место только для мамы и «Нового закона». Ни одно живое существо не заслужит столько любви, сколько я даю им. Интересно, если бы мне пришлось выбирать между ними, какой был бы исход? Останавливаюсь как вкопанная, не успев закрыть машину. Почему я об этом задумываюсь? Зачем пытаюсь найти ответ? Нет, надеюсь, мне никогда не придётся от чего-то отказываться. Усидеть на двух стульях невозможно, а у меня пока получается. Тем лучше. Рука, сжимающая ключи от автомобиля, так и висит в воздухе. Вздрагиваю и наконец нажимаю нужную кнопку. Меланхолия после посещения больницы – обычное дело, но сегодня хочется просто закрыться на все замки и до самого утра носа не высовывать из дома. Может, так сказываются переработки? А чем мне тогда заниматься, если не делами «Закона»? Будь моя воля, жила бы в том самом заброшенном заводе. Правда, у нас нет свободных помещений, которые я могла бы переделать под личное пространство. В моём кабинете кровать не поставишь. Это, пожалуй, единственная причина, по которой я снимаю роскошные апартаменты. Арендодательница когда-то имела наглость влезть мне в душу и спросить, почему такая огромная квартира предназначена лишь для меня одной. «Стараетесь заполнить пустоту внутри шикарной мебелью и видом из окна?» – шутливо поинтересовалась она, на что я грубо сказала ей не следить за чужой жизнью. Да, у меня часто случаются истерики, но с моей работой это нормально. Посмотрела бы я на неё в роли лидера огромной организации. Уверена, она бы и дня не протянула. На часах одиннадцать вечера. Устало ложусь в ванну, полную обжигающе горячей воды. Наверное, только это даёт мне почувствовать себя живой после тяжёлых будней. А ещё звонкий хлопок розового вина, сделанного по моему заказу в единственном экземпляре. Выглядит это так, будто я топлю свои эмоции в богатстве или самых разных жидкостях. Даже если это правда, у меня хотя бы есть средства, чтобы обеспечить себя. Позиция лидера тайной организации имеет свои преимущества. Самое главное из них – деньги, а на трудности можно закрыть глаза.