Тушение пожара встречным огнем

      В шкафу Гермеса Аркадьевича Кузя нашел обалденную кожаную куртку. От куртки пахло хозяином, и не было сомнений, что он проносил ее долгий срок, прежде чем она отправилась на полку. Мысль о таком непривычном образе хозяина немного развеяла тучи над головой Кузи. Николай тоже пытался поднять ему и себе настроение. На свой манер, конечно — болтал без умолку, пародировал Владимира и сыпал бандитскими историями. На вопросы Кузи о том, откуда взялась его внешность, Николай отвечал неохотно. Упомянул лишь, что тот парень отдал себя в жертву добровольно. Зато рассказал много баек про их совместные путешествия. Например, про партию «Безначалие», которую они собирали в Швейцарии.       — Жизнь била ключом, — Николай закурил сигару Вазилиса Аркадьевича. — В большом доме поселились дивы и люди, одних не отличить от других. Мы составляли лозунги. Борьба за мир, права обездоленных. Листовки печатали в переулках у нелегалов. Мы вдвоем везли их за границу. Сначала в Португалию — высыпали прямо на площади Коимбры в таком объеме, что всем казалось, что пошёл снег.       Николай сделал затяг.       — Нас тогда окружили. Оставаться незамеченными было невозможно. Ты придумал гениальный план — перевоплотился в полицейского и увез меня на полицейской карете. Так играл убедительно, черт, я даже струхнул на секунду.       Кузя слабо улыбнулся. Николай подошел ближе и неловко потрепал его по волосам:       — Как же тебя одомашнили, шкет? Польстился на регулярную еду и мягкую кровать?       — А чего? — хмыкнул Кузя. — Бери, пока дают. Мне нравится моя жизнь.       — И твой буржуйский хозяин? — невзначай спросил Николай.       — И мой хозяин. Надеюсь, он что-нибудь придумает, чтобы мы могли обойтись без… Без всякого. Может быть, тоже устроим в Управление! И вы будете помогать ловить преступников. Я вас всему научу. Еще Виктор Геннадьевич поможет…       Николай хохотнул, и Кузя уставился на него с немым вопросом.       — Ну нет, мой добрый кошачий ангел. Еще на государство я не работал, — Николай присел на кресло. — Тебя самого-то не напрягает, что надо подчиняться представителям закона?       — Бывает порой. Особенно, когда колдуны всякую ерунду с самопожертвованием придумывают.       — Ну, господин Аверин в скором времени сделает тебя свободным, так что возрадуйся, сын революции.       Кузя замер.       — Чего? — сипло переспросил он, медленно повернувшись к Николаю.       — О, это был сюрприз? — притворно охнул Николай. — Извини. Просто я нечаянно увидел государственное письмо, твой дорогой хозяин оставил его на столе. Гермес Аркадьевич запросил привязать тебя к жетону Управления и получил разрешение! Ты станешь свободным разведчиком.

***

      Кузя от гнева не видел дороги перед собой. Он вихрем спустился на первый этаж и открыл двери гостиной с грохотом. Увидев его, Владимир выпрямился, а Гермес Аркадьевич настороженно сжал кулак. Плеть не призывал, но готовился.       Ох, не поможет, милый хозяин.       — Это правда? — прорычал Кузя. — Что вы передаете меня Управлению?       Гермес Аркадьевич устало выдохнул и потер лоб:       — Не так я новость хотел представить.       — Что это значит? — Кузя сжал кулаки, сдерживая силу.       Он меня не любит. Он хочет от меня избавиться. Я избавлюсь от него первым.       Даже Владимир смотрел на хозяина с легким удивлением. Гермес Аркадьевич взял паузу, чтобы поразмыслить над словами, и заговорил, тщательно подбирая формулировки. В голове Кузи эхом разносилось лишь собственное «не любит, не любит, не любит».       — …Так что Совет пошёл на встречу и одобрил вторую резолюцию. Ты можешь полноправно служить в Управлении и быть разведчиком. Как человек. Формальными хозяинами станут курсанты, но привязан будешь только к талисману. Единственный высший приоритет — государство.       Гермес Аркадьевич сделал резкий выдох. Кузя за компанию тоже дышать перестал.       — Но для этого нас с тобой придется отвязать, — твердо закончил хозяин. — Потому что фамильяр не может стать разведчиком. Не должно быть лишних… привязанностей.       Гермес Аркадьевич говорил спокойным тоном. Но я же чувствую, как тебя трясет. Ты же знаешь, что я тебя всего чувствую.       — Ты можешь жить у меня как обычно, — мягко произнес хозяин. — Или приходить в гости, если захочешь снять отдельную квартиру. Я помогу и в деньгах, и в адаптации, и в работе. Я… буду рядом, насколько позволишь.       — Вы хотите меня отвязать, — едва слышно произнес Кузя.       — Кузя, — покачал головой Гермес Аркадьевич. — Ты талант. У тебя светлая голова, старание за десятерых и лучшие моральные качества, чем у многих людей. Именно поэтому я не хочу, чтобы ты закончил свои дни как фамильяр моих гипотетических наследников. Я хочу, чтобы у тебя появился выбор, которого тебя лишили.       — Вы хотите меня отвязать, — повторил Кузя. — Пожалуйста, ответьте честно, вы хотите меня отвязать?       Хозяин медлил с ответом. Но что Кузе человеческая болтовня, когда есть связь — разгорячённая, простестующая, бушующая волна. Как можно отказываться от их связи?       — Не хочу, — Гермес Аркадьевич поглядел ему в глаза. — Но этот вопрос лучше решить до моей смерти. Потом у вас начнутся несладкие времена, и свободу будет сохранить непросто. Нужно, чтобы ваше положение укрепилось уже сейчас.       Вот к чему все эти переработки, бесконечные совещания, бумажки, усталый вид. У Кузи на глазах навернулись слезы.       — Да что вы говорите-то?! Да чтобы я вас променял на каких-то дебилов?       — Я прослежу, чтобы кадры предоставили отличные. Ты сможешь сам выбрать себе колдуна.       — Ага, а у вас, значит, будет другой див?! — вскинулся Кузя. — Который станет вашим фамильяром?       — Не будет никакого дива, — грустно улыбнулся Гермес Аркадьевич. — У меня и от вас нервный тик.       Кузя отлично помнил, какого это, не чувствовать хозяина. Не радоваться, не восторгаться, не дышать в унисон. Помнил, как плохо жилось в услужении у Сомова. Помнил, как выл от тоски и одиночества, когда выживал на улице. Видимо, боль отразилась на его лице, потому что Гермес Аркадьевич сделал шаг, словно желая коснуться дива. Но Кузя вылетел из гостиной, боясь собственной непредсказуемой реакции.

***

      Николай уже был на полпути, чтобы свинтить из поместья через любимое окно, как Лев Николаевич ураганом ворвался в комнату, злющий, аки турецкая война. Николай не такого эффекта добивался. Первостепенный план: Лев избивает господина Сморкаюсь-в-Шелковый-Платочек, все силы стягиваются в гостиную, Николай под шумок линяет и придумывает, как спастись от властей. Спасаться от властей в одиночку привычнее, чем в компании владельцев поместий. Но Николай не учел кое-чего важного — времена меняются.       — Почему он так со мной?! Я что, делаю недостаточно? И почему я должен выбирать между ним и свободой? — со слезами кричал черт.       Николай раздраженно выдохнул, с громким «бабах» опустил оконную рамку и залепил Льву звонкую пощёчину. Див даже остановился, оторопев.       — Подожги ты Управление и сожри всех консерваторов, я бы тебя понял. Но слепое подчинение — оно в тебе откуда? — рявкнул он. — Жизнь — твоя или государства?       — Моя.       — Хозяин — твой или государства?       — Мой, — уже яростнее ответил черт.       — Так какого хрена ты позволяешь пустым законам влезать в ваши отношения?       — Но Гермес Аркадьевич…       — Что — Гермес Аркадьевич? Гермес, мать его, Аркадьевич ищет отмычки там, где нужна взрывчатка. Ну любишь ты этого щегла, так не отпускай его, в чем проблема?       — Я хочу, чтобы он тоже…       — Был чертом-анархистом и мыслил как ты? — фыркнул Николай.       Он сел на кресло, смирившись со судьбой-злодейкой. Вероятно, Вселенная намекает, что революцию надо начинать отсюда.       — Дорогой оболтус, когда любят черты, они подчиняются. Когда любят хозяева, они дают свободу. Мы все даем любимым то, что нам противит. Мы почему-то уверены, что им это нравится.       — Вы думаете, он меня любит? — тихо спросил Лев Николаевич.       — Тебе вмазать посильнее? — поинтересовался Николай.       Черт упрямо скрестил руки на груди, и Николай даже на секундочку пожалел Аверина.       — Ты разве не видишь, что он в лепешку готов разбиться, лишь бы тебя, болвана, на ноги поставить? Обучает, обеспечивает, грызется поди со всеми. На уши все правительство поставил, лишь бы его кракозяброчке свободу в бантике преподнести. А ты чем ему платишь? Истериками?       Лев Николаевич замялся. Хотя какой Лев? Лев бы уже поджег поместье, не раздумывая. Перед ним стоял Кузя, и во взгляде разноцветных глаз он читал усиленные мыслительные процессы. Странно видеть, что дьявольское создание способно рассуждать и искать справедливость.       — Просто почему бы не найти способ помогать мне, держа при себе? Как будто в первый раз законы обходим. Он и к другим не слишком привязан, но я думал… Я думал, что мы связаны крепче. Откуда мысль, что он без меня жить может?       Николай ухмыльнулся:       — И что, ты не придумаешь, как его проучить?       Кузя обернулся. Подумал немного и ответил хитрой улыбкой. Глаза черта казались внимательными, добрыми, но незнакомыми. Черт Николая действовал жестче, беспринципнее. Он нёс в себе отпечаток того надлома, который всегда мешал Николаю сближаться с людьми. А сейчас — лишь мудрое добро и справедливость. Мерзость-то какая.       — Вы обалденный, — сказал Кузя. — Чувствую, что обалденный. Даже несмотря на то, что вы грабили других. Жаль, что ваша игра прекратилась вот так. С бухты-барахты.       Вот так фортель! Первый раз ему говорят комплименты представители чертей. Николай даже чуть смягчился. Ладно. Сегодня он Николай-миротворец, знаменитая швейцарская сваха.       — Ну, егоза, не смущай, — криво улыбнулся он. — Во-первых, чужого я не грабил, я возвращал общественное. Во-вторых, я сам решил, когда мне уйти. Мне только жаль, что тебя за собой чуть не утащил. Но мы живучие, как видишь.       — А если мне все же придется вас сожрать? — нахмурился Кузя. — Я не хочу!       — Не беспокойся о дне, который не настал. Сосредоточь силы на том, что нужно сегодня. Коли придется жрать, не буксуй — я вполне доволен, если смогу продолжить жить как часть тебя. И развали уже эту империю, будь добр. А то у меня пока не очень выходит, — вздохнул Николай.

***

      Василь попыхивал сигарой на балконе второго этажа, наблюдая за сборами плененного колдуна и Геры во дворе. Оба старательно друг на друга не смотрели, будто не поделили игрушку.       Сзади него громко протопал Кузя, собиравшийся уехать на свои «сверхсекретные государственные дела». Видимо, в столицу его не возьмут, особенно после такой ссоры. Василь окликнул его и пальцем поманил его к себе.       — Не то чтобы я подслушиваю, но ваши крики на весь дом слышны, — улыбнулся Василь. Кузя виновато понурил голову. — Знаешь, когда тебя потеряли в Пустоши, мой брат дважды порывался то утопиться, то повеситься. Он считал себя виноватым в твоем решении, будто сам его принял. Солнце ведь не зайдёт без его приказа, да? Когда ты вернулся, мы опасались, что он запрет тебя дома и будет опекать до потери пульса. Контролировать тебя, понимаешь? Однако я опять недооценил его безрассудство. Он не тебя пытается контролировать. А нас — вокруг тебя.       Кузя облокотился на перила вместе с ним и хмуро поглядел в затылок Гере, словно желая взглядом прописать ему пендель. Гера как почувствовал взгляд. Брат повернулся, недобрым взглядом оценил тесное соседство Василя с дивом и скрестил руки на груди. Кузя скорчил брату рожу и демонстративно отвернулся.       Василь как мог скрывал веселье. С одной стороны, дурно, что див брата такой строптивый. С другой стороны, в Кузе он видел свое отомщение. С его появлением в Гере поубавилось гонора и прибавилось ответственности за чужую жизнь. Кузя замечательно ему подходил, и Василь не верил, они расстанутся. Но, если Гера по дурости и впрямь от него откажется, Василь прикончит брата раньше Кузи.       — Я даже немного завидую, — вырвалось у Василя, когда машина скрылась за поворотом. — С тобой он живет, а со мной… Со мной он просто соседствовал. Поскольку постольку.       — Но вы его любите? — див повернул голову, с надеждой вглядываясь в лицо Василя.       — Разумеется, — удивился Василь. — Конечно, я ворчу как дед, но лишь для проформы, чтоб не распускался. Я рад, что он начал впускать меня в свой безумный мирок. Мне не хватало его в детстве.       Кузя совершенно стушевался, чего с ним не случалось никогда.       — Василиз Аркадьевич, вы меня извините, пожалуйста, — выпалил див. — Я на вас взъелся из-за хозяина и думал, что вы его не любите. Хозяину наговорил про вас всякого. Но он вас защищал, поверьте! Говорил, что виноват перед вами!       Василь поперхнулся. Чтобы Гера его защищал и признал свою вину? Этот мальчик творит чудеса.       — Что ж, прощаю. В конце концов, моя Мария так же с братом поступила, — не сдержавшись, Василь потрепал дива за волосы. — Эх, Кузька! Будь ты женщиной, идеальнее жены для брата не нашлось бы.       — Э-э… А так я для него не подхожу?       Кузя смотрел испытующе и с надеждой. Василь хмыкнул:       — Подходишь. Даю вам отцовское благословение. Только не поубивайте друг друга.

***

      Николай с интересом осмотрел вагон купе, обитый пошлым красным бархатом и темным буржуйским деревом. Он никогда не катался в кабинах первого класса. В товарном вагоне с нелегалами, укрытыми мешками из-под картошки — пожалуйста, а вот первый класс видеть не доводилось.       Они с господином Авериным сразу расправили постели и легли. Граф погрузился в чтение газеты, но Николай и не думал его щадить.       — Прогресса никакого, — кивнул Николай на серебряную клетку для чертей. — Бедные божьи твари. Были бы мозги, давненько бы устроили славную революцию.       — Дивы не люди, — ответил господин Аверин из-за газеты. — Они пока не стремятся к разрушению.       — Вы считаете, революция — это людская блажь? — фыркнул Николай.       — Я считаю, что люди разрушающие строить не могут. Когда революционеры дорываются до власти, которая должна созидать, ничего не выходит. Тогда снова приходит Строитель и начинает возводить вокруг народа стены, которые рушат революционеры, которых смещает Строитель. И так по кругу.       — Может, все просто прихлопнем Строителя и будем жить в полях?       — Николай Валерьянович, а вы действительно душа компании, как мне и говорили, — усмехнулся граф, откладывая газету.       Что? Николай не ослышался? Он медленно опустился перед колдуном на корточки и тактично сделал вид, что не заметил сжатой в кулак рабочей руки. Господин Аверин сохранял спокойствие на лице, но внимательно следил за всеми действиями. Забавный мужчина. Наверняка придворные дамочки от него в восторге.       — Но я вам очень нравлюсь, не отрицайте, — хищно улыбнулся Николай.       — Неужели? — выгнул бровь граф.       — Вы называете меня по отчеству, — склонил голову Николай. — Знаете, я лично проследил за тем, чтобы имя отца стерлось отовсюду, кроме моего дневника, который власти отобрали при задержании. Не знаю, где вы его достали, но достали. Как незаконно, как дико, ух! Пришлось изрядно попотеть. Вы могли попросить помощи своего верного дива. Он бы ради вас и планету обогнул. Трижды. Но вы не стали. Почему?       Граф разумно молчал. Что сдавало его с потрохами, конечно. Николай замурлыкал:       — Я ценю ваше усердие. Знаю, как нелегко было меня изучить. Что вы еще хотите знать?       Аверин закусил губу в раздумьях. Но от приманки отказаться не смог:       — Чего вы хотели добиться на самом деле?       — Я не лгал, — ответил Николай. — Я верил в равноправие и равновластие, и теперь вы со скоростью старой кобылы движетесь к тому, что я сказал век назад. Если не государство, то хотя бы монархия должна быть упразднена. Хотя бы ради безопасного отношения с Пустошью.       — Почему это монархия небезопасна? — приподнял брови граф.       — Ваш приятель из Пустоши правит как император только потому что так и делают люди, понимаете? Он не знает другой системы правления и не сможет скопировать иной уклад. Нужно сжечь монархию и упразднить власть вашей императрицы, пускай она и хороша как лилия. Власть должна быть в руках у народа. Вот что не скопируешь.       — Это приведёт к хаосу.       — Да что плохого в хаосе? — рассмеялся Николай. — Ваш фетиш на контроль меня удивляет. Хаос — это отсутствие власти в людях. Но и сейчас в них нет власти, она вся у государства. Не будет государства, и власть перейдет к людям. И будут миллионы равных друг другу господинов.       — Власть — не имущество государства, которое можно раздарить народу, — отрезал граф. — Власть — это навык. Никто не рождается с навыком. Сначала получают знание, затем отрабатывают, потом властвуют. На каждого ученика находится свой учитель. Обладающий знанием выше того, кому знание передается, и это нормально. В этом нет анархии.       — Вы мните себя учителем?       — Нет, я лишь ученик. Кузя дает мне знания, как применять власть. Надеюсь, к пенсии я соберу достаточно знаний, чтобы поделиться ими с другими.       — Каким образом вы собирались обучаться, если бы Кузьма принял ваше предложение об освобождении?       — Это было бы большим уроком, и не только для меня, — серьезно сказал Аверин. — Кузя бы смог покинуть мое скромное общество и подавать пример другим дивам. Сначала собственные расследования. Потом собственный отдел расследований. И затем…       Аверин сделал паузу, пытаясь изображать спокойствие. Но все равно следующая фраза вылетела со скорбным свистом:       — Собственная семья.       — Семья? — искренне удивился Николай. — Прошу прощения, какая семья?       Граф отвернулся к стеклу, пытаясь скрыть тяжелые размышления. Вечер стремительно несся мимо их окошка.       — Мы лишь песчинки в его жизни, — заговорил он наконец. — Он вечен, мы нет. Вечность переносить в одиночку тяжело. Кузя очень отзывчивый, ему будет вдвойне тяжело после смерти близких ему людей. Если бы он научил дивов такой же отзывчивости, они смогли бы построить собственную семью. Не на крови, но на договоренности. И Кузя не так бы страдал от нашего отсутствия.       Николай присвистнул. Он улегся на расправленную постель, достал из карманов сворованную сигару Авериных и закурил. Граф не помешал ему, погруженный в собственные мысли.       — Ну вы и маньяк, — резюмировал Николай. — Научить дива властвовать над чужими мозгами — это одно. Но научить дива властвовать над чужими сердцами — это высший садизм, до которого даже я не додумался.       Граф не ответил, и Николай покачал головой.       — Мысль благородная, но неверная. Черти хоть и живут дольше, но в передряги попадают пуще нашего собрата. Все будут дохнуть, а черт — страдать вдвойне, ведь теперь они его семья. Нет, сэр.              Николай сделал затяжку. Вот бы в раю сигары выдавали! Он продолжил:       — Знаете, кто ваша истинная семья? Ваша семья — весь мир. Свободный разум любит всю жизнь целиком, а не горстку его телесных воплощений. Он не плачет по умершему телу. Ведь когда умирает тело человека, не значит, что умирает его душа. Душа — часть вечной жизни. Уж поверьте. Я на этой земле как бы дважды.       — Неужто вы всех любите, Николай Валерьянович? — граф перевел на него ехидный взгляд.       — Стал бы я бороться за народ до смерти, если бы не любил его? — невозмутимо отозвался Николай. — Я единственный раз ненавидел. Вы читали дневники, знаете. Своего отца родного не любил. Мой батюшка был сущим кошмаром, упокой Господь его душу. Но позже я простил его. На вашем языке, я понял, что он был мне уроком, а не наказанием.       — Вы удивительно добры.       — Какой есть. Но, душа моя вечная, не тулите, — Николай сверкнул глазами. — Вы не задали главный вопрос.       Господин Аверин долго разглядывал его, прежде чем решиться:       — Что было между вами и Кузей?       Николай ухмыльнулся. Граф такой смешной становится, когда волнуется. Весь нахохлился, как мартовский воробей.       — Вы идиот, — оповестил Николай. — Отказываться от такого сокровища, как Лев Николаевич — уму непостижимо. Все равно что заиметь Страдивари и отдать ее варварам на костер. Ну, воля ваша. За Льва не поручусь, но с моей стороны романтики не было. Хотя слухи ходили. Милые дамы часто упрекали меня за излишнюю заботу о чертях.       Николай подумал немного и снова улыбнулся:       — Однако вот что знать надо. Ваш черт хорошо целуется. И очень любит, когда его ласкают за ушком. Это вам на подумать. Спокойной ночи.       Что за райское наслаждение — наблюдать за шокированным лицом Аверина. Ему как будто ушат ледяной воды вылили и сказали «С именинами!». Николай вдоволь насмотрелся, а затем отвернулся, стараясь запомнить картину для хорошего сна и легкого настроения.