Неисправимые

      Утро наступило прямо на горло, оскалилось в издевательской усмешке и шепнуло на ушко, что этот поход к морю они ещё долго не позабудут. Тело было совершенно одеревеневшим: шея, плечи, руки, ноги – всё, что могло ныть, ныло, прокатываясь мучительными волнами по телу. Этим можно было бы наслаждаться из какого-то мазохизма, но смена климата и целый ворох впечатлений разрывали разум в клочья.       С пятой попытки Гуэйра открыл глаза и уставился мутным взглядом в потолок. Как и в прошлый раз, хотелось пить, но у него не было сил на то, чтобы протянуть руку и взять стакан. Он был полностью уничтожен.       И всё-таки, в этой ситуации было много приятного. Он чувствовал тёплый бок Лайзы, слышал её спокойное сопение и глубокое дыхание Бондрюда где-то по ту сторону от её тела. Это было счастьем. Сон больше не шёл, хотя молодому человеку казалось, что он мог бы проспать трое суток, так что он повернул голову поудобнее и, от нечего делать, начал вспоминать вчерашний вечер. Это, конечно, было ещё приятнее.       Лайза поняла предложение целоваться слишком буквально – она по очереди устраивалась у них на руках и медленно, с наслаждением, впивалась своими губами в их. Это было так мило и причудливо – Гуэйре подумалось, что ей и её команде целоваться было так же привычно, как говорить "Привет!" при встрече. Это были лёгкие, "обязательные" поцелуи. Их с Бондрюдом она целовала совсем иначе, глубоко, нежно, как целуют только близкого человека, да и то лишь в моменты наибольшей близости... И всё-таки она не казалась ни неблагоразумной, ни распущенной. Просто здесь, на Юге, люди явно жили легче и проще – он не помнил, чтобы в Сирени так целовались даже супружеские пары... Гуэйра аккуратно поднял руку и коснулся гвоздика в ухе – даже они с Бондрюдом так не целовались, а ведь эти маленькие чёрные серёжки были прямым доказательством, что они не чужие друг другу, обещанием, что они женаты и скоро сменят их на сложные большие серьги, указывающие на их статус, и клятвой не смотря ни на что держаться вместе.       И всё-таки пить хотелось. С большим трудом Гуэйра сел, но на что-то большее его не хватило. Он тихо заскулил.       – Ты встаёшь? – спросила Лайза, поднимая голову и потирая кулачком глаза.       – Во...дички... – прошелестел иссушенным языком молодой человек. Вчерашнее вино было очень вкусным, но слишком уж сладким и крепким – в организме настолько не осталось воды, что даже в туалет не хотелось.       – А-а...       Лайза села и, перегнувшись через него, потянулась за кувшином. Её бархатистые сосочки мягко коснулись его бёдер, и молодой человек, смущённо улыбнувшись, погладил её по спине.       –Х... хо... рошая...       Девушка отдала ему кувшин целиком. Похоже, у неё самой был большой опыт в этом. Гуэйра, не споря, быстрыми глотками начал опустошать его.       – Бондрюду оставь, – напомнила Лайза.       – У... угу... И тебе тоже.       Напившись, Гуэйра сунул кувшин ей в руки и тяжело привалился к стене. Всё болело, и это было отличным доказательством, что всё вчерашнее было реальным. Он улыбнулся.       – Как же я рад, что мы уболтали капитана отвезти нас сюда, а не высадить в Ирише...       – Хах.       В ту же минуту дверь сдвинулась в бок, и на пороге возник незнакомый молодой человек. Он был худым, как жердь: одежда, купленная не по размеру, висела на нём мешком, лицо выглядело осунувшимся. Однако "несчастным" его назвать было трудно. Остренький веснушчатый носик был надменно вздёрнут, а янтарные глаза, окружённые чёрными синяками, недоверчиво блестели из-под круглых очков, как у волка. Увидев Гуэйру, он недовольно скривился.       – О, нашла очередного... очередных ёбырей?       – Мы ещё не трахались, чтоб так их называть, – отметила Лайза. – Так что нет, пока что это не твои коллеги. А что?       Она облокотилась на Гуэйру и внимательно посмотрела на молодого человека. Гуэйра никогда не видел, чтобы кто-то так быстро и ярко краснел – от ворота плотно застёгнутой рубашки (это в такую-то жару!) до корней рыжеватых волос он был залит ярким румянцем. Он стиснул кулаки и указал на Гуэйру пальцем.       – Если не трахались, то это откуда?       "Этим" были ярко-красные засосы на груди. Молодой врач смущённо прикрыл их рукой, отводя взгляд. Лайза даже ухом не повела.       – Эт по приколу, – ответила она. – Мы пили вино и целовались. Охуенно, а?       Бондрюд, потревоженный шумом, открыл глаза. Судя по положению Лайзы, первое, что он увидел – её хорошенькая задница. Гуэйра так и не понял, что он сделал, но Лайза подскочила и, обернувшись, погладила его по волосам.       – Какой ты милый... Но я не могу поцеловать тебя в ответ. Как жаль...       – Почему? – прошептал Бондрюд.       – Потому что твоя попа далеко, и ты на ней лежишь. Сядь, и я дам тебе воды.       С большим трудом он сел. Бондрюд тоже был весь красный и мог бы поконкурировать с Суумамой в яркости, словно самец снегиря. На его шее осталось немного размазанных и присохших пятен крови, а укус Гуэйры выглядел чуть поджившей ранкой. Ключицы и грудь покрывали огромные почти фиолетовые засосы.       – Это тоже по приколу? – указывая на его шею, проворчал зануда у двери.       – Эт не я, – Лайза отдала Бондрюду кувшин с водой, и он сделал большой глоток.       – Кто это и почему нельзя послать его на хуй прямо сейчас? – пробулькал он.       – Это Суумама, член моей команды.       Суумама наклонился и брезгливо поднял что-то с пола.       – И это тоже по приколу? Или это не ты?       Увидев свой презерватив, Гуэйра закрыл лицо руками.       – Сука-а-а... Чел, это...       – Конечно, это не я, – возмутилась Лайза. – У меня же нет члена, чтобы надеть на него презерватив и кончить в него. Суумам, у них серьги! Успокойся!       Молодой человек наклонился, поправляя очки. Гуэйра обеспокоенно отстранился – его личные границы не предполагали такого тесного контакта. Однако, на удивление, от него пахло чем-то очень приятным – медицинским кабинетом, резиновыми перчатками и какими-то сладкими фруктами, – так что он невольно остановился, давая себя рассмотреть.       – Серьги. Вижу, – кивнул Суумама. – Грёбанные сиреньцы... Обручальные, да? Не женаты ещё?       Он говорил на Общем довольно чисто, но Гуэйра всё равно различал мягкие, чуть шепелявые интонации северян. Похоже, Бондрюд тоже, потому что он отставил кувшин в сторону и ответил с сильным лютихским акцентом:       – Не успели сменить. Нас объявили в розыск и пришлось покинуть страну. А ты чего на Орсе забыл?       Суумама опешил.       – А?.. Что это?..       – Лютихский акцент, – вздохнул Гуэйра. – Надо сказать, я тоже половину не понял. Я из столицы. А ты, раз не с Лютиха, то, должно быть, с Фьялки?       – Я не помню, – Суумама поправил очки. – Я даже не помню, как на Орсе оказался. Привезли и в детский дом сразу сдали. Я мелкий совсем был. В любом случае, к сиреньцам у меня ноль доверия. Лайза! Почему они вообще в твоей постели, а не в гостиной?       – Я так захотела, – ответила девушка. – Какая тебе разница, почему?       – Мне... Ладно. Я в любом случае пришёл поработать. Хокко здесь?       – Я не знаю. Вчера ночью его здесь не было. Мы в последний раз виделись позавчера утром. Он относил Озен морепродукты. Почему он вообще должен быть здесь?..       Суумама поджал губы.       – Ну, мало ли, что ему в голову вступило... Морепродукты он отнёс, а потом я его не видел. Если только он опять прохлаждается с этим драным котом...       – Которым? Дони был здесь вчера. С Торкой. Без Хокко. Я хуй знает, где он ходит, но в Гильдии Убийц его вчера не было.       Молодой человек скрестил руки на груди, глубоко задумавшись. Бондрюд склонил голову на бок.       – Всё хорошо. Он был очень недоволен Симоном и Наири... Если они у вашей Озен, то он, очевидно, – как можно дальше от них.       Суумама удивлённо посмотрел на него и медленно благодарно кивнул. Гуэйра прыснул.       – Без обид, чел, но на его участие не слишком рассчитывай. Он читал достаточно книг, чтобы знать, как звучать "участливо". Но ты тут пришёл, назанудничал, потрогал мой использованный презик... – на этих словах Суумама брезгливо выронил резинку. – В общем, скорее всего, он хочет сказать, что понятия не имеет, но надеется, что ты пойдёшь искать его как можно дальше отсюда.       – Да? – расстроился Суумама.       – Нет, – мягко ответил Бондрюд. – Ты, конечно, разбудил меня, да и мне не нравится, как ты разговариваешь с Лайзой и Гуэйрой... Но, если бы у меня потерялся Гуэйра, я был бы счастлив любой зацепке. Хокко – твой муж, да?       Лайза кашлянула, опуская взгляд в одеяло. Уголки губ у неё чуть заметно дёргались.       – Короче, раз он не тут, буду работать в мастерской, – проигнорировав вопрос, сказал Суумама и развернулся к двери. – О презервативах не волнуйтесь, Мидэ их вообще в окошко выкидывает.       – Убить его мало... – фыркнула Лайза. – Соседи жаловались.       – Так он в них и целился, – кивнул Суумама, выходя из комнаты.       – Я знаю. Дверь закрой, пожалуйста!..       Дверь закрылась. Девушка негромко начала считать вслух.       – Восемь, девять... десять.       Она взорвалась громким смехом и повалилась на кровать. Бондрюд и Гуэйра склонились над ней.       – Что смешного?       – А-а... Щас!.. – чуть не рыдая от смеха, выпалила она. – Ой, блядь... Как же это смешно!.. Понимаете!.. Хе-хе!..       Отсмеявшись, она села и сделала несколько глотков из протянутого Бондрюдом кувшина. Опустошив его, она выдохнула.       – Фу-у-ух... Спасибо. Так. Ну, в общем, нет, Хокко не его муж. Они, конечно, нравятся друг другу, но оба ведут себя настолько... высокомерно, что у них никак не получается начать встречаться. Это просто ужасно.       – Да? – удивился Гуэйра. – А Хокко, в отличие от него, показался мне простым и лёгким в общении.       – Так, да не так. С Суумамой... почему-то... это совсем не так получается. То один за другим бегает, то наоборот. Это так убого. Хокко ещё трахается со всеми подряд, а этот сидит в углу и чёт бубнит про любовь. Имеет право, да только зависть из него так и прёт. Идиоты.       Бондрюд удивлённо посмотрел в сторону двери.       – Неужели он никому больше не симпатичен? Он, конечно, веснушчатый, но не уродливый...       Гуэйра взвыл.       – Лайзичка, прости его! Он как что скажет... Не знаю, он всегда слишком резко говорит о чужой внешности...       – Всё в порядке, мне всё равно, – успокоила его Лайза. – Но есть один важный момент. На Орсе веснушки считаются очень красивыми. Это... как благословение солнца. У нас это ценят. Но. Понимаешь, дело не в том, что Суумама никому не нравится, а в том, что никто не нравится Суумаме. Он действительно верит, что трахаться надо только по любви. Поэтому, когда все наши перетрахались между собой, он один остался не у дел. И, в принципе, он, как и все, ебёт меня, потому что ко мне-то у них всех есть чувства. Но... Хокко он любит тоже. И Хокко его любит, понимаете? Как же это глупо... Как же это отвратительно глупо... Вы понимаете, почему я думаю, что любви не существует?       Она грустно рассмеялась. Бондрюд чмокнул её в висок, а Гуэйра ласково взъерошил волосы.       – Понимаем, – ответил он. – Но я уверен, что любовь существует. И, в чём-то, даже могу согласиться с Суумамой. Хотя не люблю завистливых зануд, которые портят другим веселье.       – Он не портит другим веселье, всем насрать на его нотации. Не волнуйся. В этом вся неисправимость нашей команды. Ужасные, ужасные люди.       – И ты их всей душой любишь, – улыбнулся Бондрюд.       – Насколько я это умею.       Не без труда одевшись, молодые люди, стараясь не делать резких движений, поплелись вниз. Их отваги хватило ровно на то, чтобы добраться до кухни и упасть на стулья. После вчерашнего солнцепёка даже есть не хотелось.       – В Бездну значит, солнце не попадает? –спросил Бондрюд, растирая ногу. – Ну, раз там зима.       – Почему же? – удивилась Лайза, беря в руки турку и беря с полки мешочек кофе. – Будете кофе?       – Будем! – кивнул Бондрюд.       – Будем, – согласился Гуэйра, разминая шею. – Если есть, ему с молоком. Или побольше воды.       – Конечно, есть. Если будете, то и на вас сварю. Так вот, – она поставила турку на конфорку и зажгла газ. – В Бездне есть силовое поле. Оно распределяет солнечный свет по всем слоям. Именно из-за него и существует нагрузка от подъёма. Просто в Бездне по-другому идёт время, и сезоны длятся по пять лет.       Гуэйра задумался.       – То есть, там время идёт в двадцать раз медленнее?       – Нет. В зависимости от слоя, по-разному. В случае с сезонами, никто не знает, почему это происходит, но и меряем мы их по времени на поверхности. Я думаю, просто Он любит разные времена года и хочет любоваться ими подольше.       – Понятно... Вообще, звучит так, будто каждый слой – целый отдельный мир. Только очень маленький, как... аквариум? И Он за этими "аквариумами" присматривает.       – Да, очень похоже на это, – кивнула Лайза. – Я Его понимаю. Я бы тоже за ними присматривала.       Бондрюд задумался.       – Значит, если спуститься очень глубоко, то наверху могут пройти целые столетия?       – Ну да.       – Тогда лучше спускаться вместе с теми, кого любишь...       – Ну да. Но так глубоко спуститься... можно только без возврата. И только если ты Белый свисток.       Молодые люди заинтересованно посмотрели на неё.       – Кстати, о Белых свистках, – медленно проговорил Бондрюд. – Ты говорила, что Чёрный свисток – последний ранг. А Белый?       – Этот свисток нельзя получить просто так. Он... очень дорого обойдётся. И... его цена совсем не деньги. Откуда они берутся – это государственная тайна. Я знаю ответ на этот вопрос, но не дам его вам. Простите. И всё-таки... Его ценность... это как если бы один из вас отдал другого взамен. Буквально. Настолько она высока. Поэтому... даже если очень многие мечтают получить белый свисток, я бы ни за что на свете не хотела его иметь.       Взгляд у девушки был серьёзный и обеспокоенный. Он почти слышал в её словах: "И вам тоже не пожелаю". Ему самому никакой белый свисток не был нужен – здорово было бы хотя бы на Первый слой спуститься и подняться, не покалечившись. А вот Бондрюд... Он не был уверен, что тот остановится хоть перед чем-либо.       – Я тоже, – сказал он, глядя на возлюбленного. – Ну его. А ты, Рюдь, что думаешь?       – Мхм, – Бондрюд пожал плечами. – Мне всё равно хотелось бы иметь возможность изучать Бездну так, как это доступно Белым свисткам. Но не ценой тебя, Гуэйра. А ещё думаю, что кофе вкусно пахнет. Райза-ти, а ты с сахаром пьёшь или без?       – Ты хочешь сахара? Я могу дать, – улыбнулась девушка. – Я обычно пью с шоколадкой или булочкой.       Бондрюд улыбнулся в ответ.       – Честно говоря, я правда спрашивал именно про твои предпочтения. Спасибо, буду знать. Но да, я хочу сахара.       – Я понимаю, о чём ты спрашивал. И мне нравится молоко. А тебе?       Она протянула молодому человеку сахарницу. Разговор пошёл в привычном темпе – о булочках, чае, кофе и молоке. Гуэйра немного успокоился и ласково погладил возлюбленного по руке. Тот тепло улыбнулся в ответ.       – Не волнуйся, сколько бы эта штука ни стоила, тебе это ничего не будет стоить.       – Ты теперь только об этом и будешь думать... – проворчал Гуэйра.       – Нет. Я теперь буду думать о кофе. И о том, что мои ноги вот-вот отвалятся.       – Лжец, – сказала Лайза, ставя перед молодыми людьми чашки с кофе. – Ты думаешь, как получить много, ничего не отдавая взамен. Но в данном случае ты не имеешь представления о ценности того, что именно хочешь приобрести, и о том, насколько это на самом деле имеет ценность. В Бездне такая жадность неприемлема. Если ты не знаешь, чего хочешь, но в каком-то смысле хочешь всё и сразу, ты очень много отдашь и ничего не получишь. Если бы это не стоило столько, сколько это стоит, белый свисток бы был в моих руках с тех пор, как я узнала, откуда он берётся. Я полагаю, что, если ты уже убедился в моей рациональности, этого будет достаточно, чтобы прекратить стремиться к чему-то подобному, даже не имея об этом представления. Может быть, через какое-то время, ты узнаешь, что это такое и поймёшь меня лучше. И всё же... Возможность исследовать Бездну, как Белому свистку, у меня уже есть. Достаточно того, что она уже заплатила за меня и будущие поколения.       – Твоя учитель? – спросил Гуэйра.       – Верно. Может, будут ещё Белые свистки, но сейчас она последняя и единственная.       – А куда делись другие? – спросил Бондрюд.       – Ушли в Последний спуск или умерли. Со смертью Белого свистка, его свисток, чаще всего, рассыпается. Невредимый при жизни своего хозяина, он не переживает его ни на миг.       Гуэйра задумался. Это чем-то напоминало ему одну очень простую и понятную вещь. И этой вещью была любовь. Он посмотрел на Бондрюда и подумал, что с его здоровьем Бездна станет последним приключением, в которое тот сможет отправиться, а значит... Значит, он будет следовать за ним, пока они оба не "рассыпятся". На мгновение он подумал, что очень хорошо понимает, чем должны быть эти белые свистки...       – Знаешь, если вдруг почему-то решишься ему рассказать, не рассказывайте мне, ладно? – попросил он. – Не хочу знать.       – Потому что уже понял? На самом деле, это абсолютно очевидно. Я не понимаю, почему люди... так стремятся к этому в таком случае. Хотя иногда, говорят, свистки остаются. Их тогда отдают родственникам. Ужасно эгоистичное действие. Отчего бы тогда не позволить им уйти в могилу вместе? Хотя... Может быть, это значит, что в этом есть какой-то смысл... Мне не понять. Я сама... наверное, рассыпалась бы в пыль на их месте. Даже если я не умею любить.       Бондрюд встал и крепко обнял её. Потом жестом подозвал Гуэйру и крепко обнял его тоже.       – Такие умные, такие всё понимающие... Один я дурак и ничего не понимаю, но, почему-то... Сейчас вас очень хочется защитить.       Гуэйра непонимающе уставился на него. Понял ли он? Должно быть, действительно нет. И всё же боль в его глазах была абсолютно искренней. Он поцеловал Лайзу в краешек губ и, взяв руку Гуэйры, поцеловал ту.       – Почему так?.. – пробормотал молодой человек, смущаясь.       – Я не дотянусь... – вздохнул Бондрюд. – И... иногда мне так хочется.       Его руки были тёплыми-тёплыми. Гуэйра прикрыл глаза и мысленно пожелал ему никогда не становиться Белым свистком – его же блага ради. Но, если только он всё правильно понял, это было в его руках. И он хотел этими руками защитить его, а не разрушить.       – Мои хрупкие... – прошептал Бондрюд, быстро вытирая глаза рукой. – Может, я и жадный, но я не буду брать больше, чем смогу унести. А то все карманы порвутся...       Гуэйра поцеловал его в лоб. После вчерашнего вечера поцелуи казались чем-то почти обыденным, но от того не менее ценным. Ему вспомнилось, как Лайза оставила на Бондрюде свою отметину – яркую, заметную, присваивающую, как он, не желая отставать, оставил отметины на ней... и как они оба, будто наигравшиеся дети, прильнули к нему, впиваясь своими зубками в его кожу.       – Как же вы оба мне невозможно дороги! – признался он, обнимая их обоих, похожих, будто две капли воды, и приподнимая над полом. – Всё, хватит грустных взглядов, садимся пить кофе!       – Да, Хозяин, – усмехнулся Бондрюд, возвращаясь на место.       – Если только через год ты это повторишь, – покачала головой Лайза. Сегодня в её голосе было куда меньше недоверия.       Гуэйра никогда не пробовал такого вкусного кофе. Они сидели и пили его, болтая о каких-то пустяках, пока не пришёл Суумама. Он отчитал их, что те пьют кофе на пустой желудок, пожарил яичницу из какого-то огромного яйца, и поставил на стол маленькую баночку.       – Мазь, – равнодушно сказал он. – А то на вас смотреть больно.       – Спасибо, мамочка, – доброжелательно хмыкнул Гуэйра, когда молодой человек поставил перед всеми тремя по тарелке с едой.       – Доберётесь до Второго слоя – поговорим, – фыркнул Суумама и ушёл обратно в мастерскую.       И даже если Гуэйра сомневался, что сможет дойти хотя бы до краешка Бездны, не испортив чего-нибудь, в них с Бондрюдом, похоже, все очень верили. И от их веры на душе становилось спокойнее.

***

      – Ещё!..       – Какие мы жадные... Ладно-ладно.       Тяжёлый кожаный ремень просвистел в воздухе, со смачным вкусным звуком врезаясь в маленькую упругую задницу. Бондрюд вскрикнул – от души, аж в ушах зазвенело, – и обмяк, постанывая. На ярко-красной ягодице быстро набухал длинный багровый след.       – Что надо сказать?       Гуэйра приподнял голову Бондрюда за волосы и заглянул ему в лицо. На специально постеленную для такого случая простынь закапали слёзы вперемежку со слюной и кровью, текущей из лопнувших в носу сосудов.       – Спх... – Бондрюд почти выблевал густой комок слюны, чтобы прочистить горло. – Спа...с... ибо... Кх... Е...щё...       – Ладно.       Гуэйра разжал пальцы, и красивое заплаканное личико шлёпнулось в мокрую лужу. Бондрюд издал захлёбывающееся бульканье, но почти сразу же поднял два пальца, показывая "V" – что-то вроде галочки, что он в полном порядке. Гуэйра выждал пару секунд, чтобы убедиться, что ему есть, чем дышать, а затем размахнулся снова.       Вж-жих!.. ШЛЁП!       Бондрюд завыл, дёрнулся и приподнялся на локтях.       – Больше... не могу... Дай.       – Хороший мальчик не может больше сдерживаться? – Гуэйра взял платок и насухо вытер его лицо. – Ну тогда так и кончай, под себя. А потом я дам тебе это. Сможешь на счёт три?       Бондрюд не только смог кончить на счёт три, но и смог кончить дважды, залив всю простынь своим семенем. Гуэйра мягко поднял его и усадил горящей от ударов жопкой на постель. Бондрюд заскулил, закрывая глаза от удовольствия.       – Умница. Теперь я дам тебе то, о чём ты так умоляешь.       Гуэйра снял штаны и трусы. Его член уже порядком затвердел – и как ему было не затвердеть от одного только взгляда на это милое, нежное, искажённое столь желанным страданием личико? Как можно было не хотеть оттереть его дочиста, а затем запачкать ещё больше, измазать в собственных телесных жидкостях... и лишь для того, чтобы потом вылизывать несчастного, но такого счастливого возлюбленного до скрипа?       Бондрюд, как голодный пёс, кинулся на его член, заглатывая его так глубоко, что перед глазами вспыхнули яркие огни. Он готов был давиться до блевоты за возможность получить его член. Ещё больше, ещё глубже, ещё чаще...       – А ну потише! – когда Бондрюд захрипел, Гуэйра щёлкнул его по уху.       Совершенно не больно, даже нежно, но этот условный сигнал для них двоих был могущественнее любого заклятия. Бондрюд перестал насаживаться горлом на его пенис и начал сосать его с такой силой, словно хотел высосать всю сперму, которую двадцатилетнее тело Гуэйры выработало за свою недолгую жизнь. Оголодавшей по ласкам душе любимого нужно было так много... И от его такой искренней, такой честной жадности Гуэйра сходил с ума.       Он стирал дрожащими от возбуждения пальцами дорожки крови из-под носа любимого, смахивал тыльной стороной ладоней его горячие слёзы, текущие по щекам, и смотрел ему в глаза будто в последний раз, почти не моргая. Бондрюд отвечал ему ласками, нарочно сдерживая свои эгоистичные порывы, чтобы Гуэйра мог почувствовать наслаждение. И тот чувствовал, наслаждаясь и тем, что он силится держать себя в руках ради него, и тем, как он срывается, забываясь и после вновь, в извинение, медленно зализывая покрасневшую от его усилий головку.       – Я сейчас кончу. Если не будешь осторожен, опять через нос польётся, – предупредил Гуэйра. – Ты хорошо понял, милый?       Бондрюд кивнул, взволнованно глядя на него. Страха в нём не было – только желание и какое-то фаталистическое стремление узнать, чем всё кончится. Он смотрел на Гуэйру заворожённым взглядом, с каким проповедники в Новом смотрели на статуи древних Богов, совершая свои обряды. Наверное, для Бондрюда он тоже был Богом, точно так же, как подобным Богу представлялся ему Бондрюд... С той лишь разницей, что он хотел наполнить своего Бога семенем так, чтобы оно выливалось чуть ли не из ушей.       Он обхватил его голову, насаживая её на пенис. Любимый трепыхнулся как рыбка, выброшенная на берег.       – Не бойся, если поперхнёшься и умрёшь, я верну тебя с того света.       Без того слабое сопротивление тут же прекратилось. Бондрюд опустил руки, с безумным обожанием глядя на Гуэйру. И молодой человек мог поклясться, что он видит в его глазах столько же любви, если не больше.       "Пожалуйста", – взмолились его глаза, и дрожащие от нехватки воздуха руки сомкнулись в молитвенном жесте.       И Гуэйра кончил. Сильно, много, млея от обожания, от нежности и переполняющей его любви, крепко сжимая в руках похолодевшие щёки и всматриваясь в закатывающиеся глаза...       Когда Бондрюд шлёпнулся на постель, слабо подёргиваясь. Гуэйра выдохнул, вытер выступившие от захлёстывающих чувств слёзы с щёк и, медленно досчитав до пяти, приступил к реанимации.

***

      – С добрым утром!       Бондрюд сидел за столом, медленными глубокими глотками поглощая свой утренний кофе. Взгляд у него был чуть затуманенный, и он рассеянно улыбался чему-то своему, гладя багровый засос на шее, за ночь превратившийся в синяк. Услышав приветствие, впрочем, он ласково улыбнулся и, оторвавшись от чашки, тоже махнул рукой.       – И тебе, милый.       Гуэйра почувствовал, как сердце в груди забилось чаще. Сколько раз дома он видел эту сцену? Вставший до зари Бондрюд, которого можно найти утром на кухне с чашкой сладкого, как пирожное, кофе, мирно досматривающий свои сны уже с открытыми глазами... Он подошёл к любимому, с нежностью обнимая его сзади за плечи и утыкаясь носом в пушистые рыжие кудри, в которые уже впитался запах орсского мыла. Бондрюд ответил ему тихим мурчанием и, перехватив его руку, прижал её к своим тёплым от напитка губам, будто выжигая на ней свой поцелуй.       "Я дома", – подумалось Гуэйре.       – Как себя чувствуешь? – он сел, и любимый, сделав последний глоток из своей чашки, налил в неё ещё кофе из кофейника и протянул ему. – Спасибо!       – Пожалуйста, – Бондрюд коснулся шеи и порозовел. – Просто изумительно. Только рёбра побаливают.       – Извини уж...       – Да не, мне очень нравится, что ты сильный. Это изумительно!       Он одарил Гуэйру счастливой улыбкой, а затем сложил руки на стол и положил на них голову, глядя сияющими зелёными глазами на него. Молодой человек потёр шершавый подбородок – нужно было пойти побриться. Как правило, он делал это рано утром, но сегодня тёплое одеяло никак не желало выпускать его из своих объятий... Обычно невнимательный к собственной рыжей щетине Бондрюд же, к его удивлению, уже не только умылся, но и гладко побрился.       – Кто-то влюбился по уши, – хихикнул Гуэйра, делая глоток.       – Кто? – удивился Бондрюд.       – Ты. Никогда не видел, чтобы ты так тщательно брился. Неужели Лайза на тебя хорошо влияет?       – Что? – рассмеялся любимый. – Я не брился неделю!       Он потёр подбородок, удивлённо хмыкнул и, пожав плечами, развёл руками.       – Не отрастает, я и не брею.       – Неделю! – Гуэйра, брившийся, иногда, дважды в день, закатил глаза. – Абсолютно не удивлён, ужасный ты человек... Но почему ты тогда так хорошо выглядишь?       – Не знаю.       Кажется, Бондрюда не сильно это волновало. Будь его воля, он не брился бы годами – при условии, что во вьющейся рыжей бороде не будут застревать остатки пищи. То, каким при этом, он был придирчивым в отношении собственной внешности и одежды, вызывало у Гуэйры тихий тоскливый стон.       – Нет, серьёзно! Лысеют же, обычно, с макушки...       Услышав про лысину, Бондрюд насторожился. Волосы свои он любил, и лишиться их в девятнадцать было бы для него катастрофой. Он нервно побарабанил пальцами по столу, ощупал подбородок снова и нахмурился. Гуэйра видел, как за зелёными стёклами радужки завращались шестерёнки мыслей.       – Вроде, я ничего не делал... – медленно проговорил он. – Ничего необычного не ел... А! Может, дело в том лосьоне, который дала мне Лайза? Я не мог найти твой, а лицо сильно зудело, так что она дала мне какого-то из её парней. Хорошо выглядит?       Гуэйра наклонился к нему. Подбородок действительно выглядел свежевыбритым – только кое-где чуть-чуть пробивались тоненькие мягкие волоски, но они были такими нежными, что совершенно не ощущались на ощупь.       – Да... Ну, радуйся, волосы не выпали.       – Отрастают?       – Агась. Надо будет тоже у Лайзы попросить...       Гуэйра завистливо вздохнул и сделал ещё глоток.       – Нравится кофе?       Кофе был густой, крепкий: Бондрюд, как обычно, чётко соблюдал пропорцию два к одному, где двойкой был кофе, а единицей – вода, – и пах какими-то специями. Спросонья определить было трудно, какими именно, но в голову сразу же пришла мысль, что он ограбил дзисэкскую лавку. Сделав несколько глотков, Гуэйра кивнул.       – Очень. Но почему он пахнет, как лайзин суп?       Не влюбиться в еду, которую готовила Лайза, было невозможно. Торка готовил очень вкусно, но густой суп, согревающий желудок и душу, был поистине незабываем. Когда она впервые приготовила его, молодые люди не могли поверить, что такая вкусная еда действительно может быть. Они доедали одну миску и тут же наливали себе следующую, не в силах остановиться, так что первую партию супа они съели всего за пару часов – Лайза только посмеивалась, глядя на них лучистыми сизыми глазами, похожими на морское дно, по которому медленно скользят солнечные блики. Вторую кастрюлю они сами вызвались помочь приготовить, потому что пришедшим в гости Торке и Дони не осталось ни половника, и они с голодухи порывались сожрать конфеты, подаренные Дони одним из клиентов. К счастью, Лайза умела готовить на свою команду достаточно быстро, чтобы им не пришлось этого делать. В благодарность Дони отдал ей всю свою коробку, не взяв из неё ни конфеты.       – Как суп Лайзы?! – Бондрюд всполошился, отбирая у него чашку и нюхая. – Где? Я насыпал не ту приправу?!       – Нет же! – смеясь, успокоил его Гуэйра, забирая чашку назад. – Просто запах такой же насыщенный и вкусный.       – А... Это она мне мешочек со специями к кофе дала. У неё так много этих мешочков на все случаи жизни... Я попробовал часть поджарить на сковородке. Нравится?       – Нравится, – прислушиваясь к лёгкой горчинке в кофе, кивнул Гуэйра. – У неё, кажется, всё есть на все случаи жизни.       – Всё, кроме надёжного партнёра.       – Да... Хотя теперь есть сразу два.       Бондрюд вспыхнул, стискивая рукой воротник.       – Т-ты... – он выдохнул через стиснутые зубы, отчего получилось тихое "ш-ш-ш", чем-то похожее на радиопомехи. – Она сама-то об этом знает?       – Наверное, ещё нет, – пожал плечами Гуэйра. – А ты разве против? Мне показалось, она тебе симпатична.       Бондрюд задумчиво прикрыл глаза.       – Очень, – серьёзно ответил он. – Конечно же, я не против и даже "за". Хотя я сам плохо понимаю, почему это так. Но... в тебя я тоже за мгновение влюбился.       – Да, влюбился и тем же вечером поехал ко мне жить, я помню. Вы с ней похожи – может, дело в этом? – предположил Гуэйра. – Порывистые, яркие, страстные... и невероятно грустные.       – Я разве грустный? – с сомнением спросил Бондрюд.       – Пожалуй, я имел в виду слово "раненные".       Любимый забрал у него чашку и в один глоток осушил её.       – То, что я могу понять её чувства, не значит, что я обязан был включаться в них. В Лютихе таких, как я, было пятьдесят-шестьдесят воспитанников на тот момент. Мне было до них дело, думаешь? Я сжёг их всех.       Гуэйра помолчал, глядя на его плотно сжатые губы и посеревшие глаза. Потом вздохнул и аккуратно погладил его по руке.       – Вы всё-таки ужасно с ней похожи. Разве что, она умеет не сожалеть, а ты сожалеть не умеешь.       Бондрюд обескураженно посмотрел на него, обдумыввая его слова. Потом налил себе ещё кофе, сделал несколько глотков, задумчиво глядя на руки Гуэйры, и только затем медленно проговорил:       – Хорошо, допустим. Но мне кажется, даже если бы мы были разными, как юг и север, я бы всё равно влюбился в неё по уши, как сейчас... Она очень честная, прямая и конкретная. Когда она говорит со мной, мне кажется, что она говорит на моём языке... я не про сиреньский, я про... – он взмахнул рукой, пытаясь объяснить что-то, чему сам не находил термина. – Ты понял.       – Ты про душу?       – Возможно. Но... дело не только в этом. Ты когда-нибудь занимался сексом с женщиной?       – Разумеется, нет.       – Я тоже. Но... я проснулся с мыслью, что у нас с ней мог бы быть красивый сын. Или у тебя с ней. Представляешь? Я сошёл с ума.       – Когда она пахнет, как что-то настолько родное, что хочется плакать и прижимать её к себе, будто сто лет не виделись, а теперь наконец-то повстречались вновь, с ума сойти немудрено... – Гуэйра отвёл взгляд. – Я тоже свихнулся, мой хороший.       – Вот! Ты смог сформулировать то, на что у меня мозгов бы не хватило! – Бондрюд хлопнул ладонью по столу. – Если бы она была местом, я бы решил, что она – колыбель человечества, настолько она родная и милая сердцу... Слушай-слушай, у меня совсем безумная мысль! Если Бездна – мужчина, она могла бы быть его дочкой? Зародилась там где-нибудь, а Искатели нашли её и отнесли наверх? Вот и живёт теперь среди людей, полубогиня...       – Рю, я думаю, что если тебе хочется кого-то обожествлять, то на это не нужно причин.       Гуэйра рассмеялся, и Бондрюд, фыркнув, скосил глаза на кофейник.       – Думай, как знаешь, еретик. А я пошёл совершать утреннее подношение, – он поднялся с места и, достав из полки чистую чашку, подхватил кофейник и направился к двери в кухню.       – Я с тобой! – подскочил с места Гуэйра. – Хочу ещё раз посмотреть на эту милую девушку, пока ты её не разбудил, варварское ты создание!       Лайза действительно ещё спала, лёжа на спине и запрокинув одну руку вверх, а другой закрыв глаза. Ноги её были согнуты в коленях – значит, уже просыпалась и собиралась вставать, но заснула обратно раньше, чем открыла глаза. Свет, падающий из-под опущенных штор, позволял рассмотреть её остренький нос и приоткрытый ротик с острыми зубками.       "Как было бы славно, если бы она ими впилась мне в плечо...", – подумал Гуэйра, пропуская Бондрюда с горячим кофейником вперёд, к тумбочке. Сам он сел на кровать рядом с девушкой и, взяв прядь её волос, ласково пощекотал её щёку. Лайза отвернулась, смешно надув губки, но не проснулась. Молодой человек ласково погладил её по волосам.       – Лайзичка, с добрым утром, – позвал он.       – Райза-ти, мы тебе кофе сделали, – Бондрюд поднёс чашку к самому носу девушки.       – Не "мы", а "ты".       – Мне хочется, чтобы ты был к этому причастен. Лайза, милая, просыпайся, пора вставать!       – Солнышко встало, и ты вставай, – кивнул Гуэйра, наклоняясь и целуя девушку в щёку. – У нас к тебе есть предложение. Даже два!       Лайза зашевелилась, открывая глаза. Какое-то время она пыталась сфокусироваться на Гуэйре, потом уткнулась в него лбом и, откашлявшись после сна, сипло спросила:       – Откуда?.. Какое?..       – Бондрюд принёс тебе кофе. Будешь?       – Кофе...       Лайза взяла чашку и в несколько больших глотков опустошила её. Потом протянула Бондрюду и упала лицом в подушку – только золотые волосы разметались по простыне. Некоторое время она так и лежала, будто выброшенная на берег русалка, а затем сладко потянулась, выгнулась, протянула обе руки вперёд и вверх, и только после этого уселась на постель, подперев подушкой спину.       – А что ещё? – хрипло и сонно спросила она.       – Т-ты моож-шет быть... – начал Бондрюд со страшным лютихским акцентом.       – Мы были бы счастливы... – Гуэйра начал ровно, но осёкся, подавившись от волнения словами, и закашлялся.       – Будешь с нами встречаться? – хором по-сиреньски спросили они, взволнованно хватаясь руками за края её одеяла.       – Хорошо.       Лайза спокойно кивнула. Она не выглядела ни смущённой, ни обрадованной, ни рассерженной – просто спокойной, будто они предложили сделать ей ещё чашку кофе, а не позвали быть их партнёром. Молодые люди растерянно переглянулись.       – Ты действительно хочешь быть нашей девушкой? – уже на Общем уточнил Гуэйра.       – Вы мне нравитесь, – подтвердила Лайза.       Уже одно то, что она не пыталась "нарочно" улыбаться, кивать и проявлять какие-то искусственные чувства, которые появлялись каждый раз, когда она заговаривала с Торкой или Дони, говорило действительно о многом. Гуэйра вздохнул спокойнее и погладил её по пушистой светлой макушке. Бондрюд отпустил одеяло и присоединился к нему.       – Изумительно милая, – улыбнулся он. – Кстати, Райза-ти, как насчёт завтрака? Я хотел сделать бутерброды, но у тебя не было хлеба...       – Можешь сходить за ним, – девушка взяла с тумбочки расчёску и принялась расчёсывать свалявшиеся за ночь волосы.       Несколько мгновений молодые люди молча наблюдали за тем, как острые зубцы исчезают в густой шевелюре, будто в море.       – Как пройти на рынок вы уже знаете, – произнесла она. – Главное, говорите всем, что вы от Лайзы. Тогда всё хорошо будет.       Одна прядь у неё совершенно спуталась, и Бондрюд принялся пальцами распутывать её. После вчерашнего они ещё немного дрожали – это было почти незаметно, но его взгляд был очень уж сосредоточенным, когда он пытался поймать тонкие лёгкие волосы. Гуэйра задумался.       – В принципе, я и один могу сходить. Не вижу смысла идти вдвоём. Отдохнёшь, Рю?       – Отдохнуть? – Бондрюд вскинул брови. – Ну-ну... Ну, ладно, мы тогда с Лайзой кофе попьём. Хочешь ещё кофе?       – Нет, наверное. Хочешь, научу кашу делать?       – Хочу!       Улыбнувшись любимым, Гуэйра тихонько вышел из комнаты, оставляя их наедине.

***

      На Орсе понятие "рынок" шло бок о бок с понятием "пристань". Он шёл полумесяцем, ровно по песчаной косе, и углублялся в город довольно широкой боковой улицей, по которой ездили повозки и экипажи, запряжённые местными животными. На улице рынок выглядел вполне цивильно, и молодые люди даже бывали там пару раз с Лайзой. Здесь же, на дощатых подмостках, жались друг к другу палатки и лавки, заваленные всякой всячиной – от утреннего улова до беолусских вычурных скульптур, посвящённых каким-то божкам. Чаще всего девушка приходила сюда, покупая продукты для дома и узнавая последние новости от торговцев – правда, она больше слушала их с вежливой улыбкой, чем говорила сама, да и "по делам" она убегала с рынка почти сразу же, как выясняла то, что хотела выяснить, но всё-таки даже так Гуэйра и Бондрюд узнали довольно много о жизни Орса.       Орс был местом противоречивым: с одной стороны, люди здесь жили небогато – конечно, в ангарах никто не жил, но позволить себе повозку мог редкий торговец, а женщины часто ходили в заштопанных платьях с заплатами. В Сирени это сочли бы крайней степенью нищеты и поспешили бы подать милостыню, но, вероятнее всего, житель Орса принял бы её с благодарностью и тут же положил бы себе в карман, вместо того, чтобы сделать свою жизнь хоть немножечко лучше. Набивать карманы тут любили. С другой, почти у каждого можно было увидеть какие-нибудь артефакты, которые в Сирени стоили бы целое состояние, а кошельки у обычных покупателей были такими толстыми, что чуть не лопались от монет. Создавалось ощущение, что на Орсе деньги нужны были только в качестве балласта, чтобы владельцев ветром не сдувало – настолько дурно тут с ними обращались.       Кроме того, Гуэйра замечал, что местные жители тут довольно приветливы к нему и Бондрюду, но довольно жестоки друг к другу – даже сегодня, только выйдя из дома, он наткнулся на ожесточённую драку прямо посреди улицы. Двое молодых парней дрались, не сумев поделить чуть подвыпившую девицу – правда, за то время, что они мутузили друг друга и валялись на земле, она успела немного протрезветь и, вытянув за руку из толпы зевак какую-то девицу, смачно засосать её на глазах у своих кавалеров. Чем это кончилось, Гуэйра уже не видел, потому что свернул на другую улицу, и сомневался, что хочет знать.       До самого берега его преследовал запах разомлевших от жары цветов Стойкости, смешанный с вонью гниющих водорослей и нотками морской соли, оседающей на губах и в носу с каждым вдохом, и Гуэйра почти бежал от него, спеша под защиту рынка – там цветов не было.       Когда мостовая под ногами сменилась влажными досками, молодой человек вздохнул легче и замедлил шаг. Он впервые был на этом рынке один, и только теперь начал ощущать лёгкое волнение – он и дома-то нечасто ходил за продуктами один, либо оставляя это на Бондрюда, либо делая это вместе с ним.       "И чего я с ним не пошёл?" – попенял он себе.       Впрочем, молодой врач знал, что не посмел бы нарушить ту хрупкую идиллию, которая предстала его глазам – тихая, как сонное утро, Лайза, расчёсывающая длинные волосы и склонённый над нею Бондрюд казались двумя подходящими друг к другу кусочками мозаики... Оглядевшись, он понял, что никакой булочной на пристани нет – если подумать, то и быть там её не могло, нужно было идти на торговую улицу. Гуэйра обеспокоенно закусил щёку.       – Вам помочь?       Услышав сиреньский, молодой человек обернулся и упёрся взглядом в орсчанку – миниатюрную, темноволосую и одетую в какую-то бордовую форму. Она приветливо улыбалась, но огромные синяки под глазами всё равно придавали ей бесконечно усталый и какой-то печальный вид. На шее у неё висел чёрный свисток.       – Помочь, – согласился Гуэйра. – Если что, Общий я знаю.       – А-а! Классна! – девушка ухмыльнулась.       Чем-то она немного напоминала Лайзу, если бы той вдруг вздумалось, не поспав неделю, сделать каре, выкрасить его в серо-зелёный, облившись краской из ведра (прямые волосы девушки казались ужасно мокрыми и засаленными), и надеть форму совершенно не по размеру.       – Хотите на экскурсию в Бездну? – спросила она. – Покажу всё, что захотите, будет интересно. С гарантией!       – Не, у меня уже есть экскурсовод.       – Кто?       Глаза ревниво вцепились в "клиента". Гуэйра прямо-таки почувствовал, как его кошелёк ощупали со всех сторон, взвесили его и принялись лапать всё остальное.       – Лайза! – выставляя руки перед собой, выпалил он. – Лайза! Она меня, кстати, за хлебом послала, так что я это... пойду...       Девушка изумлённо похлопала глазками, а потом рассмеялась.       – Вот оно что! От Лайзы, значит... Так бы сразу и говорили. Тут не каждый даст вам время хоть слово вставить... в отличие от меня.       Она подбоченилась, явно довольная собой.       – Я – Вильди. Мы с Лайзой... подруги, – она хихикнула, порозовев. – Лайза, значит, ещё мальчика себе завела... Хорошо, пошли!       Вильди схватила Гуэйру за руку и поволокла за собой. Не смотря на рост, руки у неё были достаточно крепкие, как наручники.       – Куда? Куда? – всполошился Гуэйра, крутя головой по сторонам и пытаясь высмотреть хоть кого-то, кто мог бы ему помочь, но люди вокруг оставались равнодушным к его судьбе.       – Как куда? За хлебом! Не бойтесь, не буду я вас на экскурсию тащить.       Вдвоём они миновали песчаную косу, свернули на торговую улицу и двинулись вдоль палаток со всякой всячиной. Мимо проезжали повозки, и нужно было следить в оба, чтобы не попасть какой-нибудь из них под тяжёлые колёса. Вильди вела его быстро, проходя мимо лавок с хлебом – видимо, его брать не стоило. На ходу она успевала ещё что-то говорить, но Гуэйра из-за шума вокруг не понимал и половины.       – ...по улице. Понятно?       – Не-а, – Гуэйра с трудом протиснулся за ней через большую толпу, смотрящую театр теней. – О чём речь?       – О Гильдии, в которой я работаю! Вон она, через дорогу, дальше по улице. Видите?       – А-а...       Гуэйра заметил довольно большое здание, которое было практически скрыто за крышами других домов – из-за особенностей рельефа, его почти не было видно. Вильди, тем временем, перевела его через дорогу и почти втолкнула в магазинчик с белой, свежевыкрашенной дверью. Вывеску он не успел разглядеть.       У стойки продавца стояла молодая девушка, вежливо прощающаяся с клиентами. Заметив Гуэйру и Вильди, она поздоровалась:       – Доброго утра! Вильди, я думала, ты...       – Эй!!! – Вильди покраснела и резко отбросила руку Гуэйры, которую она крепко сжимала до того. – Это не мой парень!       – Да? – продавщица смутилась. – А кто?       – Это Лайзин... кто вы Лайзе?       – Молодой человек, – Гуэйра почесал в затылке от неловкости. – М-м... возлюбленный.       Продавщица от смущения пошла яркими пятнами.       – Жених Лайзы... – выдохнула она. – Ясно! Вы хотите что-то купить для своей невесты?       – Э-э... – Гуэйра закивал. – Хльйебапажалста...       – Чего?..       – Хлеба давай, – перевела Вильди. – А вам какой?       – Вбтрбот.              Вильди похлопала глазками, а потом широко улыбнулась.       – А, сейчас! Вам для обеда, сладкий или булку? – по-сиреньски уточнила она.       – На завтрак, – благодарно выдохнул молодой человек. – В бутерброд. Спасибо.       – Рада помочь! Эй! Мишэ, ему на бутерброд.       Мишэ взяла щипцами пухлый золотистый батон, чем-то похожий на пухлую золотистую Мишэ, только без розового бантика на толстой косе, и убрала его в бумажный пакет.       – Ещё что-то? – уточнила она.       – Нет, спсбо!       – Он тя благодарит, типа, – пояснила Вильди.       – Это я и без тебя поняла!       – Сколько с меня? – наконец, совладал с языком Гуэйра, вынимая кошелёк. – У вас же сиреньские деньги принимаются в качестве оплаты?..       Он вынул мешочек с монетами и положил его на прилавок. Продавщица протестующе отступила.       – Нет-нет-нет! – воскликнула она. – Бесплатно!       – Фух, как хорошо... – Гуэйра плохо представлял себе курс осов к флоралам, но из слов Лайзы и местных продавцов мог сделать вывод, что это будет очень невыгодно.       – Бесплатно, – повторила Мишэ, откидывая одной рукой светлую косу, а другой протягивая пакет с хлебом Гуэйре. – Передавайте Лайзе привет!       – Обязательно передам!       Хлеб был мягкий и тёплый. Не смотря на жару, молодой врач с удовольствием прижимал его к себе, грея об него холодные руки.       – Куда теперь? – спросила Вильди, выходя из магазина. Гуэйра, сосредоточенный на хлебе, успевший совершенно позабыть о том, что она здесь есть, вздрогнул. – Не пугайтесь так! Что у вас дальше по списку?       – Да я... это... Это всё.       – Всё? – Вильди недоверчиво посмотрела на него.       – Всё, – кивнул Гуэйра.       – Тогда идёмте. Нельзя же вот так, ни с чем, идти к Лайзе!

***

      – Я вернулся!       Гуэйра прошёл в гостиную и поставил на столик два тяжеленных пакета. Прошло не больше двух часов, а они с Вильди успели оббегать весь рынок, заглянуть в парочку магазинов на мелких улочках, вернуться в порт, чтобы купить там свежих морепродуктов – ноги молодого человека просто отваливались.       Хотелось рухнуть на диван и заснуть, но диван оказался занят. На нём, вытянувшись во весь свой небольшой рост, валялся Дони. Его губы были испачканы смазавшейся помадой, а на скуле был довольно приметный синяк. Запах от него был "образцовый" – будто он вернулся со смены на ликёро-водочном заводе, причём, отработал там ликвидатором излишков продукции. Гуэйра поморщился – так пахло от его отца, когда он видел его в последний раз. Он обеспокоенно потёр макушку.       – Мерзость... – прошептал он, позабыв, что говорит вслух.       – От мерзости слышу... – пробормотал на удивление чётко Дони,       открывая глаза. – Чего тебе?       – А? Ой! – Гуэйра прижал руки ко рту. – Это я не тебе! Не тебе!       – Хорошо... – Дони сфокусировал взгляд на пакетах. – Это?..       – Тоже не тебе, – вздохнул молодой врач. – Это Вильди Лайзе купила.       – Ви-и-ильди... – протянул Дони, хихикая. – Понятненько. Если что, тс-с-с, меня тут нет. Отдохну и уползу в нору.       Он взял со столика книжку и, раскрыв, положил её на лицо. Маскировка что надо, подумалось Гуэйре. Лайза ну точно не заметит. Впрочем, вряд ли под таким градусом можно было придумать что-то получше... Досадливо махнув рукой, он взял пакеты и направился с ними в кухню.       Бондрюд и Лайза сидели за столом, весело переговариваясь о чём-то. Кажется, возлюбленный объяснял ей особенности иришского произношения – по крайней мере, пофыркивал он весьма характерно.       – Привет! – Гуэйра поставил пакеты на стол и упал на стул рядом с Лайзой. – Я щас сдохну... Тебе некая Вильди ничего не задолжала? Потому что у меня ощущение, что она тебе решила долг жизни продуктами отдать...       – Это моя бывшая, – кашлянула Лайза.       – Вы хорошо расстались?       – Да, в принципе... Я с многими неплохо рассталась.       Девушка порылась в пакете, извлекая из него хлеб, сыр, две больших бутылки молока и прочую снедь. Бондрюд заинтересованно вытянул шею, разглядывая "подношение" своей богине.       – Тогда это, судя по всему, тебе в качестве привета, – Гуэйра уронил голову на руки. – Там осьминог в другом пакете, он ещё жив, и я не знаю, что с ним делать. Забери его, пожалуйста сразу...       – Живой осьминог? – Бондрюд мгновенно оказался у второго пакета. – О...       – Зачем? – округлила глаза Лайза, засовывая руку в пакет и извлекая изворотливое головоногое. – Что я буду с ним делать? Ну ладно...       Она открыла небольшую холодильную камеру, заменявшую ей ледник в подвале, и сунула его туда. Бондрюд улыбнулся.       – Ничего, его можно отварить и съесть. Или пожарить. О! Или суп. Ты ела суп из осьминога? Он вкусный, мы с Гуэйрой готовили пару раз.       – Нет, не ела, – покачала головой Лайза.       Она выложила содержимое обоих пакетов, осмотрела и убрала в полки. Бондрюд, отрезав немного хлеба и сыра, поставил на плиту сковороду и зажёг газ.         – Не страшно, приготовим. Правда, Гуэйра?       – Правда, – кивнул Гуэйра. – Но осьминога, чур, ты в воду кладёшь. Я не могу. Я пока его донёс, он мне родным стал... Всё уползти от меня пытался, сволочь.       – С радостью! Мне нравится их варить.       Бондрюд беззаботно улыбнулся. Гуэйра знал, что он будет улыбаться так же, когда опустит ещё живого осьминога в кипящую воду, наблюдая за его участью с искренним любопытством. И ему это ужасно нравилось.       – Чуть не забыл! – молодой человек чуть не подпрыгнул на стуле. –Это тебе от меня!       Он выбежал из кухни в прихожую, схватил подарок, и прибежал обратно. Потом громко выдохнул и, сгибаясь почти пополам, протянул Лайзе коробку пирожных.       – Это сиреньские! Врад литы их прбававала... Тьфу. Вряд ли ты их пробовала.       Сиреньские пирожные из рассыпчатого шоколадного теста в глазури, с ягодным желе внутри и мелкой морской солью были неплохим подарком. Гуэйра вложил коробочку в руки девушки.       – С первым днём отношений! – бодро заявил он.       Искательница округлила ротик, прижимая к себе коробку. Осознав, что это всё ей, она просияла и нетерпеливо, хоть и аккуратно, принялась развязывать ленточку.             – Ах! – она взяла кругленькое пирожное и немного покрутила его, рассматривая кристаллики соли на шоколадной шапочке. – Спасибо!       Она надкусила, счастливо жмурясь. У неё был такой счастливый вид, что хотелось обнять её и закружить в воздухе. Гуэйра ласково потрепал её по волосам и чмокнул в макушку. Бондрюд, дожарив хлеб, выложил его на тарелочку с цветочком Стойкости ("Вот ведь вездесущие цветы!" – подумал Гуэйра) и положил на каждый кусочек по щедрому ломтю козьего сыра. Отыскав в холодильной камере какую-то травку с мелкими листочками, он нарвал немного на бутерброды.       – Завтрак, – сообщил он, целуя девушку в висок и убирая траву обратно. Комнату тут же наполнил вкусный, чуть горьковатый травяной запах.       – Ура!       Лайзу хотелось кормить – в этом Гуэйра отлично понимал Вильди. Она с такой искренностью радовалась вкусной еде, с такой теплотой улыбалась, так смешно пачкала кончик носа, что не умиляться ей было невозможно.       Именно поэтому Гуэйра умилялся. Умилялся из всех сил, потому что знал и чувствовал: эта потрясающая женщина принадлежит им с Рюдо – и никому другому.

***

      Бондрюд принадлежал ему.       Гуэйра знал, что всё началось с того самого дня, когда он, испуганный и дрожащий, впервые пытался спасти кому-то жизнь. Сейчас ему хотелось как следует пнуть себя из прошлого, но, справедливости ради, паникующий мальчишка справился довольно неплохо... можно было обойтись и без пинков. Кроме того, те серьёзные серо-зелёные глаза вряд ли желали, чтобы их мальчика кто-то обижал, и Гуэйра, в свою очередь, был им покорен.       Всё началось тогда... и чем же оно продолжилось? Он кинул взгляд на Бондрюда. Тот стоял на коленях, доедая ужин. Лайза ушла на работу, и можно было немного с ним поиграть – по крайней мере, Гуэйре не хотелось сегодня всерьёз мучить любимого.       – Заканчивай, – произнёс он.       – Да, Хозяин...       У Бондрюда всегда были проблемы с едой. Заставить его отставить ужин, который не лезет в него, было, должно быть, правильным решением, но Гуэйра знал, что любимого это только встревожит. Впрочем, еду он оставил, преданно глядя на своего Хозяина – вернее любого пса, ласковее любой кошки... и бешенее белого медведя.       – Кто мой горностайчик? Рыженький и хорошенький? Да это же ты!       Бондрюд закрыл глаза, ласково пофыркивая. Гуэйра взял его на руки, оглаживая и легонько щекоча. Любимый хихикал, отворачиваясь, но стоп-слова не произносил.       "И не произнесёт", – подумалось ему.       Он легко расстегнул рубашку, вынимая его из неё, как новенький девайс из упаковки. Впрочем, сравнивать его с чем-то неживым, предметным всегда было тошнотворно. Гуэйра поморщился.       – Всё хорошо, Хозяин?       – Конечно. Просто вспомнил о грустных, ранящих тебя вещах.       – Забудь, Хозяин.       Гуэйра любил эти заботливые, ласковые "приказы". Такие "серьёзные", такие смешные в этой своей серьёзности... Он избавил Бондрюда от одежды и, положив на постель, принялся рассматривать.       Уже взрослый, но ещё по-подростковому нескладный, как и сам Гуэйра. Мягкий животик, густые тёмно-рыжие волосы на лобке и в подмышках – будто в противовес тощему как скелет и всегда гладко выбритому Верху, – стежки шрамов, кое-где проступающие веснушки... Его миниатюрное совершенство. Гуэйра вздохнул, улыбаясь.       – Хозяину хочется тобой любоваться, милый. Ты знаешь?       Бондрюд вызывающе поёрзал. Конечно, ему-то хотелось, чтобы Хозяин не только любовался, заставляя его лежать уязвимым пузиком вверх на холодной простыне.       – Знаю, Хозяин, – улыбнулся он.       – А знаешь, чего ты не знаешь?       – М-м?..       – Что Хозяину очень трудно тобой любоваться.       Гуэйра расстегнул штаны, демонстрируя свой стояк. Бондрюд ярко вспыхнул, и его член, порозовев, начал стремительно твердеть.       – Хозяину очень-очень трудно? – усмехнулся он, прикрывая пылающие щёки рукой.       – Очень-очень.       Он присел рядом с распластанным на кровати возлюбленным, медленно обводя пальцем линии шрамов и мягко целуя его бёдра. Бондрюд, до того лежавший спокойно, начал хихикать и неловко отодвигаться.       – Щекотно!       Гуэйра поймал его обеими руками за бёдра, рывком пододвигая к себе. Бондрюд спиной сдёрнул с постели всю простынь, но ни он, ни Гуэйра этого не заметили, увлечённо целуясь одними только губами и с глухим рычанием сдерживая порыв впиться, вцепиться и вырвать с корнем язык друг другу... Но сегодня обоим хотелось совсем другого.       Гуэйра разделся полностью и лёг рядом с ним, после чего переложил Бондрюда на себя, лицом к лицу: теперь он мог видеть его огромные глаза перед собой и чувствовать кожей даже самое неслышимое дыхание.       Руки скользили по лопаткам, ощупывали острые позвоночники, спускались ниже и ниже... Когда его член, не без труда, вошёл в тугое анальное отверстие, Гуэйра понял, что ему понадобится всё его самообладание, чтобы не сорваться и не начать вбивать его в матрас, уткнув красивым личиком в подушку.       Бондрюд сидел на нём, неловко соскальзывая с тонких бёдер и крепко держась за колени Хозяина руками. Ему было хорошо, но неудобно, и он, как одержимый, всё больше и больше насаживался на его член, повиливая своей сводящей с ума задницей. Гуэйра обнял его, прижимая к себе.       – Гибкий, красивый...       Бондрюд неприрученным зверьком выскальзывал из его рук, ни в какую не желая соблюдать заданный ритм, но Гуэйра ловил его снова и снова, делая сильный глубокий толчок, чтобы тот вёл себя прилично. На какое-то время, это помогало.       – Ты знаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты выкинул из головы всё, что мешает тебе быть счастливым прямь сейчас, – сказал он.       Возможно, дело было в голосе, а, может, в чём-то другом, но Бондрюд задрожал, напряг мышцы... и кончил, обрызгав их обоих. Гуэйра на это только рассмеялся.       – Вот как? Это тебе мешало быть счастливым?..       – Нет! Я...       Бондрюд устало уткнулся ему в плечо, закрывая глаза. Двигаться в нём стало легче – значит, расслабился. Гуэйра держал его в руках, позволяя ему плакать, жаловаться, ругаться, не останавливая и не осуждая – просто предоставляя возможности делать все эти вещи.       Он накрывал его руками, шептал на ухо ласковые слова, а Бондрюд плакал в голос, с наслаждением и хлюпаньем насаживаясь на его член. Бесценный, нежный, хрупкий – всё ещё любимый по-своему, по-особенному, даже если теперь их сердца принадлежали не только друг другу. Плакал ли он об этом? Плакал ли он от усталости или от того, что у него забрали остатки ужина? Гуэйра не знал, но знал, что о чём бы он ни плакал, эти слёзы выйдут, а сперма – тёплая, живая, его, – заполнит.       – Ты был таким сытым сверху, что тебя чуть-чуть не тошнило, – проворковал он, отнимая от мокрого личика руки и глядя в покрасневшие зелёные глаза. – Теперь я хочу, чтобы ты был настолько же сыт снизу.       Горячий румянец немедленно высушил щёки Бондрюда. Он прижался к нему, запищал, готовый ко всему, – и Гуэйра немедленно заполнил его, глубоко-глубоко впрыскивая своё семя. И снова. И снова. И ещё раз...       Он кончил раз шесть, прежде чем почувствовал полное удовлетворение. Бондрюд закрыл закатывающиеся глаза и свалился на простынь. Из его маленькой жопки толчками вытекала белая жидкость.       – Много... – проскулил он. – Не могу больше...       Гуэйра поцеловал его, ласково заглядывая в бледное личико.       – Пойдём, мой хороший, Хозяин знает, как тебе помочь. Совсем скоро ты отдохнёшь. Осталось совсем немножко. Ладно?       – Ну... ну, – кивнул Бондрюд, полностью сдаваясь на волю Гуэйры.       Через некоторое время они дойдут до ванной, Хозяин положит своего нижнего спиной на кафель и ласково, действительно ласково, наступит на него. Всего один разочек, чтобы действительно освободить его от всего лишнего, мучительно заполняющего его тело. А потом отмоет тёплой водой с мылом, отнесёт в комнату и уложит в постель... но это будет совсем скоро, а пока что они останутся в комнате, тепло обнимаясь и крепко держась за руки: как и всегда.