Моё третье рабство

Часто в комментариях вы спрашиваете меня: «Как мы вообще до этого дошли?» Мы смотрим на карту мира и видим всего двенадцать пятен свободы на огромном полотне санкционированного рабства. Кажется, будто в какой-то момент произошёл внезапный взрыв, катастрофа, которая всё перевернула. Но никакой внезапной катастрофы не было. Наши родители, бабушки и дедушки ещё помнят мир, где рабство считалось немыслимым. Мы выросли на их рассказах, на старых документах и фотографиях. Мы знаем, каким был мир до того, как произошёл рассвет тирании. Понимаем, насколько это ужасно, но всё равно закрываем глаза. Почему? С точки зрения психологии это классическое моральное отчуждение и постепенная нормализация зла. Сначала мы говорим себе: «Это не моя страна — значит, не моё дело». Потом: «У них там так принято». А дальше эти слова плавно переходят в самое опасное: «Главное, чтобы это не коснулось меня и моей семьи». Через пару лет мы уже спокойно проходим мимо рынков рабов, мимо людей с ошейниками на шее и думаем: «Это просто закон. Его нужно соблюдать, и я не окажусь на их месте». Но мы забываем одну простую вещь: мы проходим мимо не скота и не инструментов. Мы проходим мимо таких же людей, как мы сами. Спросите любого офисного работника в Лондоне, в Нью-Йорке или в любом другом городе, где действует система рабства, как он к этому относится. Скорее всего, он ответит что-то вроде: «Это не касается меня лично. Главное — не нарушать правила, и всё будет хорошо». И это не злоба. Это защита психики. Мы называем это моральным отчуждением — отключением совести. Человек разбивает страшную реальность на мелкие, удобные кусочки: «Я просто хожу на работу», «Я не тот, кто продаёт людей», «Я ничего не могу изменить». Так проще жить. Так мозг защищает нас от когнитивного диссонанса. Мы адаптируемся, и ужас становится новой нормой. Мы привыкаем к виду людей с ошейниками на улицах так же быстро, как к цвету новой тротуарной плитки. Человеческая психика обладает поистине чудовищной способностью нормализовать любой ужас — особенно если он длится долго, жёстко контролируется и приносит экономическую выгоду большинству. Самое страшное — что через одно поколение дети уже будут рождаться в этом мире и считать его естественным. Единственно возможным. Вопрос не в том, почему эта система существует. Вопрос в том, почему мы, зная историю, зная, каким мир был раньше, позволяем ей существовать дальше. Я не верю, что люди изначально злые. Я верю, что мы просто очень хорошо научились отворачиваться. Выдержка из YouTube видео доктора Эрика Эгеланда, норвежского социального психолога и антрополога. Бывшего советника Норвежского института прав человека, автора книг «Отключённая совесть» и «Нормализация зла». Одного из самых известных европейских голосов против современного рабства. Норвегия, 2026 год

***

Безмятежную утреннюю тишину спальни нарушает тихая, нарастающая мелодия. Рука Юнги действует на автопилоте, нащупывая холодную поверхность умных часов на запястье, чтобы оборвать звук до того, как тот успеет вонзиться в чужой сон. Мин едва слышно мычит, борясь с желанием поглубже зарыться в одеяло, и щурится от едкого света экрана смартфона. Шесть утра. Сквозь щель в плотных шторах пробивается тонкое лезвие рассвета, ложась золотистым бликом на стену и заставляя пылинки танцевать в воздухе. Юнги делает глубокий вдох, позволяя легким наполниться, и медленно садится. Пальцы зарываются в спутанные после сна волосы, и тут же периферическое зрение ловит движение рядом. Намджун. Тот не вскакивает, как раньше, но Юнги видит, как напрягается чужая спина, и меняется ритм дыхания. Рефлексы раба умирают последними, и сейчас в голове Джуна наверняка щелкает невидимый тумблер. Сонно подавшись вперед, Юнги наклоняется к нему. Ладонь накрывает чужое плечо, давая почувствовать реальность своего присутствия. Пальцы мягко сжимают, спускаясь ниже, к локтю, потом ведут вверх, поглаживая обнаженную кожу руки до самого края рукава футболки, ощущая, как под касанием уходит остаточное напряжение. Пряди волос соскальзывают вниз, щекоча чужое предплечье, и Юнги на секунду замирает, борясь с отчаянным желанием прижаться лбом, обнять, притягивая к себе. Поклясться всегда быть рядом, всегда защищать, отдать всё, что имеет, за его жизнь. — Ещё рано, Джуни, — шепчет, голос, ещё не разошедшийся после сна, звучит непривычно хрипло и нежно. — Спи дальше. Намджун возится, вжимаясь лицом в подушку, издает какой-то нечленораздельный звук, но вновь расслабляется. Каждый раз это кажется Юнги маленьким чудом. Кодекс запрещает, но Намджун наконец-то выбирает отдых. Потому что голос хозяина стал высшим сигналом безопасности. Он осторожно сползает с кровати, стараясь не тревожить матрас. Губы растягиваются в улыбке, когда Мони, до этого мирно сопевший в ногах, сладко зевает во всю пасть, а потом перебирается выше, поближе к источнику тепла, и устраивается под боком у Намджуна, уткнувшись носом в его бедро. Юнги усилием воли заставляет себя отвернуться. Не смотреть долго, чтобы не тревожить внутри чувства, которых не должно быть. Они всё равно появляются — вспыхивают и угасают, когда он специально их тушит. Но взгляд всё равно ищет Намджуна, задерживается на нём против внутренних запретов. Особенно сейчас, когда тот меняется так заметно. Хочется смотреть на него больше. Наблюдать, как он становится более свободным, более уверенным, пробует то, чего раньше никогда бы не осмелился сделать. Но нельзя позволять запретным чувствам развиваться. То, что он так упорно продолжал называть просто привязанностью, не должно было превращаться во что-то большее. Но он так не хотел пропустить ни одного момента. Хотел запечатлеть в памяти, каково это — жить вместе, быть более-менее близким к нему человеком и видеть, как он из зажатого, закрытого, боящегося человека, который живёт, постоянно твердя себе «я раб», переходит в состояние абсолютно свободного. Этот переход был необыкновенным, самым прекрасным, что Юнги видел за свою жизнь. Вздохнув, он всё-таки отводит взгляд и бесшумно выходит из комнаты. Спускаясь вниз, в очередной раз за последние месяцы повторяет заученную мантру: «Нельзя показывать своих чувств. Я для него хозяин. Он не сможет сопротивляться, не сможет мне отказать. Нельзя, чтобы моя привязанность на него давила. Нельзя показать, что я вижу в нём кого-то большего, чем то, кто есть сейчас.» Он повторяет это постоянно, заставляя себя держать дистанцию, стараться меньше думать о нём, меньше смотреть. И слишком часто ловит себя на мысли, что это совсем не работает. Остановившись перед кухонным гарнитуром, Юнги задумывается, что можно приготовить на завтрак. Нужно что-то простое, но питательное. Прикинув несколько вариантов, он решает сделать одно из самых частых блюд, которые они оба любили: омлет, отварной рис и салат из овощей. Достав из холодильника свежую зелень, помидоры черри, авокадо и остатки вчерашнего варёного риса, он включает плиту и ставит на неё сковороду. Пока руки режут ингредиенты и смешивают яйца, мысли пытаются переключиться на работу. Сегодня в девять тридцать важная встреча. Потом нужно проверить отчёты. И обязательно не забыть спросить у Джина обновлённые цифры по статистике американского рынка. Работа внезапно сменяется напоминанием о белке для Намджуна, и Юнги достаёт ветчину из холодильника. Помедлив, вынимает и кимчи — в последнее время Намджун полюбил его ещё сильнее и часто просил добавить. Вылив омлет на разогретую сковороду и накрыв крышкой, Юнги переходит к салату, постепенно высыпая овощи в большую миску. Мысли снова пытаются уйти в работу, но вновь прерываются. Не забыть про витамины. Намджун сейчас пьёт комплекс из нескольких. Достав все нужные баночки, Юнги не сверяясь с инструкцией, наизусть зная дозировку, берёт из каждой по нужному количеству витаминок и кладёт их на отдельное блюдечко. Вновь вернувшись к омлету, проверяет его готовность, добавляет ветчину с сыром, аккуратно заворачивает. И в этот момент чувствует, как ему что-то тыкается в бедро. Опустив взгляд, Юнги видит Мони, который смотрит на него любопытными чёрными бусинками глаз. Уже довольно крупный для своих пяти с половиной месяцев, щенок достаёт уже до середины бедра. Густой белоснежный мех делает его ещё объемнее, хотя он ещё не достиг взрослых размеров. — Раз основной хозяин спит, значит, нужно идти к запасному, да? — тихо усмехается Юнги, опуская руку и взъерошивая густую шерсть, задевая пушистые ушки. — Сейчас я тебя накормлю, так уж и быть. Выключив омлет, он открывает ящик, и Мони тут же поднимается на задние лапы, пытаясь засунуть нос туда. Юнги смеётся, оттаскивая щенка. — Нельзя! Подожди, — он продолжает хихикать, пока самоед вертится вокруг него, пытаясь дотянуться до корма. Наконец Юнги наполняет миску и, держа её в руках, опускает взгляд. — Сидеть. Мони перебирает лапами и облизывается, продолжая смотреть на миску. Мин цокает языком: — Только Намджуна собираешься слушаться? Сидеть. Щенок ещё немного топчется на месте, но всё-таки недовольно присаживается, хотя и не до конца. Юнги фыркает и ждёт, пока пушистый хитрюга не сядет полностью. — А теперь лежать. На этот раз самоед ложится быстрее, хотя и с явным нежеланием. — Стоять. Как только Мони вскакивает, Юнги протягивает ладонь: — Дай лапу. Мони тыкается в неё носом, тщательно обнюхивая. Мин смеётся: — Дай лапу. Давай, Намджуну ты же даёшь, а мне почему не хочешь? После недолгого урчания самоед всё-таки поднимает лапу, и Юнги поглаживает его по голове и наконец опуская миску на пол. — Молодец. Он хмыкает, наблюдая, как пёс накинулся на еду. Намджуна тот слушается гораздо лучше, чем его. Уже несколько месяцев Джун сам дрессировал щенка. Юнги специально не отбирал у него эту важную часть ответственности и терапии, как выражался Хосок. Даже не думал нанимать кинолога. Да и со статусом Намджуна это было бы сложно. А со временем Юнги убедился — Намджун прекрасно справляется. Мони уже хорошо знал базовые команды, хотя любопытство и упрямство иногда всё ещё побеждало. Но когда командовал именно Намджун, щенок слушался гораздо чаще. Вновь вернувшись к салату, Юнги делает себе мысленную пометку: на ближайших выходных нужно снова сводить Мони на груминг. Завезти его в салон во время прогулки, а потом забрать. Раскладывая завтрак по тарелкам, Юнги вновь проваливается в мысли. Их жизнь сейчас так похожа на семью. Если бы не статусы и постоянные ограничения, то именно так бы и выглядело. Они спят вместе. Гуляют вместе. Вместе готовят, смотрят фильмы, общаются на разные темы. Юнги часто касается Намджуна — его спины, рук, иногда волос. Часто дарит подарки, будь то мелочь или что-то более ценное. Отношения пока односторонние — Юнги делает огромное количество, а Намджун отдаёт мало. Потому что всё ещё недостаточно свободен, недостаточно уверен, что ему можно. Да и их отношения не настолько близки, чтобы он захотел делать что-то в ответ по собственной воле, а не из чувства долга. Если кому-то рассказать, что они делают вместе, их точно посчитали бы семьёй. Парой. Но они не семья. И вряд ли когда-либо будут. Мысль вызывает острую боль в груди, и Мин резко мотает головой. Достаёт блокнот с полки и привычно пишет записку: «С добрым утром, Джуни Приготовил тебе омлет с ветчиной, рис и салат. Омлет и рис разогрей в микроволновке, чтобы были тёплыми. Не забудь про витамины, пожалуйста, я всё положил. Мони я уже покормил, так что не верь ему, если будет изображать голодного. Сегодня хорошая погода. Думаю, он будет рад поиграть с тобой во дворе. Если что, я всегда на связи. Пиши в любое время. Юнги» С лёгкой улыбкой он кладёт вырванный из блокнота листок на стол рядом с тарелкой Намджуна. Доев свой завтрак, Юнги поднимается наверх, чтобы ещё раз проверить Намджуна. При виде спящего, расслабленного лица, внутри пробегает тёплая волна. Они шли к этому так долго. Хосок начинал с самых базовых потребностей и сигналов тела: сначала научить Намджуна хотя бы замечать их, а потом уже удовлетворять самостоятельно. И сейчас было невероятно приятно видеть, как кодекс внутри, который годами заставлял бояться, сжиматься и лишать себя даже взгляда наверх, начал давать трещины под весом реального опыта безопасности. Перед выходом из дома Юнги в последний раз останавливается перед большим зеркалом в прихожей. Внимательно осматривает себя, подтягивает узел галстука вверх, выравнивает, чтобы тот сидел ровно. Затем проводит ладонью по волосам, приглаживая несколько выбившихся прядей. На секунду в голове мелькает мысль о том, что в ближайшие дни нужно обязательно забежать в парикмахерскую, подровнять стрижку. Слишком уж отросли. Удовлетворённо кивнув своему отражению, он наконец выходит из дома через внутреннюю дверь прямо в гараж, где его ждет чёрная Audi. Сев за руль, он нажимает кнопку на пульте, и гаражная дверь плавно поднимается вверх. Медленно выкатываясь на подъездную дорожку, Юнги чувствует, как в открытое окно врывается тёплый, густой от влажности воздух июньского ясного утра. Окутывает ароматом прогретого асфальта и бетона, свежим запахом зелени вокруг и лёгкой сладковатой ноткой чего-то цветущего — то ли кустарника, то ли ближайших клумб. Юнги нажимает ещё одну кнопку, и высокие ворота на улицу начинают медленно открываться. Машина выруливает на тихую улочку Итэвон-хилла. Здесь почти нет пешеходов — лишь несколько ранних бегунов. Подождав, пока ворота за спиной полностью закроются, Юнги уверенно направляет машину между ухоженными деревьями, аккуратными живыми изгородями, роскошными виллами и современными частными домами, которые прячутся за высокими заборами с камерами наблюдения. По мере того как он спускается ниже, район постепенно меняется. Становится всё больше машин, дороги расширяются, и начинают появляться современные высотки. К тому моменту, когда Юнги выезжает на главное шоссе, ведущее в центр, часы показывают семь тридцать утра. Он тянется к сенсорной панели управления и включает свой любимый бизнес-подкаст, который часто слушает по дороге на работу, когда хочется занять голову и отвлечься от мыслей, о которых думать не хочется. Разговор на низкой громкости мягко заполняет салон автомобиля, и Юнги медленно выдыхает, сосредоточиваясь на дороге. Он мог бы каждый день просить своего водителя Наоки заезжать за ним, тогда бы они могли разговаривать. Но менять свой привычный ритуал Юнги не хочет. И продолжает платить Наоки просто за то, что иногда может написать ему с просьбой привезти доставку домой или изредка ездить вместе на рабочие встречи. А в остальное время всегда выбирает собственную машину. Припарковав Audi в подземном паркинге штаб-квартиры Soren Electronics, Юнги выключает двигатель и ещё раз поправляет галстук, глядя в зеркало заднего вида. Медленно выдыхает, сосредотачиваясь, и привычно надевает маску холодного, собранного бизнесмена, которую носит всегда вне дома. Она ложится на место за секунду, почти как родная. В холле первого этажа он проходит через турникеты, и один из охранников вежливо кивает: — Доброе утро, вице-президент Мин. — Доброе, — Юнги коротко бросает в ответ, уверенной походкой пересекая холл к лифтам. Выйдя на сорок девятом этаже, он идёт по широкому коридору мимо кабинетов топ-менеджеров ключевых подразделений. Навстречу выходит руководитель отдела полупроводников и чипов Ким Тэджун. — Здравствуйте, господин Мин, вы как всегда вовремя. — Доброе утро, — Юнги отвечает лёгким кивком, не замедляя шаг и дёргает уголком губ. — Мне же нужно подавать правильный пример. Он проходит ещё несколько метров и замечает Чимина, стоящего в дверях своего кабинета с одним из ассистентов. Тот бросает на него взгляд и улыбается: — Доброе утро, Юнги. — Доброе, Чимин. Пак быстро говорит что-то ассистенту, после чего догоняет Юнги, идя рядом. — Я забегу к тебе перед обедом. Мы закончили доделывать демо новых AI-функций для следующего флагмана. Хочу, чтобы ты посмотрел, прежде чем мы покажем это на брифинге. — Да, конечно, заходи, — кивает Юнги, продолжая идти по коридору. Уже почти дойдя до своего кабинета, он видит знакомое лицо — одного из давних партнёров своего отца. Тот как раз выходит из одного из офисов и, заметив Мина, сразу расплывается в широкой, немного подобострастной улыбке. — Мин Юнги-ши! Поздравляю с предстоящим повышением. Отец вами очень гордится. Простите, что не поздравил раньше. Сами понимаете, работа. — Благодарю, господин Ли, — Юнги привычно натягивает стандартную деловую улыбку. — Надеюсь оправдать ваши ожидания. — Мы в вас верим! За вами будущее компании. С этими словами он прощается, уходя в обратную сторону, к лифту. Зайдя наконец в свой кабинет, Юнги немного расслабляется, оказавшись в одиночестве в своём пространстве. Подходит к массивному столу, опускаясь в кресло, и включает настольный компьютер. Пока тот загружается, достаёт телефон, быстро пробегается взглядом по уведомлениям и открывает календарь на сегодня. Основных встреч несколько, а между ними нужно ещё найти время, чтобы проверить обновлённый план делегирования задач на август. До отпуска остаётся меньше двух месяцев, и каждая свободная минута на счету. В дверь тихо стучат. — Войдите, — произносит Юнги. В открывшийся проём входит Джин с тонкой кожаной папкой в руках и планшетом под мышкой. В другой руке он держит высокий бумажный стаканчик с кофе, который сразу ставит перед Юнги с лёгкой улыбкой. — Доброе утро. Выспался? — Доброе. Я спал почти восемь часов, так что думаю, да, — Мин берет кофе и спрашивает: — А ты как? Что у нас на сегодня? — Бодр и свеж, — Сокджин откидывает прядку со лба и опускает на край стола папку. — Первая встреча в девять тридцать, с руководством отдела стратегического планирования и представителями банка-партнёра. Нужно обсудить условия кредитной линии и расширение производства чипов следующего поколения. Я уже всё подтвердил и согласовал. До этого можешь посмотреть документы, которые я подготовил. Он включает планшет и продолжает: — Я перераспределил несколько задач. Встречу с японскими поставщиками на следующей неделе полностью передал директору по закупкам, он справится. Командировку в Пусан в конце июля тоже делегировал, вместо тебя поедет топ-менеджер Ли Сынги. Ещё я сдвинул одну встречу, которая была назначена на четверг, её попросили перенести, и на её место поставил короткий звонок с инвестиционным фондом, минут двадцать максимум. Таким образом, — он постучал стилусом по экрану. — У тебя появилось окно в четверг после обеда. Мы сможем использовать его для других задач. Сделав небольшую паузу Сокджин добавляет: — Я продолжаю готовить всех к тому, что в августе ты будешь практически недоступен. Большинство задач по текущим проектам другие уже берут на себя, всё идёт по плану. Если нужно, я могу провести ещё один внутренний брифинг на следующей неделе, чтобы окончательно закрыть все дыры. — Хорошо, спасибо, Джин, — Юнги благодарно кивает, переводя взгляд на папку. — Что по документам? — Здесь три стопки, — указывает пальцем Джин. — Первая — на подпись. Контракты с двумя мелкими подрядчиками, ничего критичного. Вторая — отчёт по одной из фабрик за май. Я отметил жёлтыми стикерами моменты, на которые стоит обратить внимание. Третья — предварительные расчёты по бюджету на август-сентябрь с учётом твоего отсутствия. Я разложил всё по приоритету: красные стикеры — срочное, синие — можно посмотреть позже сегодня. Сделав шаг назад, он бросает: — Ближе к девяти двадцати я зайду, напомню о встрече. Если что-то понадобится до этого — пиши. — Понял, спасибо, Джин. — Не за что, Юн. Работай, — Сокджин с улыбкой выходит за дверь.

***

К девяти утра Юнги успевает просмотреть все три папки, а в голове снова возникает привычный вопрос, который появляется каждый раз, когда он наблюдает за работой своего помощника. Даже зная его несколько лет, он не перестаёт восхищаться. Как он всё успевает? Джин работает не просто как ассистент. Он — его глаза, уши и правая рука одновременно. Ведёт часть встреч вместо него, занимается расписанием, предугадывает проблемы за недели вперёд, при этом ещё находит время на их тайный план и подготовку документов для освобождения Намджуна. Всё это он мастерски распределяет и успевает делать вовремя. И главное — ни одной ошибки. Ни разу. Юнги иногда ловит себя на мысли, что таких людей, как Ким Сокджин, он встречал единицы за всю свою жизнь. С его знаниями, концентрацией и управленческим талантом Джин мог бы давно основать собственную компанию и стать её директором. А он вместо этого осознанно выбирает оставаться просто помощником вице-президента. И этот выбор делает их тандем таким сильным. Для всех остальных Джин — просто обычный секретарь. Никто даже не подозревает, на что он на самом деле способен. И это даёт им огромное преимущество. Когда в дверь снова стучат, Юнги поднимает голову. — Время, — Сокджин указывает на свои наручные часы. — Они уже в переговорной. Ты готов? — Да, идём, — Юнги кивает, поднимаясь из-за стола и одёргивая пиджак. Пройдя по этажу, они вошли в помещение, где за столом сидели трое представителей банка — директор и два его старших специалиста. После коротких и вежливых приветствий встреча началась гладко. Они обсуждали условия расширения кредитной линии на 1,8 трлн вон для строительства новой производственной линии чипов. Юнги уверенно вёл разговор, приводя цифры и прогнозы роста. Но на одном моменте возникла заминка. — Господин Мин, мы в целом поддерживаем проект, — произнёс директор, постукивая ручкой по папке. — Однако есть один момент, который нас беспокоит. Согласно новому закону о финансовой стабильности от прошлого года, мы обязаны требовать дополнительной гарантии при кредитовании компаний, где более 38% рабочей силы на производстве составляют рабы третьего класса. Ваши отчёты показывают, что на текущих линиях этот показатель приближается к 41%. Мы не можем одобрить кредит без дополнительного обеспечения или значительного снижения доли третьего класса рабов в течение ближайших месяцев. В кабинете повисла напряжённая тишина. Юнги на секунду сжал челюсть. Он прекрасно знал, по какой причине на их производственных линиях находилось столько рабов низкого класса. Во-первых, это была самая дешёвая рабочая сила, и чаще всего предпочитали покупать именно их, чтобы избежать лишних трат. А во-вторых, потому что Юнги всегда старался тянуть со списанием, находя другие способы оптимизации. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но Сокджин, сидевший справа от него, едва заметно наклонился ближе и почти не шевеля губами произнёс всего несколько слов. Юнги кивнул и перевёл спокойный взгляд на представителей банка. — Господин Хван, я понимаю вашу озабоченность. Однако позвольте уточнить: дополнение к закону, о котором вы говорите, действительно содержит требования о гарантиях, но только в том случае, если доля рабов третьего класса превышает 40% на постоянной основе в течение двух последовательных кварталов. По нашим отчётам за последний квартал показатель составлял 38%. И мы уже запустили программу перераспределения и дополнительного обучения, которая позволит снизить эту цифру до 35% уже к концу третьего квартала. Кроме того, мы готовы предоставить вам расширенный отчёт с ежемесячной динамикой, заверенный независимым аудитором. Директор поднял бровь, вновь опуская взгляд и листая документы. — Это меняет дело. Если вы предоставите нам такой отчёт в течение десяти дней, мы сможем двигаться дальше без дополнительных залогов. — Договорились, — Юнги вежливо улыбнулся. — Мы подготовим его в ближайшие семь дней. Остальная часть встречи прошла в более расслабленном ключе. И уже через сорок минут они пожали руки. Документы были подписаны, а представители банка ушли явно довольные. Как только дверь за ними закрылась, Юнги повернулся к Джину. — Иногда мне кажется, что ты знаешь мою работу лучше меня. Я даже не вспомнил про эту поправку. Джин только отмахнулся, начиная собирать папки со стола. На его лице появилась привычная, немного гордая улыбка. — Я просто долго с тобой работаю, насмотрелся, как ты это делаешь. И научился многому. Плюс, — он пожал плечами, — в нашей ситуации много чего приходится изучать. Я знаю все законы наизусть, без этого нам невозможно. А ты, когда думаешь о чём-то другом, можешь об этом сразу не вспомнить. Он бросил многозначительный взгляд на начальника, из-за чего тот отвёл глаза. — Но для этого у тебя есть я, — Сокджин подмигнул, подходя к двери. — Пойду подготовлю следующий отчёт. Юнги усмехнулся, глядя вслед помощнику. Иногда он задумывался, бывают ли у Джина моменты, когда тот тоже чувствует беспомощность, вину, сомнения и страхи? Задумывается ли он, стоит ли всё это того? Их план был рискованным. Очень рискованным. Шансы составляли даже не пятьдесят на пятьдесят. Они оба это прекрасно понимали. И чем ближе был ноябрь, тем больше тревоги накапливалось внутри. Но при этом Джин всегда выглядел так, словно его это совсем не заботит. Лишь Юнги знал, что это не так. Пока все остальные видели жизнерадостного помощника, он видел в уголках чужих глаз недосыпы, постоянный круговорот беспокойных мыслей, самобичевание и высокие требования к самому себе. Сокджин работал временами на пределе сил, но приходил каждый раз с улыбкой, идеальной укладкой и в безупречном костюме. Чтобы никто даже не догадался, что у него происходит внутри. За годы совместной работы между ними образовалась такая крепкая связь, которую даже дружбой назвать было сложно. Это было гораздо глубже. Они были словно единый механизм. Ни с кем больше у Юнги не было такого, чтобы один человек знал о нём настолько много. У них было так много тайн лишь для них двоих…

***

На обеденный перерыв Юнги решил выйти в ресторан неподалёку от компании, чтобы прогуляться и пообедать за пределами этих стен. Как только он вышел из кабинета, то едва не столкнулся с Джином, который уже тянул руку к двери. — Ты на обед? Как раз шёл предложить тебе прогуляться. — Ты читаешь мои мысли, — Юнги улыбнулся. Спустившись на первый этаж, они вышли в просторный холл, где солнечный свет проникал через панорамные окна и двери. Сокджин сразу прищурился и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой баллончик с SPF защитой. — Подожди секунду, — произнёс он, тормозя начальника за руку. — Я забыл обновить SPF. — Так ты же утром наносишь, — Юнги приподнял бровь. — Утром — это утром, а сейчас уже почти двенадцать. Джин встряхнул баллончик, закрыл глаза и распылил спрей на лицо. Свежий аромат цитруса едва уловимо разнёсся вокруг. То же самое Джин сделал с руками, растирая крем, после чего протянул баллончик Юнги. Тот только покачал головой — он наносил SPF только утром и считал, что этого вполне достаточно. Но Джин упрямо продолжал протягивать аэрозоль. — Давай-давай, а то к вечеру будешь как варёный рак. Вздохнув, Юнги всё-таки пшикнул себе на лицо, но помощник не успокоился: — И руки тоже обязательно, а то потом сразу будет видно по загару. Юнги закатил глаза, но всё-таки нанёс защиту на руки и отдал баллончик обратно. Джин усмехнулся, выходя на улицу вслед за ним. — Меня всегда учили: лучше обновить лишний раз, чем потом жалеть, пока это всё будет сходить. Я это на всю жизнь запомнил. Пройдя по жаркой улице, они зашли в уже полюбившийся за многие годы ресторан. Сокджин выдохнул, обмахивая лицо под кондиционером: — Ну наконец-то. Они направились к своему привычному угловому столику в конце зала у окна. Девушка-официантка подошла к ним почти сразу, узнав постоянных гостей. Вежливо улыбаясь, она положила перед каждым по меню. — Здравствуйте, господин Мин, господин Ким. Вам как обычно или выберете что-то новое? Джин открыл меню и ответил, скользнув глазами по знакомому имени на бейджике: — Мы ещё посмотрим, спасибо, Нари. Кивнув, девушка отошла. — О, смотри, у них появился новый суп, — Сокджин скользил взглядом по страницам. — Нужно будет попробовать. Юнги задумчиво листал своё меню, но мысли уже начали уплывать от работы. Интересно, поел ли уже Намджун? Нужно написать ему, спросить, как дела. Ни дня не проходило, чтобы Юнги не писал ему что-то в течение дня. Он уже собирался достать телефон, когда рядом кто-то остановился. Подняв взгляд, Мин увидел Чимина, который махнул рукой, прося подвинуться. Опустившись рядом с другом, тот принял ещё одно меню от официантки и устало выдохнул: — Увидел, что вы выходили, и решил присоединиться к вам. Но ощущение, что за эти пять минут на улице я стал какой-то варёной клёцкой. — Да… — Джин рассмеялся. — У меня сейчас только одно желание — уехать куда-нибудь в снежные горы. Юнги хмыкнул, слушая разговор своих друзей. Он достал телефон, открыл чат с Намджуном и быстро набрал короткое сообщение: «Привет, Джуни. Чем занимаешься? Уже пообедал?» Нажал «Отправить» и представил, как сейчас Намджун, услышав уведомление, должно быть, оторвётся от книги или от игры с Мони. Контроля за питанием требовалось всё меньше и меньше. Сейчас Юнги уже балансировал между заботой о Намджуне и уважением к его зарождающейся самостоятельности. Он всё больше давал ему свободы в режиме, не давал никаких заданий. И Намджун мог сам решить, что ему делать сегодня. Иногда Юнги вспоминал, как всё начиналось девять месяцев назад. Как проходили первые дни сентября, первые месяцы, когда Намджун отчаянно отказывался верить в то, что добро может существовать в этом мире. И теперь — как он изменился, как вырос. И сколько тихой, глубокой гордости поднималось внутри при мысли об этом. Мин отвлёкся на голос Чимина, который привлек его внимание, кажется уже не в первый раз: — Юнги, ты слушаешь? — Да, я немного отвлёкся, — он отложил телефон и поднял взгляд на официантку, вместе со всеми диктуя заказ. Та всё записала и ушла, пообещав принести еду в течении нескольких минут. Чимин откинулся на спинку стула и потянулся. — Я так скучаю по нашим посиделкам после работы. Их не было уже так много месяцев. Может, соберёмся как-нибудь? — Он посмотрел в окно и продолжил: — Вроде бы бары новые открылись. Могли бы туда съездить. Или найти какой-нибудь интересный квест, чтобы устроить интересный вечер? — Я совсем не против, — Юнги дёрнул уголком губ и кивнул: — Просто сейчас очень много работы, нужно запланировать дату заранее. Вряд ли у меня получится с таким графиком в ближайшее время. Он чуть виновато улыбнулся. На самом деле он не мог пойти не из-за работы. А потому что дома его ждал Намджун, у которого было ПТСР. Если Юнги задержится хотя бы на пятнадцать минут, он начнёт переживать. Да, можно было заранее запланировать день, можно было сказать, что он пойдёт отдохнуть с друзьями, и Джун ведь и слова против не скажет. Юнги мог бы посидеть пару часов с ними, а потом уехать. Но стоило лишь подумать о перспективе встретиться с теми, с кем он может встретиться в любой момент — после работы, в обеденный перерыв, на выходных, они могут собраться где угодно, выбрать любое место, — как грудь сжала вина. Пока он будет сидеть и развлекаться, Намджун будет сидеть дома. Не потому, что не хочет выйти, а потому, что он не может. Максимум, что ему доступно из улицы — закрытый двор, который он и так наверняка знает наизусть. Одна лишь мысль о том, что Юнги будет развлекаться, пока Намджун лишён этого и не может даже переступить порог дома без своего хозяина, вызывала жгучее чувство вины. Вины за то, что он даже не успел сделать. Он мог бы, конечно, позвать Намджуна с собой, но для него это стало бы лишним стрессом. А он только-только начал стабилизироваться, только-только вошёл в ремиссию. Хосок лишь недавно сказал, что вскоре можно будет пробовать проработку травмы. Если Юнги сделает такой опрометчивый поступок, Намджуна может откатить на несколько месяцев назад. И вся терапия задержится. Просто от одной его дурацкой прихоти посидеть с друзьями вечером. Это можно отложить. Это не обязательно. Они могут встретиться в обеденное время. Намджун гораздо важнее. Джин, видя, как Юнги погружается в свои мысли и хмурится, быстро перевёл разговор на другую тему: — Чим, ты же знаешь, мы готовимся к отпуску. У Юнги много задач. Возможно, когда отпуск начнётся, мы сможем увидеться, пока он не улетит. — Да, это не обязательно, я всё понимаю, — Чимин кивнул. Переключив внимание на друга, он спросил: — Кстати, ты всё-таки решил, куда полетишь с Намджуном? Выплыв из своих мыслей, Мин кивнул: — Я думаю про Америку. — А почему не Европа или какие-нибудь острова? — Чимин вопросительно вскинул бровь. — Там есть гораздо лучше курортные места. Юнги ответил той же фразой, которую говорил другим своим знакомым: — Хочу совместить приятное с полезным. У меня есть небольшие дела в США. Вот я и подумал совместить всё и полететь туда. На самом деле он летел в Америку не потому, что у него там дела по работе. Просто не хотелось затрагивать с Чимином его нелюбимую тему. Тэхён как никогда близок к точному местонахождению Чонгука. Они уже сузили радиус поиска до одной страны — США. Чонгук находится где-то там, в одном из штатов. Поэтому Юнги даже не думал дважды и сразу планировал полёт именно туда. Сейчас Тэхён уже называл точные сроки — максимум два месяца. За это время они найдут точный центр подготовки, в котором находится Чонгук. Останется дело за малым — договориться о продаже и забрать его. Переговоры о выкупе должны быть лёгкими, даже учитывая, что Чонгук пока не находится на продаже, а центры обычно не продают рабов до определённого статуса готовности, желая выручить побольше денег. Но Юнги знал, как с этим работать: предложить неприлично крупную сумму — они согласятся на всё. Из жадности. Из желания нажиться на богатых клиентах. Когда официантка принесла первые блюда и расставила их на столе, Чимин потёр руки, готовясь к вкусному обеду. Посмотрев на Джина, он небрежно спросил: — А ты, не планировал взять отпуск? Я за всё время работы не помню, чтобы ты когда-нибудь его брал. У тебя хоть был отпуск? — Был, конечно, просто короткий, —фыркнул Сокджин, беря палочки. — Мы с Юнги летали в Альпы в Швейцарию. Чимин тихо хихикнул: — У меня иногда ощущение, что у тебя вообще личной жизни нет. Ты только работаешь и спишь. — Ты ошибаешься! — Джин поднял палец. — На самом деле во сне я тоже работаю. За столом раздался дружный смех. А потом Джин добавил: — Просто… на самом деле ничего особенного. Девушки нет. У меня нет на неё времени. А семья абсолютно обычная. У нас не особо близкие отношения. Мы разные люди, редко общаемся. Даже праздники отмечаем по звонку, и то не всегда. — Понимаю, у меня похожая ситуация, — кивнул Чимин, на мгновение задумавшись. Юнги с улыбкой отвлёкся на телефон, читая сообщения от Намджуна. Тот писал про Мони, про то, как сегодня он очень хорошо учит новые команды. Прошло несколько минут, прежде чем Мин отложил телефон и завис под внимательным взглядом Сокджина напротив. Тот смотрел на него с мягкой улыбкой, из-за чего Юнги сразу отвёл взгляд. Знал, что притворяться бессмысленно, но до сих пор не мог признаться в том, что Намджун стал для него гораздо большим, чем просто спасённым. Не мог даже самому себе признаться, смириться, что всё-таки придётся пройти через очень болезненное расставание однажды. Чимин, сидевший рядом, вдруг морщился, листая ленту новостей в телефоне. Юнги вопросительно приподнял брови: — Что случилось? — Да, опять новую поправку утвердили к закону о рабстве. За столом на мгновение повисла тишина. Юнги помрачнел, Сокджин замер с палочками у рта. Чимин вздохнул, тихо зачитывая: — В Германии ввели обязательную имплантацию чипа отслеживания. Теперь там ошейник просто для отметки. — Он скривил лицо, блокируя телефон и убирая его. — Меня так это всё достало. Уже тошнит от этих поправок. Казалось бы, куда ещё хуже, но они каждый раз изощряются и придумывают новое. Джин опустил взгляд в свою еду и тихо произнёс: — Если посмотреть на историю подобных поправок с 2012 года, почти всегда за ними стоит одна и та же логика. Не попытка удержать рабов. Их уже давно не нужно удерживать. — Он без интереса подцепил палочками еду. — Такие законы вводятся для свободных. Чтобы свободный человек боялся даже думать о том, чтобы выступить против системы. Люди, видя, что происходит с рабами, никогда не решатся даже на митинг выйти, зная, что могут оказаться следующими. Вживление чипа делает рабство необратимым. Теперь просто снять ошейник недостаточно. Чип всё равно остаётся внутри. А значит, ещё большее стирание личности и сложности побега. Юнги лишь молча кивнул, полностью соглашаясь. Чимин хмуро буркнул: — Ты так подробно изучал законы, что даже причины знаешь? Есть хоть что-то, в чём ты не разбираешься? — Законы нельзя просто выучить, нужно понимать, откуда они идут. Только тогда ты сможешь с ними бороться. — Сокджин поднял взгляд. — И сам понимаешь, работать у такого человека, как Мин Юнги, очень опасно, если ты не знаешь всего на свете. Поэтому с тех пор, как я устроился на место его помощника, моим постоянным хобби стало ежедневное изучение информации.

***

Оставшееся время до вечера пролетело в привычном рабочем ритме. Юнги успел провести ещё несколько встреч, обсудить корректировки бюджета на третий квартал, согласовать важные изменения в линейках продуктов и продолжал параллельно готовиться к назначению в ноябре. В перерывах между встречами он изучал отчёты по ключевым направлениям компании, которые должны были лечь в основу его первой большой презентации как президента. И всё больше изучал слабые места компании, которые собирался закрыть первым делом. Анализировал вместе с Джином, какие люди в руководстве будут лояльны именно ему, а не его отцу. И вместе с ним постепенно всё более подробно выстраивал карту первых ста дней после назначения. Время близилось к заветной дате, и каждая свободная минута уходила на эту тихую, напряжённую подготовку. Когда стрелки часов приблизились к шести вечера, Юнги начал собираться. У него было нерушимое правило — выходить с работы ровно в 18:00, чтобы каждый день приезжать домой вовремя. Сегодня он закончил даже немного раньше. Выходя из кабинета, он вежливо прощался с сотрудниками: — До завтра. Хорошо вам отдохнуть. — Ты домой? — Чимин выглянул из своего кабинета. — Да. Меня ждёт Намджун, — Юнги кивнул, подходя ближе. Чужие губы тронула мягкая улыбка. — Будь с этим поосторожнее. — Ты о чём? — Юнги непонимающе приподнял бровь. — Ты знаешь о чём. Будь поосторожнее с тем, что у тебя внутри. Юнги на мгновение отвёл взгляд. Неужели это так заметно? Даже Чимин, с которым он очень мало говорил о Намджуне и почти никогда не затрагивал тему рабства, потому что друг её не любил, заметил?.. Чимин шагнул ближе, касаясь плеча Юнги. — Я не хочу, чтобы ты потом жалел. И не хочу, чтобы это как-то плохо на тебе отразилось. Юнги сглотнул, но кивнул. Не мог соврать, что всё будет хорошо. Уже знал, что пропал. И не сможет просто забыть эти чувства. Пытался так долго, а результата ноль. Перед тем как попрощаться, он выдавил из себя улыбку. — Я постараюсь, Чим. Спасибо. Хорошего вечера, не задерживайся сильно. Дорога домой всегда отключала мысли. С рабочего лада он переключался на домашний, отбрасывал тревоги и проблемы. Останавливаясь на светофорах, он то и дело думал о том, что бы сделать сегодня, как провести вечер с Намджуном. Может, пойти погулять, устроить ужин в ресторане? Или заказать доставку и смотреть фильмы? Или сходить в другое более интересное место? Каждый раз он старался наполнять жизнь Намджуна чем-то хорошим, чем-то, что ему было недоступно, но что он хотел бы попробовать. Юнги старался предугадывать его желания, замечать взгляды, мимолётные фразы, чтобы потом купить, подарить, отвезти и подарить больше впечатлений. Да, когда Намджун станет свободным, он сам сможет поехать в большинство мест, куда захочет. Но жизнь можно сделать лучше уже сейчас. Нужно сделать это уже сейчас. Чтобы помочь почувствовать вкус свободы раньше, чем Джун получит свой восстановленный паспорт. Когда он шагает в прихожую с пакетом из магазина, куда заехал по пути, навстречу с радостным лаем вылетает Мони. Щенок сразу бросается к его ногам, обнюхивая пакет и пытаясь в него залезть. Юнги смеётся, а в груди сразу разливается тёплое чувство дома. Места, где его ждут, где он не одинок и хотя бы какое-то время до расставания может насладиться ощущением, что они почти как семья. А следом Юнги слышит уже привычное: — Здравствуйте, господин. Поднимая взгляд, на короткое мгновение кажется, что на лице Намджуна промелькнула радость от его возвращения. Он выглядит таким уютным с немного растрёпанными волосами, в свободной одежде и очках. Но Мин сразу подавляет эти мысли, списывая на то, что ему просто мерещится. Его чувства не могут быть взаимными. Между ними так много отличий. Они настолько разные, что с их статусами и огромной пропастью просто нет точки соприкосновения, чтобы доверие и безопасность выросли во что-то большее. Возможно, когда Намджун станет свободен, будет хотя бы маленький шанс остаться близкими друг другу друзьями. Мони продолжает настойчиво ломиться в пакет, и Юнги поднимает его выше, но самоед сразу встаёт на задние лапы, упираясь передними ему в живот. Намджун испуганно бросается вперёд, оттягивая щенка за ошейник: — Мони, нельзя! Нельзя так делать! — Он поднимает полный вины взгляд, но Юнги только качает головой: — Всё в порядке, Джуни, — достав из пакета упаковку куриных хрящиков, он протягивает её. — Дай ему, он уже привык, что я обязательно что-то приношу. Намджун бормочет тихую благодарность и даёт один из хрящиков Мони. Тот сразу выхватывает его и уносится в сторону гостиной с добычей в зубах. А Юнги с улыбкой достаёт из пакета коробочку клубники в шоколаде. Намджун удивлённо моргает, неуверенно принимая подарок. — Должно быть очень вкусно, — Мин пожимает плечами. — Попробуем после ужина? На лице напротив появляется лёгкая благодарная улыбка, и Юнги ловит себя на мысли, что ему невероятно нравится каждый раз привозить что-то с собой. Будь то маленькие пирожные или стопка новых книг, чтобы Намджуну не было так тревожно одному. Он уже успел подарить ему пазлы, несколько раз привозил модели для сборки, похожие на лего, видя, как Намджун успокаивается, когда долго занимается подобным. В такие моменты его мозг словно перестраивался с постоянного прокручивания беспокойных мыслей на простой, реальный процесс. Он дарил ему беспроводные наушники, готов был обложить всеми благами мира, но понимал, что Намджун ещё не готов этим пользоваться. Даже сейчас его максимум — фотографировать Мони, слушать музыку и прокручивать какие-то новости или видео. Чаще всего он не использует электронику, которую Юнги дарит ему, дольше, чем необходимо. Наверное, стоит подождать, прежде чем покупать ещё больше. А в будущем можно было бы попробовать вместе сыграть в какую-нибудь игру на PlayStation. Или развлечься с VR-очками. Есть столько всего, что они могли бы попробовать в будущем… Голову пронзает болезненная мысль: а сможет ли он тогда быть рядом с ним? Или к тому времени они уже будут далеко друг от друга? Кто захочет после освобождения из рабства оставаться в этой же стране?.. Пытаясь переключиться с тяжести внутри, Юнги проходит на кухню и достаёт из пакета ещё пару вкусняшек для Мони. А потом протягивает Намджуну небольшую коробочку. Не дожидаясь вопроса, сразу объясняет: — Это кольцо. Работает как антистресс. Подумал… может быть, тебе понравится. Намджун задумчиво открывает коробочку, осматривая простое серебряное мужское кольцо. — Там одно кольцо вращается внутри другого, — Юнги указывает пальцем. — В отзывах говорили, что это помогает от тревоги. С интересом достав украшение, Намджун надевает его на палец и задумчиво проводит по поверхности, прокручивая малое кольцо внутри большого. Раздаётся почти неслышный приятный металлический шелест. Джун приоткрывает рот, удивлённо глядя на это, а потом поднимает взгляд. — Это… приятно, господин, спасибо. Юнги сразу улыбается в ответ и только сейчас замечает, что последние секунды был в напряжении, ожидая вердикта. Понравится или нет, угадал или нет? — Я надеюсь, тебе оно поможет, Джуни. Такая реакция каждый раз вызывает ноющую нежность внутри. Намджун словно правда не ожидает, что хозяин думает о нём настолько часто, что каждый день помнит, что нужно что-то принести с собой и как-то порадовать. А Юнги думает о нём каждую минуту. Завернув рукава рубашки, он поворачивается к гарнитуру. — Что будешь на ужин? — спрашивает спокойно. — Я могу сделать говядину на гриле или рыбу с овощами. Задумавшись на несколько секунд, Намджун опускает взгляд, а потом тихо, осторожно произносит: — Господин… а можно пасту с морепродуктами? Я сегодня подумал о ней… и… Он осекается на полуслове, кусая губу, и взгляд Юнги сразу замечает, как напряглось чужое тело, а в глазах мелькнула знакомая смесь ожидания — то ли одобрения, то ли наказания. Намджун быстро опускает голову, будто уже пожалел, что осмелился сказать это вслух. И Юнги спешит ответить с мягкой улыбкой: — Конечно можно. Пасту так пасту. С креветками и гребешками сделаем, как тебе понравилось в прошлый раз. — И добавляет тише, поймав удивлённый взгляд: — Джуни, ты можешь просить то, что хочешь. Я не буду злиться. Намджун уже не говорил так скованно, как раньше. Мог предлагать что-то своё, больше выражать эмоции, говорить о себе и своих вкусах. Но Юнги всё ещё ловил на себе чужие взгляды в каждый момент, когда Намджун пробовал что-то новое. Будто он пытался проверять, как отреагирует хозяин. Раньше взгляды сопровождались мелкими действиями: чуть дольше посмотреть в окно, протянуть руку без разрешения, чтобы взять еду. Со временем взгляды перешли на более смелые действия и осторожные вопросы. Словно границы комфортной зоны расширялись, но он продолжал постоянно что-то проверять. Однажды Юнги спрашивал об этом Хосока. На что тот ответил, что это абсолютно нормально. Оказалось, Намджун сейчас проходит этап тестирования безопасности. Его нервная система настолько долго жила в режиме, где любое отклонение от правил могло привести к боли, что теперь, когда правил нет, мозг пытается понять — правда ли здесь безопасно. И поэтому Намджун как будто проверяет, не последует ли за этим наказание, нет ли здесь какой-то невидимой границы. Юнги надолго запомнились слова психотерапевта: — Это не потому, что он тебе не доверяет. Это потому, что он пытается тебе доверять ещё сильнее. Это вызывало внутри нежность и одновременно очень большую ответственность. Необходимость оправдать это доверие. Хосок постоянно твердил одно и то же: главная задача — продолжать оставаться стабильным. И каждый раз, когда Намджун проверяет, давать ему одинаково спокойную обратную связь. И его нервная система каждый раз будет обновлять свою картину мира. А со временем такие проверки станут реже и слабее. — Это один из признаков того, что он выздоравливает, — говорил Хосок. Юнги сдерживает широкую улыбку, подходя к гарнитуру и доставая все нужные продукты для пасты. Готовка вместе уже стала их привычным ритуалом. Намджун всё более уверенно помогает и постепенно учится понимать, как создавать разные блюда. Запоминает пропорции, время варки, ингредиенты. И спустя много месяцев может уже не уточнять, сразу делая правильно. Возможно, в будущем он тоже полюбит готовку так же сильно, как полюбил её Юнги. Как что-то медитативное, успокаивающее, чем можно заниматься после рабочего дня, просто чтобы успокоиться и отвлечься от всего. В голове Юнги всплывает первый раз, когда Намджун помогал ему с ужином. Как у него дрожали руки от усилия не совершить ошибку. Юнги не знает, что с ним сделали, что настолько сильно запугали. Что произошло в его прошлом, что он настолько сильно боится сделать что-то не так?.. Все следующие месяцы Юнги старался терпеливо его учить. Нарезать и смешивать продукты, следить за приготовлением и сервировать стол. Иногда получалось не очень. Иногда Намджун делал что-то не совсем правильно, и вкус блюда выходил не совсем таким, как должен был быть. Но ни разу Юнги об этом не говорил. Каждый раз хвалил за старательность, каждый раз напоминал, как гордится им, какой Намджун молодец. Никогда не упоминал, что были ошибки. И вот спустя месяцы Юнги смотрит, как Намджун очищает креветки и нарезает овощи, а его движения уже такие уверенные, такие привычные. Ещё немного, и он сможет самостоятельно готовить простые блюда, и у него будет получаться так же вкусно, как у Юнги. Как-нибудь он обязательно предложит это Намджуну, просто чтобы попробовать. Когда-нибудь, когда это предложение не вызовет сразу страх. Вскоре тарелки наполняются кремовой пастой, а в воздухе распространяется сливочный аромат с чесночными нотками и свежий запах овощей и зелени от салата рядом. Юнги накручивает на вилку несколько нитей пасты и поднимает вопросительный взгляд. — Расскажи, как у вас сегодня с Мони дела? Пробовал с ним учить что-нибудь новое? Намджун оживляется от вопроса. Накладывая себе из общей миски салат, он начинает: — Сегодня я больше занимался его выдержкой. Учил командам «Жди» и «Можно». Раньше он сразу хватал лакомства, когда я протягивал, но сегодня у него получалось уже лучше. Почти в восьми случаях из десяти он ждал, только иногда начинал крутиться на месте, не выдерживая. — Восемь из десяти — это очень хороший результат, — Юнги кивает, внимательно слушая. — Особенно для такого энергичного щенка. Ты с ним так терпеливо занимаешься, поэтому и прогресс есть. Смущённо улыбнувшись от похвалы, Намджун продолжает: — Ещё я пробовал добавлять отвлечения. Бросал рядом мячик, пока он ждёт. Сначала он совсем не мог удержаться, но к концу занятия уже два раза подряд дождался команды «Можно». — В его взгляде расплывается гордость. — Ты большой молодец, Джуни. Раз у него так хорошо получается, значит, ты нашёл к нему правильный подход. — Юнги переводит взгляд вбок, где Мони грызёт свою любимую игрушку около панорамного окна, и улыбается. — Он с тобой очень счастливый. Видно, как он сильно тебя любит. Опустив взгляд в тарелку, Намджун медленно накручивает пасту. В его голосе проступает тепло: — Мне очень нравится с ним заниматься, господин. Когда у него что-то получается, у меня поднимается настроение. Рядом с ним… я не так часто думаю о прошлом. Юнги замирает, глядя на Намджуна. Признания в чём-то таком уязвимом и личном всегда заставляют на мгновение теряться. В эти мгновения ещё сильнее хочется забрать это прошлое у него. Забрать себе, чтобы у него не болело. — Я рад, что Мони так хорошо на тебя влияет, — тихо отвечает Юнги. — Ты очень сильно изменился, Джуни. Я смотрю на тебя, и я так тобой горжусь, правда. Хосок говорит, у тебя очень хорошая скорость. Снова смущённо улыбнувшись, Намджун выдаёт: — Наверное, ему виднее, господин. Я пока что всё ещё думаю, что мог бы делать больше. — Ты делаешь очень многое, Намджун, — качает головой Юнги. — Поверь, со временем ты поймёшь, насколько огромную работу ты проделал. Когда ты возьмёшь в руки свой восстановленный паспорт и сможешь выйти на улицу без каких-либо ограничений… Ты поймёшь, насколько много ты сделал ради этого. Я хотел бы быть с тобой рядом в этот момент… Намджун смотрит молча, а в глазах плещутся тревога, надежда и робкое ожидание. — Я бы тоже хотел, чтобы вы были со мной, господин, — почти шёпотом выдыхает он, заставляя сердце Юнги сделать кульбит. После ужина Юнги закладывает грязную посуду в посудомойку, а Намджун вытирает со стола крошки и убирает остатки продуктов в контейнеры в холодильник. Поднимая голову, Мин то и дело замечает мимолётные взгляды на лестницу и покусывания губ. За все эти месяцы он очень хорошо усвоил: такое поведение означает только одно. Намджуну чего-то хочется. Но он боится и молчит, думая, что ему откажут или разозлятся. Тело всё ещё помнит прошлые наказания и, даже если Юнги ни разу ему не отказывал, четыре года рабства не проходят просто так. Благодаря поддержке Хосока Юнги научился правильным реакциям в такие моменты. Запустив посудомойку, он вытирает руки полотенцем и спрашивает небрежно: — Хочешь сегодня поиграть? В глазах напротив всплывает удивление, но Намджун быстро кивает: — Если вы не против, господин. — Я никогда не против, Джуни, — он кивает на лестницу и добавляет: — Иди, я сейчас подойду. Юнги задерживается на кухне ещё на пару минут, протирает уже и так чистую столешницу и выключает свет. Он делает это каждый раз не потому, что остаются какие-то дела, а потому что знает: Намджуну требуется некоторое время, чтобы собраться с духом и сесть за инструмент. Поднявшись на второй этаж, он видит, что тот уже сидит за фортепиано, заняв правильную позу, и поворачивается, едва услышав шаги. В карих глазах мелькает привычный поиск одобрения. Юнги почти слышит эту немую мольбу: «Правильно ли я делаю? Скажи мне, что я всё сделал правильно». Мягко улыбнувшись, он подходит ближе и садится рядом на широкую банкетку. Их плечи почти соприкасаются. — Ты всё очень быстро запоминаешь, Джуни, — говорит он с нежностью. — Ты большой молодец, знаешь это? Чужое лицо сразу разглаживается, словно Намджун ждал именно этих слов. — Что хочешь сыграть сегодня? — просто спрашивает Юнги, как всегда давая выбор. Он никогда не строит уроки по принципу обязательного изучения. Постоянно даёт возможность начать новое или продолжить изучать то, что они выбрали давно. — «Experience», если можно, господин, — звучит тихий ответ. Юнги лишь улыбается, предчувствуя это. В последнее время Намджун хочет только эту композицию. В памяти всплывает день пару месяцев назад, когда, закончив объяснять базу, Юнги включил пять разных композиций и произнёс: — Выбери ту, которая больше понравится, и я научу тебя её играть. Намджун смотрел с удивлением, не понимая, как он может научиться играть такие сложные мелодии, когда до этого пробовал только запоминать ноты и играть простые гаммы. Но у Юнги уже был план. И когда Намджун выбрал именно «Experience», сказав, что ему очень понравились эмоции в ней, у Юнги внутри разлилась гордость. Эта музыка была одной из его любимых. — Знаешь, какой смысл вложен в эту композицию? — Спросил он, ловя вопросительный взгляд. — Эйнауди написал её, размышляя о времени и смертности. Ему очень понравилась идея одного философа: «только когда мы осознаём, что наше время ограничено, мы можем по-настоящему жить». Взгляд напротив наполнился пониманием, и у Юнги кольнуло где-то в груди. Наверняка Намджун понимал эту фразу гораздо глубже, чем любой другой человек. Те, кто прошёл через рабство, ценят жизнь сильнее всех свободных. — Вся композиция отражает накопление жизненного опыта, — продолжил Юнги тихо. — Всё, что мы переживаем: радость, боль, потери, моменты просветления. Она начинается спокойно, а потом постепенно нарастает. И в конце снова затихает, оставляя ощущение одновременно светлой грусти и надежды. Многие описывают её как саму жизнь, потому что в ней заключены все эмоции, которые только можно испытать. Юнги кладёт пальцы на клавиши уверенным, знакомым движением, начиная тихое вступление, и поворачивается к Намджуну, чтобы подбодрить взглядом. Вздохнув, тот присоединяется к нему, сосредоточенно хмурясь, чтобы ничего не забыть, следовать ритму и правильно играть ноты. Юнги наблюдает за его усердием с мягкой улыбкой, легко скользя по клавишам. После многих лет отсутствия практики на инструменте Мин заново вспоминает, каково это — создавать переливы музыки. Ради Намджуна он вновь сел за рояль. Потому что не мог забыть, как тот смотрел на него и тихо шептал: «Я бы тоже хотел когда-нибудь научиться». Это было одно из первых выраженных желаний Намджуна, и Юнги не мог его игнорировать. Он думал, каждый раз будет больно. Но удивительным образом в груди наоборот поселялась лёгкость. Спустя почти пять месяцев регулярных занятий, Юнги замечает, как их совместная игра медленно трансформирует воспоминания из боли во что-то светлое. И теперь, глядя на рояль, он вспоминает не только себя маленького, который играл для Ханны, желая, чтобы она улыбнулась, желая показать ей прогресс или просто подарить ей её любимую композицию. Теперь он вспоминает ещё и Намджуна. Как они вместе играют и как Намджун улыбается, когда у него что-то получается. Даже спустя много времени пальцы встают в нужную позицию и играют сложные партии, богатые арпеджио, аккомпанементы, заполняя пространство так, чтобы звучание было полным, кинематографичным. В то время как Намджун ведёт основную линию, которую они изучают уже пару месяцев. Его пальцы уже достаточно уверенно находят нужные ноты, хотя левая рука иногда немного отстаёт. Но когда Намджун замечает свой прогресс, Юнги видит в его глазах по-настоящему чистое счастье. Хочется отказаться от всего, лишь бы постоянно дарить Намджуну такие моменты, чтобы вся его жизнь состояла только из них. Чтобы в его жизни больше никогда не было боли, никогда больше не было потерь, вины и печали. В сложных местах Юнги иногда замедляется, чтобы Намджун не сбился, а в других моментах, наоборот, добавляет чуть больше выразительности. И постоянно кидает взгляды на Намджуна слева. В такие моменты тот выглядит по-настоящему увлечённым. А его личность просыпается ещё больше. Когда они доходят до кульминации, где мелодия набирает силу и эмоции, Юнги улыбается, видя, что в этот раз Намджун уже не сбивается. Настолько погружается в игру, ни на что не отвлекаясь, что их пальцы движутся почти синхронно, создавая ту самую атмосферу, от которой у Юнги каждый раз что-то сжимается в груди. Перед глазами снова и снова появляется Ханна. Её светлые европейские черты и глаза, наполненные тихой, глубокой тоской, о причине которой он так и не узнал. Сколько бы раз ни спрашивал — она лишь улыбалась и молчала. Но уже взрослым Юнги часто думал: возможно, у неё была семья. Возможно, она тосковала по ним, по друзьям, по своей прежней жизни. Может быть, где-то у неё даже был ребёнок, которого она никогда больше не увидела… Он видит её лицо. Видит, как на её губах расцветает едва заметная ласковая улыбка. Такая родная. Такая тёплая. Он хочет протянуть руку, но она лишь мираж, воспоминание, которое преследует его во снах и в тихих вечерних мыслях. Она смотрит на него с неземной любовью, на которую, казалось, способна только родная мама. Гордилась ли бы она им сейчас? Гордилась ли бы тем, каким он стал? Он так отчаянно хочет в это верить. Иногда желание обнять её, оказаться рядом, становится настолько сильным, что грудь разрывает от боли. Он не понимает, как выдержал все эти годы с непосильной ношей — виной за то, что послушал её… Виной за то, что остался в стороне, пока она встала между ним и отцом из-за той чёртовой вазы. Сколько раз Юнги проигрывает тот день в памяти, пытаясь понять, изменилось ли бы что-нибудь, поступи он иначе?… Если бы он не послушал её… Если бы сам сознался первым… Если бы выскочил, когда отец кричал на неё… Если бы побежал за ней раньше… Осталась бы она жива?… Смотря на Намджуна, Юнги понимает одну простую и страшную вещь: он не может допустить, чтобы это повторилось. Не может снова стать виновным в чьей-то боли и смерти. Он давно всё решил для себя. Если когда-нибудь снова встанет выбор между собственной безопасностью и безопасностью Намджуна — он не будет думать. Подставится сам, умрёт. Лишь бы Намджун продолжал жить. Лишь бы больше никогда не чувствовать этот тяжёлый, невыносимый груз вины за собой, который он и так еле несёт на своих плечах. Когда комната погружается в тишину, а Намджун убирает пальцы с клавиш, Юнги тихо произносит: — Знаешь, что мне всегда нравилось в этой композиции? — Он поворачивается, ловя чужой вопросительный взгляд. — Она начинается как адажио, с медленного ритма, а потом набирает силу, превращаясь в эмоции. И ты словно расцветаешь вместе с ней. — Адажио — это когда медленно? — тихо спрашивает Намджун, и Юнги кивает: — Да. Адажио — это обозначение темпа. В переводе с итальянского буквально значит «спокойно» или «неторопливо». Смотря в глаза напротив, Юнги невольно думает о том, что Намджун для него как адажио. Рядом с ним становится легче. Рядом с ним он тоже немного отпускает прошлое. Как будто рассвет наконец пробивается сквозь густые мрачные тучи. Намджун молчит какое-то время, а потом неожиданно, едва слышно признаётся: — Когда я с вами, господин… я чувствую что-то вроде адажио. Юнги открывает рот, вспоминая, не обронил ли случайно вслух ту свою мысль. Иначе как объяснить, что Намджун буквально повторяет его слова? — Обычно у меня в голове очень много мыслей, — опустив взгляд, бормочет тот. — Но рядом с вами они уходят. И мне становится спокойнее. Не так… страшно. От такой чистой уязвимости Юнги теряется. Молчит какое-то время, не веря, что эта правда прозвучала. Что Намджун стал настолько смелым, настолько доверился ему, что позволил себе подтвердить, насколько зависим от него, насколько он нуждается в нём. Спустя некоторое время тишины Юнги всё таки выдавливает: — Я очень рад, что смог стать таким человеком для тебя, Джуни. В голове крутятся мысли, одна перебивает другую. Это не могло быть просто совпадением, что у них одинаковые мысли касательно друг друга. Но Намджун — раб. У него ПТСР, лишь недавно началась ремиссия, и он не может ощущать к своему хозяину подобные чувства. Он сказал это просто так, потому что у них доверительные отношения, потому что он чувствует безопасность рядом с Юнги. Юнги не может ему нравиться. Он даже не знает, нравятся ли ему мужчины. А после рабства подобное просто атрофируется. Должно пройти очень много времени, чтобы хоть что-то научиться чувствовать заново и открывать другому сердце. Раб не может любить своего хозяина.

***

Юнги на ощупь находит своё запястье и касается экрана умных часов, прерывая настойчивую вибрацию будильника. Едва слышно мычит, не открывая глаз, и лишь спустя несколько секунд заставляет себя поднять руку и взглянуть на маленький экран. 5:30 утра. Лёжа на подушке, он проводит пальцами по волосам. Вот бы ещё пару минут подремать. Веки снова предательски закрываются, и Юнги поворачивается на бок, возвращаясь в ту же позу, в которой проснулся,… и замирает. Собственная рука так естественно и так правильно лежит на животе Намджуна, обнимая его со спины. Они никогда так не делали. Никогда. Но, видимо, за ночь как-то сдвинулись — то ли Намджун неосознанно потянулся к нему, то ли сам Юнги, даже во сне, желал оказаться ближе. Чистая случайность. Но сейчас, глядя на свою руку, Мин ощущает странное, почти болезненное удовольствие. Хоть так. Хоть во сне. Хоть в этом мимолётном утреннем мгновении, которое вот-вот растает, на несколько секунд почувствовать возможность быть ещё ближе. Ещё роднее. Медленно двигаясь вперёд, он осторожно прижимается лбом к чужому затылку, прикрывая глаза. В нос попадает лёгкий цитрусовый запах шампуня, которым пользуется Намджун. Мягко смешивается с тёплым ароматом кожи, чистой одежды и свежего постельного белья. Юнги тихо, почти беззвучно вздыхает. Светлые пряди у его носа щекочут лицо. Почувствовав едва уловимое движение, он мгновенно отстраняется, словно обжигаясь. Не желая будить, пугать или смущать. Заставляет себя встать с кровати и почти выскакивает за дверь, будто скрываясь от совершённого преступления. В голове, одна за другой, начинают вспыхивать картинки. Они обнимаются в лучах рассветного солнца. Намджун сонно мычит, пока Юнги целует его в щёки прямо под веками. Намджун зарывается пальцами в его волосы, притягивая ближе… Юнги опирается на стену, зарываясь пальцами в волосы и сильно оттягивая их, пытаясь выкинуть непрошеные образы. Сердце колотится так громко, что отдаётся в висках тяжёлым набатом. Образы не уходят. Вот Намджун просыпается и тянется к нему сам, тёплый и мягкий. Вот его губы приоткрываются от тихого вздоха, когда Юнги проводит поцелуями по шее. Вот Намджун смотрит на него снизу вверх и шепчет его имя. Не «господин», а просто «Юнги». Подаётся ближе, смотря с доверчивой, смущённой улыбкой. И Юнги понимает, что может взять всё, что захочет. А Намджун не откажет. Последняя мысль бьёт особенно сильно, предательской горячей волной прокатывается вниз живота. А потом грудь накрывает жгучая вина, от которой плечи сами опускаются, а дышать становится тяжело и больно. Это последнее, что ему сейчас нужно. Он только-только начал доверять. Только начал верить, что его не накажут за простые желания. А Юнги уже представляет, как… Он мотает головой, прогоняя видения. Внутри разливается тяжёлое, липкое отвращение к себе. Он его хозяин. Даже если он не использует эту власть во вред — сам факт, что она у него есть, делает его таким же, как его отец. Намджун не сможет отказаться. Не сможет отстоять свои границы. Значит, любое желание Юнги — уже насилие над ним. Он даже отпускать его боится. Боится того дня, когда вручит ему документы. Он эгоист. Такой же рабовладелец, как и все остальные. Ему нельзя это представлять. Нельзя сближаться. Он не имеет на это права. Не имеет права заставлять Намджуна проходить через это. Не имеет права подвергать его такой опасности. Ведь если он позволит себе полюбить Намджуна по-настоящему — он его погубит. Как погубил Ханну. Если бы он не любил её так сильно, отец бы её не убил… Юнги заставляет себя подняться, чтобы уйти в ванную. Умывает лицо ледяной водой, избегая взгляда в зеркало. Боится увидеть в своих глазах остатки того запретного желания. Спускаясь вниз, силой воли переводит внимание на работу, на завтрак, на новости — на всё что угодно, лишь бы не думать. Он встаёт напротив открытого холодильника, скользя потерянным взглядом по продуктам и перебирая в голове, что можно приготовить. А потом вздрагивает, услышав тихие шаги на лестнице. Намджун проснулся. Он всё-таки его разбудил. Не дал даже нормально отдохнуть. Теперь Намджун будет его бояться, избегать. Юнги виноват в том, что у него случится откат. Мысли проносятся одна за другой за долю секунды. Намджун спускается, сонно трёт глаза, держа в другой руке очки. И выглядит такими беззащитным и домашним, что сердце Юнги снова обжигает вина и стыд за то, что он посмел испортить этот образ. — Джуни… — еле слышно выдавливает из себя Мин. — Ты чего так рано? Тот зевает и, к удивлению, голос звучит почти обычно: — Я не смог уснуть, господин. Он хмурится, и в складке между бровей Юнги сразу узнаёт знакомое выражение. Скорее всего, просто плохой сон, который сбил всё желание оставаться в постели. Это просто сон, он не стал причиной. В груди медленно разжимаются тиски тревоги. Взгляд Намджуна немного туманный, словно он где-то не здесь, и мозг мгновенно раскрывает перед Юнги списки, которые прислал Хосок ещё в самом начале терапии. Ещё в первые дни, когда Намджун только согласился на терапию, Юнги получил документ, где были подробно описаны все возможные ситуации, которые могут происходить с человеком, страдающим комплексным посттравматическим расстройством. А на каждую ситуацию — чёткая инструкция: как распознать, как себя вести, что делать нельзя и что нужно. Присылая документ, Хосок сказал: — Я дам тебе чёткий протокол, но есть ситуации, в которых ты не должен полагаться только на себя. В таких случаях сразу пиши или звони мне. Даже если кажется, что ты справился. Потому что я вижу общую картину, а ты только этот момент. Юнги мысленно пробегается по симптомам, которые уже выучил за эти месяцы практически наизусть. Судя по тому, что он видит сейчас, у Намджуна лёгкая диссоциация. Одна из самых частых ситуаций. Немного замедленная реакция, туманный взгляд и тихий голос. Нельзя спрашивать, что приснилось. Нельзя спрашивать, как он себя чувствует. Нужно мягко переключить его на настоящее через рутину. Вновь осмотрев открытый холодильник, Юнги старается, чтобы голос звучал спокойно и привычно: — Хочешь, приготовим вместе завтрак? Я могу сделать омлет или что-нибудь с рисом и говядиной. Что бы ты хотел сегодня? — Можно омлет? — Спустя время приходит тихий ответ. — Как вы делали в прошлый раз, рулетом? Кивнув, Юнги чувствует облегчение от того, что Намджун ответил. Значит ему не так плохо. — Конечно, можно, — он достаёт необходимые ингредиенты и указывает в сторону: — Тогда бери доску, поможешь мне нарезать овощи. Они привычно начинают готовить вместе, и Юнги старается говорить обычным голосом, шутить по мелочам, просто чтобы увидеть, как уголки губ Намджуна чуть приподнимаются. Просит передать соль, открыть пакет с нужными ингредиентами и постепенно замечает, как чужие плечи понемногу расслабляются, а взгляд становится чуть более внимательным и осмысленным. В голове Юнги вновь всплывают утренние образы. Трансформируются во что-то ещё более опасное. Мозг услужливо рисует картинку, как они могли бы готовить гораздо ближе. Как Юнги мог бы кормить Намджуна со своих рук кусочком ветчины… Мог бы сцеловывать с чужих губ вкус утреннего кофе… Вина снова колет внутри остро и болезненно. Юнги чувствует себя грязным за эти мысли, за то, что посмел представить Намджуна в таком контексте, пока тот продолжает называть его «господин». Чтобы не дать мыслям разойтись, он заставляет себя сосредоточиться на простых действиях: нож, доска, овощи и ровные движения. Как только они заканчивают и садятся за стол, Юнги почти проглатывает свою порцию, желая поскорее сбежать из дома. Лишь бы не видеть Намджуна. Лишь бы не провоцировать себя на что-то ещё более мерзкое. Он быстро убирает посуду и поднимается наверх почти бегом. Мони провожает его взглядом, отрываясь от своей еды. Уже через пару минут Юнги возвращается вниз, переодетый в чёрную облегающую футболку и серые шорты, которые доходят до середины бедра. Поправляет на запястье умные часы и надевает на голову бейсболку. Намджун окидывает его быстрым взглядом и несмело спрашивает: — Господин, вы куда собираетесь? Юнги останавливается на мгновение, а в голове тут же всплывают слова Хосока о том, как Намджун сейчас подсознательно пытается создавать для себя контроль через предсказуемость. Его гипербдительность постепенно превратилась в потребность знать, где Юнги и что он делает. Любое отклонение от привычного графика могло вызвать микрооткат. Благодаря таким советам Хосока Юнги теперь больше рассказывает о своём графике. Даже о мелочах, даже о том, что, казалось бы, и знать не интересно. Рассказывает, в какое кафе заходит на обеденном перерыве, сколько встреч у него сегодня. Это кажется бесполезной информацией, но Юнги видит, как Намджуну она действительно добавляет спокойствия. Мягко улыбнувшись, он отвечает: — На пробежку. Я иногда бегаю рано утром, пока ты ещё спишь. Обычно минут на двадцать-тридцать, а потом возвращаюсь и собираюсь на работу. Намджун на секунду задумывается, нахмурившись, а потом тихо, но уже чуть увереннее спрашивает: — А можно с вами? Юнги, уже направившийся в прихожую, замирает. Медленно поворачивает голову, абсолютно не ожидая такой просьбы. Никогда раньше Намджун не проявлял инициативы в подобном. Не формулировал просьбу настолько явно. В груди вспыхивает тёплая волна радости и тут же сменяется холодным страхом. Насколько быстро Намджун меняется? И насколько Юнги не готов к этому? — Конечно, можно, — быстро взяв себя в руки, он кивает. — Я тебя подожду, не торопись. Одевайся, а я пока надену шлейку на Мони. Возьмём его с собой. Пока Намджун поднимается переодеваться, Юнги идет в прихожую. Мони уже радостно крутится на месте, предчувствуя прогулку. — Ладно, я надеюсь, сегодня ты будешь послушным мальчиком и дашь мне сделать это быстро, — тихо проговаривает Мин, беря в руки шлейку. Самоед тут же настораживается. Пушистый хвост перестаёт вилять. Щенок делает пару шагов назад, а потом резко бросается вперёд, оббегает Юнги по кругу и снова отпрыгивает. — Эй, стой! — Юнги приседает на корточки, пытаясь говорить спокойно, как это обычно делал Намджун. — Давай без цирка сегодня, нам нужно быстро. Но Мони явно не собирается сотрудничать. Он выворачивается всем телом, когда Мин пытается просунуть его лапу в шлейку, а потом начинает активно крутиться на месте, пытаясь ухватить шлейку зубами. — Мони, ну хватит! — Юнги морщится, тихо смеясь. — Ты с Намджуном так не выкаблучиваешься! Давай нормально. Одна лапа… нет, другую тоже. Стой спокойно! Щенок самоеда в пять с половиной месяцев — настоящий комок энергии. То приседает, то подпрыгивает, то пытается лечь на спину, выставив все четыре лапы вверх, явно зовя в игру. Пару раз он успешно выскальзывает, пробегает по коридору и возвращается, виляя хвостом. Спустя несколько минут Юнги всё таки ловит его, обхватывает одной рукой за грудь и начинает аккуратно надевать шлейку, бормоча себе под нос: — Ты же с ним это делаешь за три секунды, а со мной устраиваешь представление каждый раз, предатель пушистый. Издав возмущённое фырканье, самоед пытается вывернуться в последний раз, но Юнги успевает защёлкнуть все крепления. Мони встряхивается и смотрит с таким обиженным выражением, что Мин не удерживается, смеясь, и чешет его за ухом. — Да ладно тебе, я знаю, что ты меня любишь. Просто Намджун у тебя в фаворитах, да? Он поднимает голову, услышав шаги по лестнице. Уголки губ Намджуна чуть приподнимаются, когда он спускается, слыша последние слова. Домашняя мягкая пижама сменилась на свободную футболку и шорты, а очки — на линзы. Стоит Намджуну оказаться рядом, Мони сразу встаёт и радостно подбегает к своему хозяину, виляя хвостом. Юнги цокает языком, глядя на эту картину, и чувствует лёгкую досаду от того, как демонстративно его сейчас игнорируют. Но он специально так сделал. Не хотел забирать у Намджуна ответственность за Мони. Хотел, чтобы щенок был именно его. Чтобы у него было больше контроля, больше ощущения присутствия в своей жизни благодаря заботе о другом. Подойдя к ящику в прихожей, Намджун открывает его и достаёт свой любимый простой чёрный чокер. Юнги привычным движением протягивает руку, чтобы помочь с креплением. Уже через пару секунд тонкая полоска ткани уже обхватывает шею Намджуна, выглядя как стильное украшение, но всё ещё неся в себе тот смысл, о котором оба мечтали бы забыть. Юнги мотает головой, стараясь переключить внимание, улыбается и открывает им дверь, позволяя пройти первыми. Пройдя по короткой подъездной дорожке к воротам, они выходят на улицу. Утро всё ещё тихое и свежее. В начале июня воздух уже прогревается до приятной температуры, но влажность делает его густым и бархатным. Лёгкий туман ещё висит между деревьями, а лучи солнца пробиваются сквозь листву, окрашивая всё вокруг в золотистые отблески. Итэвон-Хилл в это время почти спит. Район дорогих вилл и современных частных домов удивительно тихий. Изредка проезжает одна машина и несколько ранних бегунов иногда мелькают на соседних улочках. — Обычно я бегаю вот так, — Юнги закрывает за собой калитку и указывает рукой вправо. — По этой улице вниз до конца квартала, потом поворачиваю к парку, в котором мы часто гуляем. И через него по главной аллее возвращаюсь другой улицей. Он смотрит на Намджуна, замечая в его глазах узнавание маршрута, по которому они уже много раз гуляли, и добавляет чуть мягче: — Это твоя первая пробежка за долгое время. Не старайся бежать быстро, Джуни. Самое главное — дыхание и комфорт. Если почувствуешь, что тяжело или начинает колоть в боку, сразу скажи мне. Мы просто перейдём на шаг. Никаких «надо терпеть», хорошо? Тот кивает, в его плечах всё ещё есть небольшое напряжение, когда он переступает с ноги на ногу. С самого начала Юнги сразу подстраивается под Намджуна, выбрав медленный и комфортный темп, чуть легче своего обычного, и периодически бросает короткие взгляды, проверяя его состояние. Мони радостно бежит впереди, то и дело оглядываясь и виляя пушистым хвостом, обнюхивая то траву, то какие-то камушки. Воздух с лёгким ароматом утренней росы и цветущих клумб приносит с собой пение птиц и далёкий шум города за пределами тихого района. Пробежав минут десять, Юнги всё больше замечает приятные изменения в Намджуне. Складка между его бровей постепенно разглаживается, дыхание становится ровнее, а на щеках появляется здоровый румянец. Лицо, которое утром выглядело потерянным, становится всё более живым и свободным. Когда впереди показывается парк, Юнги сбавляет скорость. — Давай немного притормозим здесь, — произносит он. — Пусть Мони побегает. Самоед тут же радостно рвётся вперёд, когда ему ослабляют поводок, принимаясь обнюхивать траву и пытаясь ловить бабочек. Намджун улыбается, глядя на него, и останавливается на аллее парка. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Юнги. — Да, всё хорошо, господин, — кивает Намджун, всё ещё немного запыхавшийся, но голос звучит спокойнее, чем утром. — Просто я давно так не бегал. Они проходят несколько метров по аллее, восстанавливая дыхание, и Юнги вновь чувствует внутри сложную смесь чувств. Им осталось буквально пара пунктов: оплата нескольких пошлин за освобождение и восстановление паспорта. Психологическое заключение почти готово. Осталось подождать ещё несколько дней, максимум неделю — и придёт положительное подтверждение. Они готовились к этому слишком долго и подготовили всё идеально, поэтому иначе быть не могло. Юнги вспоминает, как в мае Джин возил Намджуна на это обследование. Мин специально оформил доверенность на Сокджина, чтобы у того была возможность в случае чего забрать Намджуна с собой. Чтобы, даже если с официальным хозяином что-то произойдёт, Джин смог бы обеспечить Намджуну безопасность. Сам Юнги старается держаться в тени, чтобы избежать лишних слухов и статей в СМИ. Не хватало ещё раз слушать подозрения отца или коллег. Несколько недель Хосок готовил Намджуна к встрече с государственным психиатром. Джин где-то достал список самых частых вопросов, которые могли быть на таком обследовании. По нему Хосок проводил несколько ролевых игр с Намджуном, чтобы натренировать его отвечать правильно и не позволять себе проваливаться в прошлое. Они подготовили всё. И после обследования, несмотря на диссоциацию и сильный стресс у Намджуна, Джин сказал, что, скорее всего, им придёт положительное заключение. А теперь, глядя, как Намджун идёт рядом, слегка раскрасневшийся от бега, Юнги всё больше чувствует и надежду, и тихую, ноющую тоску. Он так долго хотел, чтобы тот стал свободным… а теперь не уверен, что готов его отпустить В груди вновь поднимается волна ненависти к себе за этот эгоизм. За желание сказать Намджуну, что он не хочет его отпускать. Что хочет продолжать быть с ним рядом. Признаться в чувствах. И будь что будет. Но такое поведение было бы насилием. Даже после освобождения Намджун вряд ли сможет отказать тому, кто подарил ему эту свободу. Между ними всегда будет эта пропасть. И Намджун всегда будет чувствовать себя должным. А Юнги никак не сможет это убрать из его головы. Вернувшись домой, он ещё больше замечает, как сильно изменился Намджун. Даже его походка стала чуть более уверенной. Внутри у Юнги мелькает смесь гордости и острой боли от осознания, что сейчас они как никогда близки к полной независимости Намджуна. В такие моменты особенно заметно, насколько быстро летит время. Сегодня Намджуну приснился страшный сон, возможно, он вспоминал прошлое, возможно, переживал о будущем. Но он смог с этим справиться. Не закрылся, как раньше, а смог выстоять и создать для себя гораздо более спокойное состояние. Юнги заставляет себя улыбнуться, чтобы не показывать, как его это ранит. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает он. — Хорошо, — отвечает Намджун, в голосе звучит искренняя радость. — Немного устал, но хорошо, господин. Спасибо, что позволили мне пойти с вами. Юнги кивает и решает, что, видимо, время пришло. Вновь и вновь, пересиливая свои желания, он выбирает Намджуна. Проводит его по первому этажу направо от прихожей, в ту часть дома, куда они почти никогда не заходят. Там находится прачечная и несколько скучных подсобных комнат, в которые Юнги никогда не посылал Намджуна. За неприметной дверью открывается небольшой, но хорошо оборудованный тренажёрный зал, который он собирал специально для того, чтобы не ездить лишний раз в общественные залы, где ему снова приходилось бы носить маску. Юнги отходит в сторону, позволяя Намджуну увидеть компактный многофункциональный силовой тренажёр, беговую дорожку, скамью для жима и набор регулируемых гантелей. В уголке стоит коврик для йоги и большое зеркало во всю стену. — Это мой тренажёрный зал, — произносит Юнги спокойно, отворачиваясь, чтобы скрыть грусть в глазах. — Я сделал его, потому что не всегда хочется тренироваться на людях. Повернувшись к Намджуну, он добавляет: — Теперь он и твой тоже. Можешь пользоваться всем, чем захочешь. Но обязательно сначала прочитай и изучи инструкции. На каждом тренажёре есть QR-код. — Юнги подходит к беговой дорожке, показывая на небольшую наклейку. — Наводишь телефон, и там появляется видео и текст, как правильно заниматься. Если ты в чём-то не уверен, лучше подожди меня после работы. Я всё покажу и объясню тебе. Не хочу, чтобы ты травмировался. Намджун стоит молча, оглядывая комнату. В глазах читается удивление, смешанное с чем-то тёплым и немного растерянным. Юнги переводит взгляд на большое окно с видом во двор и добавляет: — Я не буду проверять, если захочешь — тренируйся. Не захочешь — тоже нормально. Просто знай, что возможность у тебя есть. Ты уже достаточно для этого восстановился. Уходя на работу после быстрого душа, Юнги пишет себе в заметки: «Обязательно скорректировать питание Намджуна с учётом тренировок и поговорить с Хосоком, попросить у него контакты проверенного спортивного диетолога или нутрициолога из его круга». Попрощавшись с Намджуном и пожелав ему хорошего дня, он выходит из дома, хмурясь больше обычного. Он продолжает всеми силами поощрять его свободу и независимость, несмотря на собственную боль и тоску, которая приходит слишком рано, но неизбежно. Рабочий день начался сразу с оживлённого утреннего брифинга в переговорной. За длинным столом собрались пятеро руководителей ключевых направлений компании. Джин, как всегда, расположился сбоку от Юнги с планшетом в руках и папкой документов, задумчиво прокручивая что-то стилусом на экране. На обсуждение был главный вопрос ближайших месяцев: что Юнги должен сделать в первые сто дней после назначения президентом компании? — Я говорю, нужно показать силу, — Чимин подался вперёд, в очередной раз доказывая свою идею. — Снизить цены на средний сегмент и отвоевать долю рынка у китайцев. Это даст нам быстрый рост выручки и покажет, что началась новая эпоха. Всё внимание будет приковано к нашей компании. — Это слишком рискованно, — руководитель направления полупроводников Ким Тэджун тут же возразил. — Если мы начнём ценовую войну, маржа упадёт, и инвесторы это не оценят. Я считаю, первое, что нужно сделать — объявить о новой линейке продуктов и увеличить инвестиции в разработку. Это покажет, что мы смотрим в будущее, а не просто боремся за текущую долю. — А я больше за реструктуризацию, — проговорил руководитель бытовой техники и цифровых устройств Юн Джихун. — Нужно сразу провести аудит всех непрофильных направлений и сократить расходы. Только тогда мы сможем говорить о серьёзных инвестициях. Юнги слушал, постукивая ручкой по столу. Он уже несколько недель думал об этом моменте. Что должно стать его первым большим заявлением как президента? Нужно было совместить две стратегии: одну публичную, которую он обсуждал с отцом и другими топ-менеджерами, и теневую, которую он прорабатывал с Джином. Совместить их так, чтобы всё шло гармонично. Если какие-то изменения происходят в одной стратегии, нужно было сразу корректировать и другую. Когда все закончили высказываться, Юнги уже собирался дать свой комментарий, как Джин, который до этого молча вёл записи, открыл перед ним папку и подвинул её ближе. Наклонившись к Юнги, он тихо произнёс, заставив остальных затихнуть: — Если начать с ценовой войны или с сокращений, мы сразу получим негатив от Совета директоров и инвесторов, — он указал на текст в документе и продолжил: — Посмотри на третий пункт. Самое сильное первое заявление — это объявить о полной экологической перестройке производства и переходе на углеродно-нейтральные технологии к 2030 году. Это одновременно и имиджевый ход, и долгосрочная стратегия. Рынок сейчас это любит, акционеры поддержат. Юнги поймал взгляд Сокджина, и мысли мгновенно выстроились в идеальную цепочку. Если он заявит про экологическую перестройку, то его первый закон об улучшении содержания рабов в компании прекрасно ляжет на новую философию как дополнение заботы не только о природе, но и о человеческих ресурсах. Он быстро пробежал глазами по документу и поднял взгляд на собравшихся. — Джин прав. Смотрите, если мы начнём с цен или сокращений, нас воспримут либо как агрессивного игрока, либо как компанию в кризисе. А если мы объявим о масштабной экологической программе как о первом решении, это задаст тон всему президентству. Мы покажем, что смотрим на десять лет вперёд. Это пойдёт на пользу нашей репутации. — Он развернул лист документа, чтобы всем было видно, и подвинул его на середину стола. — Предлагаю именно этот вариант как основную стратегию первого заявления. За столом на несколько секунд повисла тишина. Потом Чимин, просмотрев строки на листе, медленно кивнул: — В целом, очень даже неплохое решение. Я поддерживаю. Остальные постепенно тоже согласились, кивая и успокаивая спор. После успешного брифинга Юнги вернулся в свой кабинет и на несколько секунд остановился у панорамного окна, глядя на город внизу. Чем ближе был ноябрь, тем сильнее в груди сдавливало ожидание и тревога. У них был продуман каждый шаг, предусмотрены все возможные ответные действия на любую ситуацию, которая могла произойти. Они знали и ждали, что система начнёт сопротивляться сразу же, как только он примет первые активные действия. Они были готовы, но всё равно было бы огромной глупостью сказать, что у них есть все шансы на победу. Это всегда была и будет игра со смертью. Смотря вниз на крошечных пешеходов и машины, он думал, что уже через четыре месяца этот город, и весь мир, услышит заявление, которое пошатнёт привычное устройство законов. Как отреагируют другие компании? Кто встанет на его сторону быстро, а кто будет биться до последнего? У него уже был список вероятных союзников и вероятных врагов. Но всегда оставалось что-то, что могло пойти не по плану. Тихий стук заставил вздрогнуть. Дверь открылась, впуская Сокджина с папкой новых документов. Юнги искренне ему улыбнулся: — Спасибо, Джин. Идея с экологической стратегией идеально легла на наш план. Без тебя я бы не довёл её до такого уровня. — Не начинай, Юнги, — бросил он, небрежно фыркнув. — Ты был тем, кто придумал этот план. Я просто помог собрать все кусочки воедино. Он перевёл взгляд на папку и уже серьёзнее добавил: — Теперь смотри. Когда ты станешь президентом, сможешь сделать два заявления одновременно. О новой экологической политике компании, а сразу после этого второе: что Soren Electronics вводит принципиально новый стандарт отношения к своим работникам. Прекратить практику списания рабов и перевести их всех на нормированный рабочий день с нормальным общежитием, медицинским обслуживанием и минимальной заработной платой. Это будет выглядеть как единая стратегия устойчивого развития. Юнги улыбнулся медленно и восхищённо. — Ты детализируешь всё так подробно, что даже я иногда удивляюсь. — Я так же, как и ты, мечтаю свергнуть эту систему, — пожал плечами Сокджин. — И у нас с тобой есть очень хороший шанс, Юнги. Если мы будем осторожны.

***

Остаток утра пролетел в привычном, плотном рабочем ритме. Юнги успел провести совещание и лично разобрать несколько спорных контрактов с поставщиками. Обеденный перерыв он уже привычно провёл, написав Намджуну, пока шёл до ресторана. «Как ты, Джуни? Чем занимаешься?» Намджун ответил спустя несколько секунд. Написал, что уже успел пообедать, накормил Мони и попробовал тренажёрный зал. Юнги улыбнулся, когда пришло новое сообщение: «Спасибо. Мне очень понравилось, господин» Он замедлил шаг на улице, глупо улыбаясь в экран телефона. Пальцы быстро набрали текст: «Рад слышать. Не слишком устал после тренировок?» Появился значок, что собеседник печатает. А следом высветилось: «Немного, но в хорошем смысле. Я хотел бы продолжать заниматься. Спасибо, что разрешили мне» Улыбнувшись ещё шире, Юнги быстро написал: «Это замечательно, что тебе понравилось, Джуни. Тогда я обязательно поговорю со специалистом, как правильно скорректировать твоё питание. Не торопись с нагрузками, ладно?» Он ещё раз пролистал сообщения, находя фотографию радостного самоеда, бегающего по двору. Юнги не смог сдержать тёплой улыбки. Ему так нравилось, что Намджун всё больше позволял себе делиться с ним обычными моментами своей жизни. Милыми фотографиями Мони или случайными мыслями, которые приходили ему в голову. От общения с Намджуном настроение всегда улучшалось. И после обеда работа пошла ещё лучше. Юнги провёл стратегический созвон с европейскими партнёрами, утвердил изменения в маркетинговой кампании для американского сегмента и даже успел ещё раз вместе с Джином просмотреть ключевые моменты действий на ноябрь, которые должны были лечь в основу его первого выступления как президента. Ближе к концу рабочего дня в кабинет зашёл Сокджин, и уже по его лицу Юнги сразу понял, что новости будет нехорошими. Джин не стал тянуть, останавливаясь у стола начальника. — Это по поводу списания части рабов и их замены на фабрике в Пхёнтхэке. Юнги мгновенно закрыл глаза, понимая, о чём идёт речь. Эта фабрика занималась производством чипов для их искусственного интеллекта — одного из самых важных проектов года. И на ней давно упала производительность. Они с Джином придумывали все возможные способы, чтобы оттянуть списание. Увеличивали смены другим рабочим, перераспределяли нагрузку на соседние линии, проводили профилактический ремонт оборудования, просто чтобы выиграть время. Они даже подавали запросы на дополнительное обучение рабов. Но однажды лимит был бы исчерпан. Падение производительности уже слишком явно видно в отчётах. Если Юнги не примет решение самостоятельно, эти отчёты пойдут вверх — к отцу. И тот сразу заметит, что что-что не так. Джин положил папку перед Юнги, поднимая на него взгляд. — Мы сделали всё, что могли. Но если сегодня ничего не предпринять, завтра твой отец может узнать и спросить, почему мы покрываем неэффективность. — Сокджин помолчал минуту, прежде чем добавить тише: — На этой фабрике много тех, кто продан в третий раз. Юнги опустил голову, закрывая лицо ладонями. Он знал, что выбрать они не смогут. Все рабы списываются по неэффективности. Самых уставших и сломленных уберут первыми. — Мы тянем уже четыре месяца, — голос Джина нарушил тяжёлую тишину. — Больше ничего нельзя сделать, Юнги-я. Я просмотрел всё. Ничего не осталось. — Он открыл нужную страницу в документах. — Я поставил самую минимальную цифру, чтобы повысить производительность и сохранить как можно больше. Юнги медленно опустил взгляд на бумагу. 148 человек. 148. Это не инструменты. Не что-то, что можно просто выкинуть и заменить на новое. Это живые люди. Такие же, как Намджун. Они могли нарушить закон, могли оказаться бездомными, могли не иметь образования, но они всё ещё были людьми. И лишь это давало им право на жизнь. Кто он такой, чтобы лишать их этого права? За четыре года работы вице-президентом Юнги списал 2157 рабов. Многие из них могли быть третьего класса. Эта цифра не отпускала его ни на день, ни на минуту. Он помнил её постоянно. Каждый раз, когда шёл на работу, когда видел новости об очередном законе о рабстве. Когда просыпался и смотрел на спящего Намджуна, он вспоминал, что списывал эти жизни собственными руками. 2157 человек, таких же, как Намджун. Каждый раз он думал: если бы судьба повернулась иначе, Намджун мог оказаться среди них. И Юнги отправил бы его на смерть. Ради своего плана. Сегодня эта цифра должна была увеличиться ещё на 148 жизней. В такие моменты он задумывался: а стоит ли вообще вся его борьба этого? Сколько раз он подписывал такие документы? Сколько раз выбирал между спасением нескольких десятков сейчас и попыткой спасти миллионы потом? Он отправлял людей на смерть ради одной попытки. Которая могла даже не оправдаться. У него всё было готово. Но они оба с Джином понимали — никаких гарантий нет. Это будет всего лишь попытка выступить против огромной системы, которая пожирает весь мир. Шансы даже не пятьдесят на пятьдесят. И каждый раз Юнги ловил себя на мучительном вопросе: стоят ли все эти жизни, все эти люди, лиц которых он не видел и имён которых не знал, того, чтобы ими жертвовать? Каждый раз Джин стоял рядом, передавал ему ручку и был немым свидетелем происходящего. Юнги знал, что он чувствует то же самое. Задаётся теми же вопросами. Но в отличие от него, Сокджин обладал большим рационализмом. В такие моменты он помогал вспоминать, ради чего они это делают. Помогал стоять на своём. Продолжать верить, что у них есть хотя бы один шанс — и они обязаны использовать его на максимум. Каждый раз они делили эту кровь поровну. Все эти годы несли груз нечеловеческой вины поровну на своих плечах. Эту цифру знали только он и Джин. Больше никто. Юнги никому не говорил и вряд ли когда-нибудь скажет. Вряд ли когда-нибудь решится хоть кому-то признаться, в скольких страданиях и смертях он повинен. Прошло некоторое время в тяжёлой тишине, прежде чем Сокджин тихо произнёс: — Если хочешь, я могу подписать как твой представитель. — Нет, — покачал головой Юнги. — Я подпишу сам. Он не хотел сваливать ответственность на другого. Не хотел закрывать глаза, делая вид, что если подписывал не он, то он и не виноват. Это всё происходило под его руководством. Даже если бы это подписал Джин, это произошло бы по просьбе Юнги. Значит, всё равно его руки в крови. Подняв ручку, он всё-таки поставил свою подпись. Юнги медленно отложил ручку. Звук пластика о столешницу в гробовой тишине кабинета показался слишком громким. Цифра в голове сменилась. 2305. Новое клеймо, которое он сам выжег у себя на обратной стороне век. Джин не забрал папку сразу. Медлил, глядя на то, как дрожат пальцы Юнги, сцепившиеся в замок около подбородка. В этот момент в кабинете они уже не выглядели как вице-президент и его помощник. Сейчас они были двумя сообщниками, стоящими по колено в крови. Ради одного призрачного рассвета. Обойдя стол, Сокджин, не спрашивая разрешения, сел на край перед Юнги, нарушая всю корпоративную этику, и положил ладонь поверх ледяных пальцев друга. — Хватит, Юнги-я, — негромко произнёс он. Голос звучал хрипло, в нём не было привычной деловой отстранённости. — Не считай их сейчас. Посмотри на меня. Подняв взгляд, Юнги увидел в глазах напротив ту же выжженную пустыню, что была у него внутри. — Я только что убил сто сорок восемь человек, — почти беззвучно прошептал он. — Среди них мог быть Намджун. Там могут быть подростки. Женщины. Ни в чём не виновные люди… — Он прикрыл глаза. — Каждый раз я обещаю себе, что это последний раз. И каждый раз я лгу. — Я с тобой, — Сокджин не отвёл взгляда, сжимая руку крепче. — Не важно, что ты подписываешь. Мы вместе принимаем это решение. Мы вместе придумали этот план. И вместе будем его реализовывать. Каждая жертва — на наших руках. Я тоже помню все эти документы и цифры. Но я помню и то, что благодаря тому, что мы это делаем, у нас есть шанс подарить свободу миллионам. — Он делает паузу, прежде чем продолжить тише: — Если бы не ты, эти документы подписал бы кто-нибудь другой. И за раз они списали бы не сто сорок восемь человек, а все пятьсот. У нас осталось четыре месяца. И мы сможем навсегда прекратить эти списания. Больше никто не покинет наши фабрики. Джин сделал глубокий вдох, в его голос добавилась твёрдость: — Но до тех пор, мы должны продолжать скрываться. Если ты пойдёшь на дно с этой виной, я пойду за тобой. Помнишь? Мы договорились в самом начале — вместе до конца. Он поднялся, обошёл друга и положил руки ему на плечи, сжимая их. — Сегодня, когда поедешь домой, посмотри на Намджуна, — проговорил он в волосы Юнги. — Приготовь ему ужин, побудь с ним рядом. И вспомни, что через пару месяцев ты сможешь спасти его самого близкого человека. А ещё через два начнёшь спасать других таких же, как он. Вспомни, глядя на него, ради чего мы боремся. Ради того, чтобы такие, как он, жили свободно. — Касания на плечах стали сильнее. — Кто-то вроде Тэхёна готов спасать по два-три человека за раз, лишь бы спасти. Но Тэхён не сможет воевать со всем миром, у него не хватит мощности. А у тебя есть шанс. И если этого не сделаем мы, то останется ли у мира хоть единственная возможность на спасение? Есть ли где-то ещё такой же второй ты, способный пойти на это, рискуя собой? Он вздохнул, отстраняясь, забрал папку и произнёс: — Я доделаю всё сам. Езжай домой раньше. — Спасибо, хён… — Юнги прикрыл глаза, устало выдыхая. Он так редко называл его «хён». Джин был старше всего на год, и часто они называли друг друга по имени, потому что с тем грузом, который несли вместе, они были равны. Но иногда, когда Сокджин брал на себя больше, чтобы помочь справиться с этой тяжестью, Юнги вспоминал, что он его хён. Просидев ещё немного в тишине кабинета, Юнги понял, что продолжать работу уже нет смысла — вся голова занята только этой подписью. Решив последовать совету друга, он начал собираться домой. Спустившись на подземную парковку, он старался отогнать от себя тяжёлые мысли. Последнее, что он хотел — это передать Намджуну свою боль и тревогу. Домой он обязан вернуться спокойным. Как только двери лифта открылись на парковочном уровне, телефон в кармане завибрировал. Достав его, Юнги увидел сообщение от Хосока. «Привет, Юнги. Я пишу тебе заранее, наша сессия ещё не закончилась, но ты должен знать, к чему готовиться Сегодня я впервые попробовал с Намджуном немного затронуть тему его прошлого. Это была пробная попытка, чтобы понять, насколько он готов к такой работе» Сердце ухнуло вниз. Юнги остановился посреди пустой, безмолвной парковки и перечитал последние строки. Он полностью доверял Хосоку. Тот сам прошёл через рабство, вернул к жизни десятки, сотни человек. Но в этот момент ему так отчаянно захотелось оказаться дома прямо сейчас. Обнять Намджуна, защитить его от всего, что тому пришлось вспоминать, заставить его забыть это, никогда больше не трогать память последних лет. Но… если Намджун не научится жить с этим, он никогда не перестанет бояться. Никогда не станет свободным. Вдохнув глубже, Юнги заставил себя продолжить чтение. «Всё прошло хорошо. Я буду держать его состояние на контроле дистанционно, но хочу попросить, чтобы ты тоже за ним наблюдал. Ничего у него не спрашивай, не меняй своё поведение, оставайся таким же, как и раньше. Очень важно, чтобы вокруг него сейчас сохранилась та безопасная стабильная среда, которая была до этого. Но если ты заметишь, что ему становится значительно хуже, если он отказывается от еды, закрывается, не отвечает тебе, обязательно сразу звони мне. Я проведу внеплановую сессию» Пролистав до конца, он увидел последнее сообщение: «Наша сессия заканчивается через 30 минут, может быть, через 40. Когда будешь дома, напиши, я отключусь, чтобы Намджун не оставался один» Не сдержав эмоций, Юнги начал быстро набирать сообщение, стуча пальцами по экрану. «Хосок, прости, что отвлекаю, но может быть, я могу что-то сделать для Намджуна? Я не хочу просто быть рядом и молчать. Хоть чем-то ведь я могу ему помочь?» Он нажал «Отправить» и стал напряжённо ждать ответа. Прошло около пары минут, за которые он успел дойти до машины и сесть внутрь. Телефон издал сигнал нового уведомления и Юнги сразу схватил его, разблокируя экран. «Юнги, я вижу, как ты сейчас переживаешь. Но Намджун хорошо держался и, по моим прогнозам, будет лишь небольшой откат на пару-тройку дней. Я не имею права делиться тем, что он говорит мне на сессиях. Но единственное, что ему помогает больше всего — это твоя близость. Когда ты рядом, ему заметно спокойнее и безопаснее. Поэтому самое лучшее, что ты можешь сделать для него сейчас — стать к нему ещё немного ближе. Это даст тебе ощущение, что ты помогаешь ему прямо сейчас» Юнги медленно выдохнул. Это уже звучало как план. Он начал мысленно составлять список вещей, которые они могут сделать вместе. Следом прилетело ещё одно сообщение: «Ты делаешь уже очень много, Юнги. Доверие Намджуна к тебе — очень редкий и ценный ресурс. Я закончу сессию, когда ты приедешь домой, и буду на связи, если понадобится. Ты тоже мне можешь написать, если что-то будет нужно» Прочитав сообщение дважды, Юнги почувствовал, как плечи окончательно опустились. Насколько невероятным был Хосок, что чувствовал его состояние даже по тексту и предлагал помощь? Набрав короткую благодарность в ответ, он завёл машину. Самое главное — добраться до дома спокойным. Намджун начинает очень важный и очень сложный для себя период. Если Юнги даст ему правильную опору, то Намджун пройдёт этот этап легче, и его будущее будет хорошим. Выезжая из подземной парковки в летний вечер, Юнги включает тихую музыку, чтобы хоть немного убрать негативные мысли за время дороги. Приехав домой, он быстро пишет короткое сообщение Хосоку, и, заходя в прихожую, сразу прислушивается к тишине. Спустя несколько секунд сверху слышится радостный топот. Мони сбегает по лестнице и тычется носом в пакет, пытаясь найти себе лакомство. Юнги машинально наклоняется и чешет щенка между ушами, но его взгляд уже следит за лестницей в ожидании Намджуна. Тот спускается медленно. И уже с первых секунд Юнги всё понимает. Намджун выглядит почти как обычно, но только почти. Взгляд расфокусированный, движения немного скованные, плечи напряжены. Он старается держаться ровно, но в глазах остаётся лёгкий туман, а между бровями вновь залегла небольшая складка, которой утром после пробежки уже не было. Сердце сжимается. Юнги очень хочет спросить «как ты?», но заставляет себя промолчать. — Джуни, привет, — говорит он мягко. — Как прошёл твой день? Намджун останавливается, спустившись с последней ступеньки. На секунду будто зависает, а потом отвечает чуть тише, чем обычно: — Всё хорошо, господин. Голос ровный, но в нём не хватает привычной лёгкости, к которой Юнги уже так привык. Намджун уводит взгляд в сторону, словно пытается удержаться в настоящем. Явно стараясь вести себя как всегда, но получается немного наигранно. Улыбнувшись, Юнги вытаскивает из пакета небольшую коробку с новым пазлом. — Я подумал… после ужина можем собрать вместе. Можно включить какой-нибудь спокойный фильм и попробовать. Как ты на это смотришь? Намджун кидает взгляд на коробочку, потом вновь поднимает. На секунду в его глазах мелькает что-то знакомое и тёплое. — Мне нравится… Спасибо, господин. Пройдя на кухню, Юнги как обычно приступает к ужину, предлагает варианты блюд, и пока они готовят вместе, он не может заставить себя не следить за Намджуном краем глаза. Замечает, как тот иногда замирает с ножом в руке на пару секунд, как бросает на него робкие взгляды, словно проверяя, заметны ли его изменения. Все движения становятся чуть более напряжёнными. Как будто он старается понравиться. Юнги так хочет помочь. Так хочет подойти, обнять, зарыться пальцами в волосы и сказать: «Тебе не нужно стараться. Для меня ты идеален такой, какой ты есть. Я приму тебя любого». Но сдерживается. Вместо этого задаёт обычные, бессмысленные вопросы: — Добавить больше специй? — Хочешь больше зелени в салат? — А может, сделать сегодня с кунжутным маслом?.. Когда они наконец садятся ужинать, Юнги с болью внутри видит, что Намджун ест заметно медленнее обычного. Будто механически подносит порции ко рту, механически жуёт, а взгляд остаётся задумчивым, потерянным. Внутри поднимается тревога. Очень хочется схватить телефон и написать Хосоку. Но Юнги выдыхает, напоминая себе, что нельзя делать ничего странного. Он напишет ему после ужина и спросит, нормально ли такое поведение. Хосок предупреждал, что у Намджуна может случиться микрооткат на пару-тройку дней. Но легче от этого не становится. Он так хочет забрать себе всю боль Намджуна, все его воспоминания, всё то, что делало его таким травмированным. Он не может остановить списание рабов. Не может уничтожить систему одной подписью. Не может прямо сейчас стать президентом компании. Он не смог спасти Ханну. Если он не сможет помочь хотя бы одному человеку, то, значит, он совсем бесполезен? Юнги хмурится, откладывая приборы. Аппетит пропал напрочь. Вздыхая, он борется со своими мыслями, чтобы подобрать нужные слова, которые не напугают. Намджун, видя его замешательство, поднимает голову и тоже останавливается. Ловя взгляд карих глаз напротив Юнги тихо начинает: — Намджун… нам осталось так мало до твоего официального освобождения. Так мало до того, как мы найдём и спасём Чонгука. Мы почти на финишной прямой. — Он делает паузу, чувствуя, как голос норовит сорваться. — Я так горжусь тем, каким ты стал за эти месяцы. Пока Намджун внимательно слушает, сохраняя молчание, Юнги продолжает, стараясь найти правильные фразы: — Я просто очень хочу, чтобы ты знал: я поддержу тебя во всём. Помогу тебе во всём. Я понимаю, есть темы, которые ты наверняка не захочешь со мной обсуждать, и я не буду требовать этого от тебя ни в коем случае. — Взгляд становится мягче, но в нём поселяется что-то тёмное. — У меня тоже есть темы, которые слишком больно открывать кому-либо. И стыдно. Потому что я не хочу, чтобы ты знал, каким я могу быть. Не хочу, чтобы эта сторона меня хоть как-то тебя коснулась. Намджун сглатывает, продолжая молчать, а Юнги говорит дальше, вспоминая слова Хосока: — Я очень хочу быть для тебя тем человеком, к кому ты сможешь обратиться за помощью и поддержкой, если она будет тебе нужна. Я хочу быть твоей опорой, Намджун. Если ты позволишь, всё то время, пока ты не найдёшь своё место в жизни. Опустив взгляд, он прикрывает глаза. Правильно ли то, что он сейчас говорит? Можно ли это сейчас сказать? Или это будет давлением? Не совершает ли он сейчас ошибку? Но слова всё равно вырываются. Под отчаянным желанием хоть как-то подарить больше безопасности и устойчивости. — Джуни… знаешь, в этом мире слишком много людей, которые хотят быть рабовладельцами. Хотят, чтобы их называли господином, хозяином. Мой отец такой. — Он горько усмехается, глядя в сторону. — Я ненавижу это слово, потому что оно напоминает мне о человеке, которым я никогда не хотел стать. Я чувствую себя частью той системы, которую мечтаю разрушить. Частью тех людей, которые решают — убить кого-то или оставить в живых. Он поднимает осторожный взгляд на Намджуна, боясь увидеть в его глазах страх. Но там только задумчивость. — Я не могу требовать от тебя, чтобы ты называл меня иначе, если тебе так комфортно. Понимаю, это может быть очень непривычно. И если тебе так спокойнее, ты можешь продолжать называть меня господином. Но я просто хотел сказать… — он делает паузу и говорит медленнее, — для меня… было бы великим подарком, если бы ты звал меня хён. Не потому, что ты обязан, а потому, что я хочу быть для тебя тем, на кого ты можешь опереться. А не тем, перед кем тебе нужно склоняться. Намджун растерянно моргает, отстраняясь назад. Юнги видит в его взгляде миллион мыслей. От «как я смею произносить такое слово по отношению к хозяину?» до «почему он такой добрый?». Юнги уже научился читать их по реакциям, по объяснениям Хосока, по взглядам. И сдерживается изо всех сил, чтобы не начать извиняться. Зря он вообще всё это начал. Он всё испортил. Теперь Хосоку придётся заново проходить уже пройденные этапы, чтобы восстановить состояние Намджуна. Стабилизировать его и нагнать то, что они упустили из-за опрометчивости Юнги. Опять он виноват. В том, что не предусмотрел, и опять кто-то страдает по его вине. Но внезапно Намджун тихо, чуть неуверенно выдыхает: — Я постараюсь научиться к вам так обращаться, господин. Эта фраза заставляет Юнги замереть. Он неверяще вскидывает голову, пока в груди расплывается яркая и болезненная надежда. И на миг, на один короткий миг, он понимает, что может чувствовать Хосок, когда его пациенты делают первый осознанный шаг. Что может чувствовать Тэхён, когда получает уведомление об успешной операции. И что он почувствует он сам, когда станет президентом компании и утвердит новые порядки. Он вспоминает слова Джина: «Смотря на Намджуна, вспомни, ради чего мы боремся» Ради того, чтобы такие, как Намджун, получили обратно своё право жить свободной жизнью. Ради того, чтобы никто больше никогда не называл другого человека «господин». Чтобы не существовало понятия «хозяин» и «его раб».