Некоторые джентльмены предпочитают мужчин

I got a fever

An inclination

That's what I got

You turn the heat on me

Some like it hot

(Marilyn Monroe — Some Like It Hot)

События, о которых я хочу вам поведать, произошли в Чикаго. На дворе зима 1929 года — ревущие двадцатые завершаются крахом фондовой биржи, в Америке вовсю бушует сухой закон, и, конечно же, криминальные элементы, что увидели в этом не проблему, а возможность. Гангстеры, бутлегеры и полицейские без устали гоняются друг за другом, словно кошки-мышки. Вокруг царит кризис, безработица, бум преступности и, разумеется, джаз. Много джаза! В таком котле и варились наши парни, оставшиеся совсем одни на чужбине. Да, возможно, Штаты были не лучшим местом для двух русских эмигрантов, у которых из профессиональных навыков только умение играть на саксофоне и контрабасе, но… в ноябре большевистское правительство не так давно образованного Советского союза приняло «Закон о невозвращенцах», и путь на родину парням был заказан. Российская империя давно пала, и два когда-то высокородных отпрыска дворянства теперь искали любую подработку, чтобы не помереть с голоду. — Ох, Дим, всё-таки отличный сегодня день, — кудрявый парень ловко управлялся с контрабасом, умудряясь при этом тихо переговариваться с сидящим перед ним другом. В зале шумно, ни одного свободного места. Их бэнд живо исполняет задорные джазовые мотивы, пока ловкие официанты проворно снуют между столиками, подавая горячительное пойло в кофейных чашках. Под вывеской ритуального зала для отпеваний, за потайной дверцей, вот уже больше года скрывалась ежевечерняя шумная вечеринка для тех, кто назовёт пароль: «У меня умерла бабушка». Стоило посетителям это произнести, как их тут же приглашали пройти в «часовню». Скрытое от полиции помещение вмещало около полусотни гостей, где они, наслаждаясь музыкой и танцевальным шоу, могли угоститься отменными сортами шотландского, канадского и ямайского «кофе» от сорока градусов и выше. Лёд и содовая по желанию «любимых внучат» прилагается. Ребята уже неделю подрабатывают в этом местечке, и всё шло замечательно, сегодня обещали выдать гонорар, поэтому и настроение у них приподнятое. Но как же Антон (или Тони, как стали его звать на американский манер) ошибался! На сегодняшних «похоронах» полиция решила устроить крупную облаву, чтобы не только прикрыть подпольное питейное заведение, но и поймать с поличным владельца этого балагана — гангстера Маттео Коломбо по кличке «Белые Гетры». Знали бы парни, что получки им сегодня не видать, не радовались бы так. А ведь они по уши в долгах! Дима принимается нудно перечислять, кому они задолжали: за квартиру — хозяйке, за продукты — бакалейщику, за рубашки — прачкам, и ещё вернуть то, что они занимали у девчонок из кордебалета. Четыре месяца без работы это вам не шутки. И пока Дима перечисляет всё, на что пойдёт их зарплата, погрустневшему Антону на глаза попадается один из гостей. Мужчина в годах сидит прямо возле сцены и, собираясь закурить сигару, поправляет табак… полицейским значком. Шастун останавливает тираду друга и машет ему головой, заставляя взглянуть в нужном направлении. Быстро становится ясно: пора валить с этих «похорон» — скоро начнутся «поминки». Не теряя времени парни встают, спешно укладывают инструменты в чехлы и незаметно скрываются за кулисами в направлении чёрного выхода. Если чему-то жизнь их и научила, так это умению вовремя свалить, когда запахнет жареным. Как только они делают первые шаги к лестнице, главную дверь начинают пробивать пожарным топором, раздаётся звук полицейского свистка и остальной оркестр замолкает. Пока посетители мечутся в панике, а девушки-танцовщицы визжат и не знают, куда бежать, двое товарищей уже на улице, уносят ноги подальше от этого злачного места. Они хоть и русские, но знают, когда стоит уйти по-английски. — Теперь хоть не придётся ломать голову, с кем из кредиторов рассчитываться в первую очередь, — сарказм так и брызжет из Тони, но он всё равно не может не поглядывать на старшего товарища в надежде, что он придумает, как выпутываться из долгов. — Дим, мы пропали, да? — Хватит истерить, я думаю. Но контрабасист не в силах остановиться. Хозяйка выгонит их из квартиры, бакалейщик перестанет давать еду в долг, а собственных рубашек им больше не видать: ни чистых, ни грязных. И каким бы умным Дима ни был, ничего, кроме как отправиться снова обивать пороги музыкальных агентов в поисках работы, он не придумывает.

***

На все вопросы о работе для них ребята получают лишь: «Нет», «К сожалению» и «Ничего». У Шастуна уже желудок к позвоночнику прилип, он не ел больше суток, толком не спал и жутко замёрз в тонком пальто, а судьба всё никак над ними не сжалится. Позов, видя состояние друга, прибегает к последней надежде. Он делает выдох и заглядывает в контору Полякова, где в приёмной сидит Нелли. Как только парни попадаются девушке на глаза, она тут же принимает недовольный вид, собираясь разразиться гневной тирадой, но Дима её вовремя прерывает. — Нелли, моя птичка! Если ты злишься насчёт субботы, я тебе сейчас всё объясню! — Димка — тот ещё ловелас, часто он флиртует с секретаршами, чтобы те вовремя подкидывали им заказы, но сейчас его похождения могут встать им боком. — Он объяснит, ха! — барышня не довольна, но за дверь их не выпроваживает, а начинает жаловаться. — Я оставила четыре доллара в парикмахерской, купила новый халатик, испекла его любимый яблочный пирог, а он не пришёл! Надо отвечать. Придётся импровизировать. — Не пришёл, а почему? Так из-за него! — саксофонист кивает на своего друга, чем заставляет его заметно удивиться. — Из-за меня? — Да! Ты уже забыл, как у тебя выпала пломба и всю щёку раздуло? — Поз подмигивает парню, чтобы тот ему подыграл. — Всю щёку? — ему нужно мгновение, чтобы словиться. — Ах да! — он прикладывает ладонь к якобы ноющей стороне. — Я повёз его в больницу и дал ему своей крови на переливание, — Шастун кивком всё подтверждает, а обаяние Дмитрия заставляет секретаршу заметно успокоиться, но она ещё обижена. — Как только мы получим работу, я поведу тебя в самый роскошный ресторан, — мужчина ласково воркует даме на ушко, только бы она перестала на него злиться и помогла им. — Кстати о работе, — Антон уже не выдерживает этих лобызаний, — ты не знаешь, у Полякова ничего для нас нет? — Удивительное совпадение, — девушка наконец перестаёт строить кислую мину, — ему как раз нужны контрабас и саксофон, — и ехидно улыбается. — Здесь или в отъезд? — Пять недель во Флориде, — парни хором охают. Вот это удача! — Отель и проезд в оба конца оплачиваются. Но чудесное настроение парней снова держится недолго. Минут пять, пока Красотка Сью сидит с администратором труппы в кабинете у Полякова, а тот обзванивает музыкантов. Все отказываются, и парни уже чувствуют, что работа у них в кармане, как их резко осекают. Запросы у работодателя жёсткие: не старше двадцати пяти, светловолосые и наконец — женского пола. И если с двумя первыми пунктами парни ещё могут как-то поколдовать и вписаться, то куда засунуть свои мужицкие морды, они не знают. — Если я Вас правильно понял — это женский ансамбль? — напоследок уточняет Шастун. — Да, ты правильно понял, Тони. Я голову сверну этой старой курице, — отвечает за агента Поз и под локоть пытается увести расстроенного друга. — Это ты всегда успеешь, но слушай, Поз, может, нам это под силу? — Антон не унимается, пытаясь зацепиться хоть за эту работу. — Когда мы работали в цыганском баре, помнишь? Мы же воткнули себе серьги в уши. А когда нас запрягли в гавайский ансамбль, нацепили те дурацкие юбки! Поляков ненадолго отвлекается от телефона и с недоумением глядит на виляющего бёдрами Антона. — Это он что, спьяну или сдуру? — С голоду, — отвечает Дима. — В желудке пусто, а в голове помутилось. Где тонко, там и рвётся. — Поз, ну ведь пять недель во Флориде! Одолжим какие-нибудь тряпки у этой Нелли… — Ага, а заодно и кудри, — Дима от идеи явно не в восторге. — Да-а! Наконец-то до тебя дошло! Возьмём напрокат пару париков, где подложим, где утянем — и пожалуйста! Но Позов прекрасно осознаёт, что это полный бред и Шастун явно говорит несерьёзно. — Ладно, парни, если вам нужна работа, то в Иллинойском университете сегодня танцульки, — всё же подкидывает им заработок Поляков. — Мы согласны! — Чудно, тогда в шесть часов вам нужно быть в Урбана-Шампейн. Поляков машет им на прощание и не обращает на них больше никакого внимания: ему некогда, ему кровь из носу нужны две девушки к восьмичасовому отправлению поезда. Парни выходят в приёмную, одарив Нелли гневным взглядом. Отомстила так отомстила. Подарила ложную надежду двум нуждающимся, зная, что её тут же разобьют вдребезги. — Дим, это в ста милях отсюда, на дворе валит снег, а у нас в кармане ни пенни, как мы дотуда доберёмся? — Тихо, я думаю, — взгляд парня возвращается к секретарше, и шестерёнки в голове подкидывают идею. — Нелли-птичка, что ты делаешь вечером? Девушка вся подбирается и, приподняв брови, снова смотрит на красавчика. — Вечером? А что? — Нет, ты мне ответь, — вкрадчивым голосом твердит он ей. — Ничего я не делаю… — А точнее? — мужчина понижает голос, и слова патокой льются ей в уши. — Точнее… буду сидеть дома, есть зачерствевший пирог… — И весь вечер будешь дома? — Да-а, — секретарша вся разомлела от такого близкого внимания и уже в предвкушении, что сегодня у неё будет долгожданный гость. Но её снова постигает разочарование. — Значит, тебе машина не нужна, — радостно заключает Позов. — Машина? — Ага. — Ах ты! — разозлённая дама собирается вцепиться музыканту в его коротенькую шевелюру, но её вовремя останавливают, успокаивая поцелуями в щёчку и за ушком. Поз тихо бормочет слова признательности, и её руки ослабевают. — Всё-таки придумал, — Тони вовремя отворачивается.

***

Таща в руках тяжёлые инструменты, парни сквозь пургу и ветер пробираются к общественному гаражу за машиной Нелли. Её ещё нужно будет и заправить не забыть. — Подумать только, — причитает Шастун, — во Флориде сейчас люди загорают, купаются в море, сияет солнце, куча загорелых подтянутых парней в плавках ходят по пляжу… — Парней в плавках? — Ну, в смысле девушек в купальниках… А мы здесь! — Ох, не морочь мне голову, — переступая через ограду, Дима уже входит внутрь, и Антону ничего не остаётся, как последовать за ним. Внутри не сильно теплее, но хотя бы от ветра можно скрыться. В углу, за слабо освещённым столом, мужчины в костюмах играют в покер, и, едва завидев парочку музыкантов, вскакивают с мест. Кто-то из них даже обнажает оружие. Тут парням бы насторожиться, задуматься: стоит ли здесь оставаться? Может, ну её, эту машину? Но нет. К мафии в Чикаго уже привыкли, а заработать деньги им по-прежнему нужно. Поэтому друзья лишь объясняют, что пришли за автомобилем, и просят работника залить им полный бак (за счёт хозяйки машины, разумеется). Пока рабочий готовит авто, их снова застигает невезение. В гараж с визгом колёс залетает автомобиль, до отказа набитый новой порцией вооружённых гангстеров. В руках у каждого Томми-ган, и направлены они прямо на покерный стол. Дима с Антоном едва успевают спрятаться за автомобиль и наблюдают за всем происходящим из-за него. По невероятному совпадению прибывшие оказываются бандой небезызвестного им Коломбо, в чьём заведении парни и работали. Рядом снова намечается заварушка, но на этот раз полностью незамеченными уйти ребятам не удаётся. На их глазах расстреливают игроков в покер. Кажется, один из них и был стукачом, сдавшим полиции местоположение подпольного бара под прикрытием похорон бабушки. И наши парни точно бы держали язык за зубами, сумей они выскользнуть вовремя из-за машины, но их заметили, а свидетелей никто не любит. Последняя надежда на спасение появляется неожиданно. Один из расстрелянных остаётся в живых и из последних сил тянется к телефону, чтобы позвать подмогу, чем и отвлекает бандитов. И только нежелательное внимание смещается на несчастного, два русских парня, не теряя времени, несутся на выход, позабыв об автомобиле. Пулемётная очередь раздаётся им вслед, а вдалеке уже слышатся звуки полицейской сирены, благодаря которой они на время спасены от погони. Укрывшись в маленьком магазинчике и прижимая к груди раненный в перестрелке контрабас, Тони снова с мольбой смотрит на Диму. Теперь их лица известны криминальным элементам города, и в покое их точно не оставят. Их из-под земли достанут. В Чикаго они не смогут укрыться ни в одном доме. Позов срочно должен что-то придумать, не зря он у них головастый. Всякий, кто знаком с Димой, знает, что сдаваться не его принцип. И только неисчерпаемый оптимизм и вера в друга удерживает Тони от полного погружения в истерику. — Ну ты же что-то придумаешь? — Шастун смотрит с такой надеждой, что выбора у Поза нет. — Дай-ка мне монетку, — просит он и, получив пенни, с уверенностью направляется к телефонному аппарату. — Ты звонишь в полицию? — В полицию? Не-ет! Я ещё не выжил из ума, чтобы идти против Коломбо, — он называет телефонистке номер и ждёт вызова абонента. — Дим, нам надо срочно скрыться, — нервно тараторит парень рядом. — Может, отрастить бороду и усы? — Надо не отращивать, а брить! — Что? Ты в своём уме? — В своём. — Ты понимаешь, что за нами гонятся с пулемётами и нам грозит смерть, а ты красоту наводить собрался? — Ноги брить, болван! — А зачем ноги? — Тшш, — Диму наконец-то соединяют, и он просит друга заткнуться. — Алло, мистер Поляков? — выдаёт Поз женским голосом. — Я слыхала, Вы ищете двух девушек в отъезд. Угум. Угум. Угум.

***

Две крепкие белокурые девицы в узких юбках, нестройно семеня по перрону, приближаются к нужному вагону ровно за две минуты до отправления. В руках у каждой по чехлу с инструментом и чемодану с одеждой, но с такой тяжёлой ношей они справляются довольно спокойно. — Дим, как они ходят на этих каблуках? — Давай быстрей, не то опоздаем. — И внизу поддувает — они, наверно, из гриппа не вылезают, — не успокаивается кудрявый. Хотя на Диме сейчас тоже симпатичный парик с уложенными волнами. — И на меня словно все глаза пялят. — Да ладно, твои ножки вряд ли кого-либо соблазнят. — А что? У меня вполне себе стройные длинные ножки… У нужного вагона они замечают толпу молодых девиц, выстроившихся в ряд и по очереди залезающих в вагон. Парням становится не по себе. — Нет, Дима, ничего не выйдет, надо поворачивать назад. Но назад пути у них нет. Как бы ни было неловко и страшно, путь у них только вперёд, во Флориду. Дима вновь напоминает Антону, что на хвосте у них банда Коломбо. Отступать некуда — позади Москва. — Запомни, меня зовут не Дима, а Дина! И сворачивать поздно, — шепчет Поз. В это время мимо них проходит чертовски привлекательная девушка. Быстро перебирая стройными ножками в чулках, она легко лавирует среди пассажиров на платформе, и даже Антон на это заглядывается. — Вот это походочка, — от вида девушки невозможно оторвать взгляд. — Никогда, Дим, нам с ними не сравниться. — Да ладно, чего ты боишься? Тебя же не заставят родить ребёнка. Пошли! Они подходят, когда все девушки уже загрузились в вагон. У входа парней встречают администратор мистер Бинсток и руководительница ансамбля Красотка Сью. — Мы новенькие. — Нас Поляков прислал. — Замечательно, — приветствует их Сью и представляется. — Меня зовут Дина, — отвечает Дима. — А меня Анита! — пискляво представляется Тони. — Саксофон и контрабас, — отмечает у себя в списке мистер Бинсток. — Рад познакомиться, девочки, и спасибо вам! Вы нас из петли вытащили, можно сказать. — Ой, ну что вы, что вы, — отзываются «девушки». — А в каких ансамблях вы работали? — Красотка Сью с подозрением продолжает их осматривать, как будто чует подвох. — Ой, ну в разных. Джаз, то, сё, — невпопад отвечает Анита. — Мы проучились три года в Британской консерватории, — приходит на помощь Дина. «Девушки» переглядываются. На их счастье, машинист сигнализирует о том, что поезд скоро отходит, и отвлекает от дальнейших расспросов. Дамы и администратор спешно загружаются в вагон и торопятся занять свои места.

***

Первое, что бросается парням в глаза — это девушки. Дюжина прелестных особ уже заняли все места в начале вагона, и парням с трудом приходится протискиваться между ними к свободным сидениям. Все дамы в приподнятом настроении: они весело переговариваются, шутят и смеются, пока избавляются от верхней одежды и заталкивают свой багаж на полки. Добравшись до своих мест, Тони с ужасом осматривается. — Дима. Э-э-э… Дина, — быстро исправляется он — надо уже привыкать, — думаешь, у нас получится? — Уже получилось, мы в поезде, нас ведь не снимут посреди путей, — успокаивает друга. — Главное не привлекать слишком много внимания. Не туда, это стоп-кран! — шипит Поз, хватая друга за плечи, и заставляет вытянуть пальто из верёвки, ошибочно принятой Антоном за вешалку, — Ты остановишь поезд! — Ай! — что-то под одеждой неудобно смещается, — Спасибо! Знаешь, что ты натворил? — Что я натворил? — Ты сорвал мне, к чёрту, одну грудь, — тем же грозным шёпотом отвечает Шастун. — Иди в туалет и поправь. — Ты сорвал — ты и поправляй. Идём. Они выходят в тамбур, и Тони чуть было не залетает в мужской туалет, но Дима вовремя меняет траекторию их движения. — В дамский туалет, милая. — Теперь ты сорвал и вторую, — они только отъехали от вокзала, а Тони уже устал от всего этого. — Проклятье. Отодвинув нужную шторку, они застают интересную картину: миниатюрная девушка с привлекательными формами и летящей походкой, которой они успели полюбоваться на станции, вытягивает из подвязки чулок фляжку и делает глоток. Но только заметив, что не одна, красотка подскакивает, стремясь спрятать бутылку. — Ради Бога, извините, — женским голосом выдаёт Тони. — Ничего, ничего, я думала, это Красотка Сью. Вы не проболтаетесь? — О чём? — Меня выставят вон, если узнают, что я опять пила, — и девушка вновь прикладывается к фляжке. — А, вы те самые новенькие, да? — Угадали! Я Анита, а это Ди-и…на, — пока Дима пялится, Тони берёт удар на себя. — О, входите-входите, — девушка зашторивает за ними. — А меня зовут Душечка. — О-о-о, Душечка? — Дима всё ещё как воды в рот набрал. Реплики выдаёт только Шастун, хотя обычно его друг более словоохотлив с девушками. — Да это псевдоним. А по-настоящему я Кэтти Добрачёва. — Русская?! — обрадовался Антон. — Почти. Мои дедушка с бабушкой были из России, но сама я родилась здесь и уже больше американка. По счастливому стечению обстоятельств, прекрасная незнакомка оказывается солисткой их нового ансамбля, а ещё она играет на укулеле. — Как здорово, у нас тоже русские корни. Кстати, ты можешь звать меня просто Энни! Рады попасть в ваш ансамбль. — И мы рады. Хлебните глоточек, — Душечка делает ещё глоток и протягивает им свою фляжку. — Ой, нет, я пью только виски, — говорит Тони, ощущая винный запах. Дима тоже отказывается, и Душечка выпивает всё сама. — Не думайте, что я пьянчуга, захочу — могу бросить в любую минуту. Но я не хочу, меня это подбадривает, — уверяет блондинка. — Конечно, конечно, — поддерживают её парни. — Остальные, они тоже все пьют, да ещё как! Только не попадаются. А вот я невезучая, всегда влипаю. Душечка снова прячет фляжку под юбку и поправляет платье на себе. — У меня шов прямой? — Как стрелка, ахахах, — смеётся Тони, пока Дима не может отвести глаз от стройных женских ножек.

***

— … для тебя просто Энни, — недовольно бурчит Дима, пока они возвращаются в свой вагон. — Чего ты так взъелся? — не понимает Тони. — Ты заигрывал с ней! — Ничего я не заигрывал. Это было элементарное дружелюбие. — Значит так, хватит с ней любезничать, и вообще, запомни, Тони, ты — женщина! И не забывай, пока мы здесь работаем. — Я и не забываю, ты сам не забывай, — огрызается в ответ Шастун, а затем внезапно оступается — чёртовы каблуки — и, резко выпрямившись, темечком натыкается на дверной косяк. — Чёртовы проходы для гномов!

***

Репетиция в вагоне идёт полным ходом, парни пытаются попасть в ритм, но пока не очень выходит. Окружённые со всех сторон девушками, они не могут толком сконцентрироваться и вертят головами, а Дима с интересом наблюдает за Кэтти. — Эй, консерваторки, вы где раньше работали? В танцклассах? — останавливает их Красотка Сью. — Нет, на похоронах, — Тони, кажется, не улавливает сарказма. — Тогда будьте добры, воскресните из мёртвых. И в темпе, девочки, в темпе! Дима с Антоном переглядываются и начинают, наконец-то, играть живее, а Душечка поёт, демонстрируя свой чудесный голос. Runnin' wild, lost control В бегах, потеряла контроль, Runnin' wild, mighty bold В бегах, такая смелая, Feelin' gay, reckless too Весёлая, безрассудная, Care free mind all the time, never blue Беззаботная всегда, никогда не грущу. Always goin' don't know where Всегда куда-то иду, не знаю куда, Always showin', I don't care Всегда на виду, мне всё равно. Don't love nobody, it's not worth while Никого не люблю, это того не стоит, All alone, runnin' wild. Совсем одна, в бегах. Девушка пританцовывает и тянет одну ножку к себе, как у неё вылетает фляжка. В этот момент Красотка Сью оборачивается на звук и видит на полу контрабандный товар. Она зовёт на помощь администратора. — Мистер Бинсток! Я, кажется, предупреждала, что не потерплю больше пьянства. Мужчина поднимает запрещёнку и осматривает девушек через толстые линзы своих очков. — Ну, девочки, признавайтесь, чья эта штука? Никто, естественно, не сознаётся, и мистер Бинсток ожидаемо обращается к солистке. — Душечка, ты опять за своё? Пока девушка растерянно подбирает слова оправдания, Тони тянет руку к фляжке. — Мистер Бинсток, а дайте, пожалуйста, мою фляжку, — тот сначала отдаёт ему не глядя, продолжая отчитывать Кэтти, но потом осознаёт, что только что произошло. — Это ваше?! — Конечно, это очень удобно, — Антон прячет алкоголь в свой набитый наполнителем бюстгальтер и поправляет одежду. — Не понимаю, как она у меня выскочила, ахаха. Кэтти расслабленно выдыхает и улыбается, а Бинсток всё же конфискует фляжку и делает Аните выговор, потому что правила для всех, даже для новеньких. — Девочки, вы ведь говорили, что учились в консерватории? — Красотка Сью удивлена таким поворотом. — Ну да, мы… почти год, — подтверждает Анита. — Вы же говорили три! — Нас выпустили досрочно за примерное поведение, — подхватывает Дина. К счастью, на первый раз они ограничиваются устным предупреждением.

***

Удобно примостившись на верхней полке, Антон с любопытством рассматривает готовящихся ко сну музыканток. Девушки без стеснения разгуливают в нижнем белье, шёлковых комбинациях и лёгких халатиках. Сам Шастун лежит в целомудренной наглухо застёгнутой до горла длинной ночнушке, ему-то светить нечем. Дима готовится ложиться на нижней койке в таком же облачении. Он старательно что-то раскладывает и поправляет, усиленно отводя глаза от полуголых спутниц, чтобы не начать на них откровенно пялится. — Душечка, спокойной ночи! — кричит Антон прелестной солистке прямо через всё купе, пока та взбирается на свою верхнюю полку. — Спокойной ночи, Киска! — та уже стянула с себя платье, и её бельё едва прикрывает полную грудь, привлекая к себе особое внимание. Тут Дима всё-таки не может удержаться от соблазна на неё взглянуть, но на ночь ничего пожелать не успевает: девушка скрывается за ширмой. — Она назвала меня Киской, — удивлённо вздыхает Тони. — Ха-ха, Киска. Что ты делаешь? Недовольный Поз уже оттаскивает лестницу для спуска вниз. — Я не хочу, чтобы Киска шлялась по крышам и губила свою репутацию. — А вдруг я захочу выйти? А вдруг мне приспичит? — Перебьёшься. — А если я не смогу? Если откажут тормоза? — Пустишь в ход стоп-кран. И вообще, перестань пялиться и любезничать. Ты — девушка. — Спокойной ночи, девушки, — громко извещает Мистер Бинсток и гасит в вагоне свет. — Спокойной ночи, Анита! — Спокойной ночи, Дина! Две «девушки» желают друг другу спокойных снов чуть более грубым голосом, чем должны были, и укладываются на свои койки. «Я — девушка, я — девушка, я — девушка», — из раза в раз повторяет себе Тони, лёжа в кровати. Он усиленно вдалбливает себе в голову эту мысль, стараясь с ней смириться. Что ж, он и так постоянно притворяется не тем, кем является, а сейчас просто ещё одна роль, новый маскарад, причём совсем не надолго. Он выдержит, всё будет в порядке.

***

— Знаешь, Дина, мне в июне уже двадцать пять стукнет. Через два часа после отбоя Диму будят ночные позывы, и он отправляется в уборную, где сталкивается, надо же, с Душечкой. Лечь спать в бюстгальтере, парике, да ещё и с макияжем, который всё же успел подразмазаться, было мудрым решением, хоть и очень неудобным. Зато сейчас Кэтти не завизжала оттого, что в их вагоне откуда ни возьмись возник мужчина в сорочке, а задумчиво поведала ему одну из своих полуночных мыслей. — Неужели? — Да. Четверть века — не шуточки, призадумаешься. — О чём же? — О будущем. Пора искать мужа. И у меня большие надежды на Флориду, — Кэтти мечтательно улыбается. — Это почему? — Дима присаживается рядом с ней на скамью и любуется её спокойным лицом без макияжа и укладки. Закутанная в халат и в пушистых тапочках, она выглядит до милого по-домашнему. — Миллионеры! Там их полно. Зимой они все слетаются на юг, как птицы. — Хочешь подцепить какого-нибудь Ротшильда? — О, необязательно Ротшильда. Но обязательно яхта, собственный салон-вагон и вилла у моря, — ну конечно, такая девушка достойна лучшего. — Вот бы и мне такого же, — подхватывает мечту девушки Дима, заглядывая в её карие глаза. — Может, и ты такого встретишь, Дина. — Дай Бог, чтобы денег у него было побольше, а родни поменьше, — он пытается шутить, прикрывая свою грусть юмором. — О да, — со смехом подхватывает Кэтти, — и ещё я хочу, чтобы мой носил очки. — Очки? — на ум сразу же приходят собственные окуляры, надёжно запрятанные в футляре. С париком носить их не очень удобно, и он сегодня весь день мучался без них. — Мужчина в очках гораздо беспомощнее, мягче и уступчивей. Ты разве этого не знала? — М-м, да, пожалуй, ты права, — можно ли назвать его уступчивым? Вряд ли, но такой девушке, как Душечка, он бы уступил. — Очки у них потому, что они много читают. Знаешь эти узкие длинные столбцы в биржевых газетах. — Да, наверное. Из их вагона слышится шум: — Ой, за шиворот, ой, что вы делаете, не надо! Перестаньте! — Боится щекотки — ревнивая! Ахахах! — Спасите, я не выдержу! Дина-а-а, на помощь! Кажется, пока их не было, в вагоне начала твориться настоящая вакханалия. Пора спасать Тони.

***

После ночи в дороге они наконец прибывают в южный штат. Автобус с вокзала привозит их прямиком к отелю, и на улице до них сразу долетает свежий солёный бриз с океана. Повсюду в окружении пальмы, солнце и белые домики, и, если бы не чёртов корсет, Тони с удовольствием бы сейчас вздохнул полной грудью. — Душечка, давай я понесу? — Тони по привычке ощущает необходимость помочь девушке с её аккуратным укулеле. — Спасибо, Энни! — О, спасибо, Энни, — Дима тоже пользуется его услужливостью и взгромождает поверх вещей свой саксофон. — У неё золотое сердце! — говорит он Кэтти, подхватывая её под локоть и уводя в сторону главного входа в отель. Справа от этого самого входа раскинулась длинная терраса с широким навесом. Он надёжно прикрывает от жгучего солнца состоятельных посетителей отеля Ритц. Пожилые миллионеры удобно устроились в откидных шезлонгах, вычитывая в свежих газетах биржевые сводки. Все как один в белоснежных шляпах и солнцезащитных очках, словно защита от ультрафиолета стоит у них вторым пунктом в списке дел на сегодня, после проверки состояния своего банковского счёта. Некоторые богатеи, кто ещё окончательно не потонул в скучных списках и чей возраст не успел перевалить за восемьдесят, выглядывают поверх типографических изданий, разглядывая новоприбывший ансамбль молодых девиц. А когда те вереницей проходят мимо, джентльмены уважительно приподнимают шляпы, приветствуя их и провожая сальными взглядами в спину. — Вот они, миллионеры! Смотри, пожалуйста, как собак нерезаных, — кивает на мужчин Дина. — И всем, наверно, лет по семьдесят пять, — удивляется Душечка. — Семьдесят пять — три четверти века. Тут призадумаешься, — сразу же припоминают её фразу. — Надеюсь, они привезли с собой внуков. — Да, неплохо бы, — смеётся подруга в ответ. Тони пыхтит позади всех: хорошо хоть чемоданы с одеждой им занесут, но тащить три футляра с инструментами разной тяжести — то ещё удовольствие. Он с трудом удерживает равновесие, но стоит только ножке в туфельке сорок пятого размера ступить на последнюю ступеньку лестницы, как каблук предательски не выдерживает и ломается. — Да чёртова обувь, — злобно бормочет парень. В минуты неудач русская брань всегда слетает с губ легче и быстрее, да и стыдиться её незачем, всё равно никто её здесь не понимает, а Диму можно не стесняться. Но сейчас возмущение Тони заставило одного из джентльменов отбросить газету, встрепенуться со своего места и кинуться ему на помощь. — Позвольте Вам помочь, мисс, — заговаривает мужчина в возрасте, поднимая сломанную туфлю. И, к удивлению Шастуна, заговаривает на чисто русском языке. Заметив его удивление, немолодой брюнет подмигивает ему и растягивается в улыбке. — Русская речь вдали от Родины ощущается как глоток свежего воздуха, согласитесь? — мужчина встаёт на одно колено у его ног с протянутой обувью. — Вы позволите? — Вы весьма любезны, — отмирает Антон и вовремя включает свой женский голос. — Разрешите представиться, граф Арсений Сергеевич Попов. Брюнет, даже надевая ему обувь, умудряется держаться прямо, как аристократ. В его голубых глазах и светлой коже (как только сумел увернуться от загара на таком пекле?) угадывается славянская внешность, причём высокого происхождения. — А я — принцесса Золушка, — Шастун еле удерживает равновесие, стоя с футлярами на одной ноге. Наконец закончив, граф становится на ступеньку выше и стремится по росту перегнать почти двухметрового Энтони. Он играет улыбкой и своей подтянутой широкоплечей фигурой стремится привлечь внимание столь рослой барышни. «Ему же явно под сорок, — думает Антон, — а всё туда же». Да, на фоне этих «развалин» на террасе Арсений Сергеевич просто юнец, но Шастун при своих тридцати годах сумел как-то сойти за двадцатипятилетнюю контрабасистку, чтобы влезть в строгий отбор ансамбля, поэтому он несколько предвзят. Хотя Красотка Сью, кажется, была в таком отчаянии, что и Дима, старше его на два года, отбор прошёл. — Больше всего в женщинах я ценю чувство юмора, — подмечает его ответ Попов. — Какое совпадение, я тоже. Будьте здоровы, — «девушка» отворачивается от нового кавалера и стремится всё-таки войти в отель. — Прошу Вас, позвольте взять хоть один инструмент! — О, пожалуйста! — избавиться от своей ноши звучит сейчас слишком привлекательно, и Антон с радостью вручает все три футляра благородному помощнику. — Вы настоящий кавалер! Тот, на удивление, всё принимает и безропотно следует за Антоном, как за дамой своего сердца. — Вы знаете, меня всегда безумно волновала эстрада. — В самом деле? Пара останавливается у закрытых дверей лифта, и граф по-прежнему продолжает держать чужой багаж. — Да, признаться, это недёшево мне обошлось. — О, Вы вкладываете деньги в эстраду? — В эстрадниц. Я был женат три или четыре раза. — Вы не уверены? — Счёт ведёт мой друг, Сергей Борисович. Но он что-то недоволен мной в последнее время, я засиделся в женихах. Антон на это только удивлённо хмыкает. — Поэтому в этом году он выгнал меня на отдых во Флориду. Я здесь на своей яхте, так сказать, ловлю рыбку, — граф наклоняется слишком близко и уже чуть ли не шепчет на ухо. — Верну Вас на землю, Арсений Сергеевич, я не та рыбка, — Тони чуть отталкивает его рукой на безопасное расстояние. Ох, жаль этот рыбак не по его душу. — А если я пообещаю не шалить, согласитесь поужинать со мной? — не сдаётся мужчина. — Извините, но вечером я буду играть. Да, Антон абсолютно точно занят вечером и совершенно не подходит ни для каких ужинов. — А, конечно. А на каком инструменте Вы играете? — На контрабасе. — Потрясающе! А какую технику Вы предпочитаете: пощипывания или поглаживания? Никогда ещё привлекательный мужчина так откровенно не подкатывал к Тони. Это ощущается странно. — По большей части я хлещу наотмашь, — язвительно отвечает Шастун. — А Вы, должно быть, лихая… женщина. — Ещё бы, — улыбается парень. — Моя последняя жена была акробаткой. У неё был номер: она умела курить, зажав сигарету между пальцами ног. Но у нас всё же не сложилось. — Почему? — Она слишком пристрастилась. Не люблю девушек, которые курят. Антон тяжело вздыхает: в целях экономии ему пришлось бросить курить два года назад. Он вроде как отвык от этой пагубной привычки, но порой, в моменты, как сейчас, ему хотелось выкурить сигаретку. Двери лифта наконец-то раскрываются перед Антоном, и он вытягивает свои вещи из чужих рук. — Прощайте, Арсений Сергеевич. — Что это значит? — Это значит, что нам с Вами не по пути! — Нет-нет, Вы от меня так просто не отделаетесь, — граф заходит в кабинку лифта вслед за своей избранницей и велит служащему ехать на самый верх. Коридорный нажимает кнопку и отворачивается от парочки, а граф, не теряя времени, каким-то непонятным для их разницы в росте образом, нависает над Тони. — Может быть, назовёте Ваше имя? — А-а-ан… нита. Анита, — прочистив горло, заканчивает Антон. — Ани-ита, — низкий бархатный голос ласкает слух, и от пристального взгляда, кажется, слабнут коленки, — позвольте мне, — Арсений придвигается ближе, и Антон аж дыхание задерживает, — всё же помочь Вам с вещами. — Не-ет… Нет! — уже чётче проговаривает Антон. — Остановите! — ещё секунда в тесной кабинке с этим… Этим! И произойдёт что-то непоправимое. Служащий вовремя останавливает лифт, и, собрав волю в кулак, «девушка» отпихивает назойливого кавалера и вылетает наружу. — В помощи более не нуждаюсь! — Ох, Энни, у Вас крепкая рука, — Попов потирает ушибленное плечо, но продолжает смотреть с улыбкой, ничуть не обидевшись. Сам виноват, переборщил. — Благодарю, — отзывается блондинка тоненьким голоском и, подхватив тяжёлый контрабас, уверенно шагает к своему номеру.

***

— Вот ведь… да как он… ну… — Антон возмущённо и немного озадаченно вваливается в их с Димой номер. — Что с тобой? — Один из местных миллионеров! Возомнил себя дамским угодником, знаете ли. Только нехило промахнулся! Увязался за мной в лифт и… — И что? — Ничего! Рыбак недоделанный. Парень не мог толком объяснить, что его так возмутило во всей этой встрече с мистером Поповым. Аристократ вёл себя довольно галантно: помог с вещами, проводил до этажа, руки не распускал. Ещё и на ужин пригласил! Вот ведь… — Неужели у меня смазливое личико? — Тони разглядывает своё лицо в зеркале и не может определиться: правда он так похож на девушку? Граф действительно положил на него глаз, или что это было? — Да им наплевать, — успокаивал его Дима, — им бы только юбка. Она на них действует как красная тряпка на быка. — Да? Ну так вот что: с меня хватит, я снова хочу стать быком, — был ли Тони хоть когда-нибудь быком, вопрос спорный. — Собираем вещички и сматываемся отсюда. — Это куда же? — Куда? Ты же сам говорил: только бы нам добраться до Флориды, а там смоемся! — Но у нас за душой ни одного цента, — с логикой Дмитрия тяжело было спорить, но Антон всегда пытался. — Можно примкнуться к другому джазу, к мужскому. — Дурья башка. Да ведь Коломбо и его головорезы будут искать нас именно в мужских ансамблях! — Я не могу больше таскать на себе этот реквизит, — Шастун стянул с себя ненавистный парик, освободив, наконец, свои волосы. — Подумаешь, к нему разок подкатили, велика беда. Ты предпочёл бы пулю в живот? — Хорошо, — стоило упомянуть угрозу их жизням, как парень смирился, — но я только хочу знать, сколько нам ещё мучиться? — Слушай, Тони, ну к чему спешить? Разве здесь плохо? — Поз заговорил с ним тем самым тоном, что никогда не сулил ничего хорошего. — А? — У нас прекрасный номер, приличное жалование, а природа! — Дима подводит друга к окну. — Какие пальмы. — Что ты мне морочишь голову? Какие пальмы? — его не проведут эти пустые уловки друга, они слишком давно знакомы. — Я знаю, почему ты хочешь здесь застрять. На Душечку клюнул! — Я? На Душечку?! — возмущается Дима. — Ну не я же. Думаешь, я не видел, как вы кокетничали в автобусе? Шептались, хихикали, сюси-пуси. — Да что ты… — надулся было Позов, но тут же сдулся. — Ладно, хорошо, ты меня раскрыл, доволен? — недолго он отпирался. Но Антон не чувствовал никакого довольства от своей правоты, потому что сделать с этим всё равно ничего не мог. К тому же вскоре выясняется, что в общей суматохе Дима сумел присвоить багаж мистера Бинстока, рассудив, что костюмы ему всё-таки здесь пригодятся. И тогда стало очевидно, что от женского наряда Антон ещё нескоро избавится.

***

I wanna be loved by you, just you Я хочу быть любимой тобой, только тобой And nobody else but you И никем другим, кроме тебя I wanna be loved by you Я хочу быть любимой только тобой. Ba-dee-dly-dee-dly-dee-dly-dum! Boop-boop-a-doop! Чувственные джазовые мотивы разливаются по залу ресторана, и Кэтти завершает песню. Выступление девушек прошло на ура, и всё это время Дима не спускал глаз с певицы. Но вот он вновь прикасается губами к мундштуку, вытягивая из инструмента завершающие ноты, и бросает взгляд в зал. — Энни, смотри, кажется, это твой кавалер машет ручкой, — закончив играть, он кивает Антону головой на зрелого мужчину в конце зала. — Ой, я весь вечер пытаюсь не смотреть на него, но он, как назло, уселся прямо перед нами, — парень поправляет чёлку белокурого женского парика на голове. — Никак не могу привыкнуть. Не дожидаясь конца выступления, пока они играют завершающую мелодию, к ним сбоку подходит коридорный с огромной корзиной белоснежных роз. «Для мисс Аниты». — Тут написано, что он будет ждать меня у причала на своей моторке, — изучает записку Тони. — Я никуда с ним не поеду! — Конечно не поедешь, а я поеду. Дима удивляет друга не на шутку. — Ты собираешься провести вечер с моим графом? — Так он уже твой? — Тони на это только фыркает и закатывает глаза. — Но конечно же нет, Энни. Я собираюсь провести время с Душечкой, причём на его яхте. — А куда же денется граф? — Граф сегодня полностью на тебе. Он будет на берегу с тобой. — Со мной?! — Да, точно. — Нет уж! Дудки! Ты меня толкаешь на панель! Ни в коем случае! Не слушая возражений, Дима пододвигает огромную корзину к себе и суёт туда свою записку. — Ты зачем трогаешь мои цветы? — А тебе что, жалко? Он завтра подарит тебе другие. Красотка Сью благодарит гостей заведения за тёплый приём и объявляет, что их выступление на сегодня закончено. Душечка сразу же подсаживается к ним. И цветы, разумеется, передаривают ей. Антону их совсем не жалко, он ведь не девушка. Или всё же немножко жалко, это ведь граф ему подарил… Кэтти с горящими глазами вслух читает подложенную для неё записку: «Приглашаю Вас отужинать сегодня на моей яхте. Буду ждать на пристани после Вашего выступления». И подпись. — Это от него! От того джентльмена, что мы встретили на пляже, помнишь, Энни? Антон, разумеется, помнит. Он до сих пор в шоке оттого, что Дима сумел так ловко, словно случайно, познакомиться с Кэтти на пляже. Да ещё и представился нефтяным магнатом! — Ох, Энни, только представь, я на яхте у миллионера! Если мамочка узнает, она будет счастлива! Антон качает головой. Он не давал своего согласия на это, но Дима, как обычно, провернул всё так, как удобно ему. Пользуется, засранец, что Тони не может ему отказать. Теперь-то точно придётся взять Попова на себя. А Арсений Сергеевич, который весь вечер не сводил с него взгляда, игриво подмигивает ему, и от этого становится совсем не по себе. — Надеюсь, моя мамочка ничего не узнает, — с тоской произносит Антон.

***

Как только Кэтти срывается в номер переодеваться, Дима тут же несётся следом за ней, стараясь, чтобы она его не заметила. Ему следовало преобразиться для свидания даже больше девушки. Антону же в это самое время следовало уговорить графа Попова отказаться от вечера на его судне и позаботиться о том, чтобы миллионер не вернулся туда до самого раннего утра. Тони пользуется советом Димы, убеждая ухажёра, что неважно себя чувствует и его на яхте укачает. Сегодня они могут поесть и в ресторане. Тем более Антон не стремится остаться с мужчиной наедине совсем без посторонних, где никто своим присутствием не сможет сдержать пылких порывов в его сторону. Не хочет он с этим Арсением Сергеевичем шашни крутить, он не какая-нибудь вертихвостка! Вертихвост… Неважно! Просто ни-ни. — Ужасно обидно, нам было бы так уютно на яхте, — Арсений явно расстроен, но всё же нежно подхватывает его ладонь и целует тыльную сторону. — А что, если меня вырвет? — Да, пожалуй, не стоит. Тогда позвольте, я знаю премиленький кабачок, там отличный оркестр. Легенда о том, что Тони укачивает, к счастью, срабатывает. Тем более мимо них проносится на велосипеде Дима, спешащий прибыть на место встречи раньше Кэтти и занять чужой катер. Ну что ж, пусть развлекаются, а Шастун тут потерпит. Проведёт вечер с престарелым миллионером за скучным ужином. Главное почаще напоминать себе, что у них разница в возрасте наверняка не меньше десяти лет и Арсений Сергеевич для него слишком старый. И слишком мужчина. До ресторанчика они добираются вмиг, потому что граф, конечно же, при авто, да ещё и сам за рулём. — Свою ласточку никому не доверяю, разве что Сергею Борисовичу — но того здесь нет.

***

Сидя за столиком в ресторане, Тони размышляет, как ему удержать мужчину на берегу. Галантный миллионер ухаживает за ним слишком по-русски: заказывает все лучшие блюда, даёт официанту чаевые и шепчет, чтобы им принесли напитки поинтереснее. К удивлению, им приносят не вино, а виски, чему Шастун несомненно рад. После первого бокала разговор идёт легче. Оказывается, что Арсений уехал из России несколько раньше революции и первой волны эмиграции. — Повод у меня был довольно романтичный: вскрылась моя любовная связь с неким человеком, чьё имя я до сих пор не смею произносить. Знаете, м-м-м… она тоже имела отношение к музыке, только играла на фортепиано. У меня совершенная слабость к музыкальным людям. — Вы до сих пор в неё влюблены? — Уже нет. После неё я влюблялся ещё три или четыре раза и дважды был женат. — А как же та девушка? Она была замужем? — Нет. — А что же тогда? Вас раскрыли, но Вы не захотели жениться? Поэтому Вам пришлось уехать? — Знаете, женитьба никогда не была для меня проблемой, я был женат несколько раз. Я говорил? — Да, кажется, упоминали. — Так вот, для меня это проблемой не было, но в тех условиях брак между нами был совершенно невозможен. — Почему? — Он порицался обществом, скажем так. — Она была ниже Вас по сословию? — Можно и так сказать. Нам бы просто не позволили быть вместе. — И вы вдвоём уехали из страны? — Нет, моя тогдашняя любовь решила проблему иначе. Мы расстались, и я уехал. Продал всё своё имущество, родовое имение и завод и переехал сюда, — на словах о родовом имении мужчина впервые за вечер перестаёт улыбаться, и в его глазах мелькает что-то такое неуловимое, что на западе именуют как «русская тоска». — Я хотел уехать лет на пять, но, похоже, уехал на всю жизнь. Нужно признать: той страны, что я покинул, больше нет. Эта печаль была Антону знакома. Только загадочная русская душа способна так безутешно тосковать по ушедшему и потерянному: по дому, по Родине и по той эпохе, что никогда более уже не вернётся и не повторится. — И Вы так быстро освоились? — С детства в моей семье было принято разговаривать на трёх языках: русском, английском и французском. Поэтому переезд мне дался относительно легко. — А почему Вы не выбрали Париж? — Париж… я был там в свадебном путешествии со своей первой женой, упокой Господь её душу. И он навсегда для меня останется городом влюблённых. После тяжёлого разрыва я не мог заставить себя поехать во Францию, а туманный и дождливый Лондон слишком сильно напоминал мне Петербург. Поэтому выбор пал на Соединённые Штаты. Антон слушал мужчину заворожённо. Как бы он ни настраивал себя, а проводить с графом вечер было приятно. Он не был похож ни на кого в окружении парня. Арсений Сергеевич ощущался как что-то между: уже не совсем русский аристократ, но ещё и не истинный американский джентльмен. В его глазах не было той жажды бедных иммигрантов, приехавших в Новый свет за пресловутой американской мечтой. В голубых океанах сквозило то бескрайнее чувство, что присуще лишь русским эмигрантам, покинувшим Родину по политическим или иным причинам. И в Антоне оно откликалось. — Иронично, но этот позорный факт из моей биографии спас моё состояние. Я почти ничего не потерял и успешно встал тут на ноги. Солидный капитал, привезённый мной из империи, позволил мне организовать, как говорят местные, «бизнес». — Вам в каком-то смысле повезло — Шастуны своё имение потеряли… — Да. Многие русские дворяне растратили своё богатство на чужбине, но я считаю, что деньги нужно уметь не только тратить, но и зарабатывать. И я одинаково хорошо справляюсь и с первым, и со вторым. — И даже «чёрный четверг» Вас не пошатнул? — Моя компания сумела устоять. Было бы самонадеянно заявлять о каком-то особом предвидении с моей стороны. Я просто проявил проницательность, но не больше, чем кто-либо другой. Многие видели приближение депрессии, а я просто научился быстро реагировать. — А Вы… — Антон не знал, какое слово подобрать для такой смелости. — Самонадеян? Возможно. И без лишней скромности могу заявить, что моё дело процветает даже в такое непростое время, — самодовольная улыбка миллионера вновь засияла довольством, и эта уверенность в себе и собственных силах до невозможности восхищала. — Знаете, чего мне только не хватает? — продолжил Арсений Сергеевич, наклоняясь через столик ближе. — Спутника жизни. И такая прелестная особа, как Вы, способна ей стать. Надо же, какой резвый. — А Вас не смущает, что у нас с Вами тоже разный социальный уровень? — Нет, мы же в Америке! Стране свободы и равенства! Стране возможностей, Анита. Здесь на это наплевать. Мы с тобой будем вместе, я уверен, — и, как галантный джентльмен, притягивает крупную ладонь к своим тонким губам, целует, заглядывая в зелёные глаза в попытке отыскать отклик на свои слова. Надеется, что ему поверили и готовы довериться. — Тем более чутьё мне подсказывает, что Ваше происхождение не менее благородное, чем моё. Я прав? «Теперь понятно, почему он настоял сесть рядом». Рука, уже, видимо, освоившись, поглаживает острую коленку в чулках, и оттого, как это неприлично, ноги сами сводятся и сжимаются. Что ж. Для этого рассказа придётся тщательно подбирать слова. — Правы. Но нам с Диной не повезло так, как Вам. Мы дети белогвардейцев, и… наши отцы дружили, мы росли как родные. Потом революция, меньшевики, большевики, захват императорской семьи… В общем, моей матери каким-то чудом удалось собрать последние деньги. Семейные драгоценности, которые удалось спасти, пришлось продать. Ни о какой продаже имения, естественно, речи уже не шло, эти невежды всё отобрали. Там думаешь, как бы самим спастись. Родители Дины погибли, но у них были какие-то приятели за океаном, и, захватив её, мы отправились к ним. Так мы оказались в Америке. Можете, конечно, считать, что мы из тех, кто всё быстро спустил из-за своего транжирства, но по правде… мама заболела. Смерть моего отца, постоянная тревога за наше будущее и долгое морское путешествие не пошли ей на пользу. Тех приятелей мы не нашли, связь оборвалась. Все деньги ушли на лечение мамы, но не помогло. Теперь вот Дина обо мне заботится, — Тони попытался сглотнуть ком в горле. — Мне жаль, — ладонь графа ложится сверху на его. Он уже не пытается приставать. — Нет, нет, всё в порядке, не нужно, — Шастун начал оглядываться вокруг себя, словно в поисках чего-то. — А хотите, я расскажу Вам своё любимое стихотворение? — протягивая свой платок с монограммой, спрашивает Попов. — Было бы интересно, — парень признателен за этот простой жест и пытается незаметно промокнуть глаза, чтобы удостовериться, что тушь не потекла. И Арсений начинает декламировать. С чувством, с толком, с расстановкой он читает стихи по памяти, артистично взмахивает рукой и чёлкой, ужасно комично переигрывает с подачей, проговаривая каждое слово. Стихи по своей сути серьёзные, но в такой манере исполнения кажутся чуть ли не анекдотом, и граф ужасно смешон. Затем он успокаивается, перестаёт паясничать, когда замечает, что его дама более не в печали, и начинает говорить серьёзно. Арсений показывает себя прекрасным знатоком русской поэзии и со временем влезает в некие сравнительные анализы произведений, в предположения об истинных помыслах поэтов и прочие тонкие материи. Пока граф вещает ему что-то о поэзии, Шастун рассматривает его губы. Они тонкие, но зато симметричные и чётко очерченные. Красивые. В какой-то момент Тони понимает, что губы перестали говорить, сомкнулись и лишь одним кончиком улыбаются. Так рассматривать их безусловно удобнее, но и заметнее для самого объекта любования. «Сейчас подумает, что я им любуюсь, надо состроить скучающее лицо». — Я совсем утомил тебя своими пространными рассуждениями о литературе? — М-м… нет, что ты, — и зачем он его разубеждает? — Прости, молодой девушке вряд ли это интересно. — Ну, я всё же больше по музыке, — Анита улыбается и переводит взгляд на играющий оркестр. Играют они неплохо, только саксофониста нет и контрабасист чуть фальшивит. Можно будет сказать Диме и попроситься к ним… — Тогда, может, потанцуем? — Прямо здесь?! Первая мысль — как же они, двое мужчин, будут танцевать у всех на виду, а потом до Антона доходит. Он сейчас не парень! К тому же они так разговорились, что кроме них в заведении никого не осталось, но музыканты играют — наверняка Попов приплатил.

Как роза оказалась в зубах у Аниты, было совершенно не ясно, но уже и неважно. Потому что разморённого ужином и неплохим виски парня крепко прижимал к себе прекрасный мужчина, уверенно ведя его в танце. Под ритм жаркого танго они вышагивали совершенно одни на танцполе, прижавшись щека к щеке. Благо Арсений Сергеевич уступал своей партнёрше в росте всего на несколько сантиметров. Тяжёлая ладонь ложится ему на бедро, и оттого, какая она горячая, бросает в жар. — Анита, Вы опять пытаетесь вести. — Простите. — Просто расслабьтесь. Шастун и сам, бывало, приставал к девушкам, но с этой стороны флирта оказался впервые, и как бы странно это всё ни было, наглую конечность сбрасывать он не спешит. «Если я сейчас залеплю ему пощёчину, он вернётся к себе на яхту, а я обещал Диме отвлечь графа до самого утра». Конечно же, это была единственная причина, по которой Антон принял свою участь. А ещё крепкие объятья, жаркий танец и томные комплименты на ухо. Просто Тони хороший друг.

***

К четырём часам Аниту привозят к отелю. Прощание у входа затянулось: граф не отпускает его из своих объятий, а «девушка» не торопится вырываться. Они стоят к друг другу слишком близко, и чужое лицо всего в нескольких сантиметрах от него. Голубые глаза гипнотизируют, и он сдаётся. Целует его плавно, глубоко, тягуче, и дыхание спирает от этого. За талию его прижимают крепче, и не будь они на улице, Анита заползла бы на Арсения сверху. — Уже рассветает. От всех этих поцелуев Антон позабыл, что нужно контролировать голос, но он надеется, что шёпот скрадывал его низкий тембр. — Вам уже пора? — Увы. — Ну тогда доброй ночи. — Скорей доброе утро. И вновь затянувшийся прощальный поцелуй.

***

— Дим, кажется, у меня скоро свадьба. — Поздравляю, и кто невеста? — Я. Антон вернулся в номер минут двадцать назад и, мурлыча себе что-то под нос, завалился на кровать прямо в одежде. Дима в это время, тоже пребывавший после свидания в приподнятом настроении, вмиг стал серьёзным. — Ты обалдел? — Поз подлетел к чужой постели, а Шастун посмотрел на него недоумённо. — Арсений просил выйти за него замуж. И я согласился! — и снова замурлыкал себе под нос. — Что ты говоришь? Опомнись! Ты не можешь выйти за него, — друга немедленно нужно было приводить в чувство. — Думаешь, он слишком стар для меня? Ему всего сорок два, он прекрасно сохранился! — Не валяй дурака, дело совсем не в этом. — А в чём же? Он прекрасная партия для девушки! — Но ты-то не девушка! Разве может жениться мужчина на мужчине? Существуют законы приличия, и, в конце концов, это просто не принято! — но Шастун словно уши себе заткнул и совершенно не хочет слышать своего лучшего друга. Тогда Диме пришлось поднять его с постели и, стиснув за плечи, заставить взглянуть себе в лицо и слушать себя. — Тони, ты веришь, что я желаю тебе добра? — Шаст кивнул. — Просто выкинь эту чушь из головы и всё время повторяй «Я — мужчина». — Я — мужчина? Только сейчас, лёжа у себя в кровати, он осознаёт, что так влился в роль, что даже не заметил, как поцеловался с мужчиной в общественном месте. — Вот и умница! — Дима отпускает его, и тот плюхается назад на кровать. — Мужчина, мужчи-и-на. М-м-м. Я — мужчина, чёрт бы меня побрал. Я опять мужчина. А что мне делать со свадебным подарком? — Тони, перестав биться затылком о подушку, с тоской посмотрел на друга. — Каким подарком? — Вот, Арсений подарил мне браслет, — парень достаёт из сумочки футляр с украшением из белого золота, усыпанное огранёнными камнями превосходной чистоты. — Ого, настоящие бриллианты! — Конечно, слава Богу, у меня жених не какой-нибудь мошенник. Хоть и жаль, но придётся вернуть. — А погоди минутку. — А? — Не надо торопиться. Зачем обижать хорошего человека, верно? — А? — Может быть, ещё одно свидание? — Ещё одно?! — Да, я не могу просто сбежать от Кэтти, она не достойна такого. — А я?! Чего я достойна? — Достоин. — Да, достоин. На этот раз, боюсь, от яхты мне не отвертеться. — Ну раз так, тогда достанешь мне ключи от его машины? — Чего? — Ну, от того шикарного крайслера. Я видел, как вы вчера отъезжали от отеля. — И как же мне это сделать? — Скажи, что хочешь прогуляться пешком до причала. Прогулки на свежем воздухе очень полезны! — Дима-а-а, ты просто верёвки из меня вьёшь! — Спасибо-спасибо! Ты настоящий друг, Тони! Тем более, ты ведь не хочешь принять от мужчины бриллианты и не оправдать его надежды? — Не хочу…

***

— Прогулка — это прекрасно! Пойдём, Анита, ты обязана увидеть мою яхту. Я тебя никуда не отпущу без этого. — Но… я… — Тебе обязательно понравится! Море сегодня чудесное. — Я боюсь воды! — Глупости! Ты мне сама вчера рассказывала, как любила в детстве прогулки на лодке, — вот ведь… Чего только не выболтаешь под градусом. — Тем более, мы не будем отплывать далеко. Обещаю, всё будет чинно и благородно: серенады, прогулки на палубе и лёгкий ужин — холодный фазан и шампанское. Я отпустил всю команду, чтобы нам не помешали, а ночь сегодня будет лунной, я навёл справки на метеостанции. Я помню, как прекрасно твоя кожа переливается в лунном свете, ты словно сама светишься изнутри! — Арсений Сергеевич нежно, но крепко прижимает музыканта к себе за талию и, шепча на ухо разные глупости, уводит его в сторону пристани. — Дина! Душечка! — Антон до последнего смотрит на друзей умоляющим о помощи взглядом, выворачивая шею, пока его уводят к побережью. Но подруги ничем ему не помогают и с улыбками (Катя с умилённой, а Дима с ехидной) провожают их с ухажёром. Сладкая парочка увязалась проводить Аниту на свидание, чтобы поглядеть на её богатого кавалера. — Не слушай её, она просто кокетничает, — на всякий случай говорит Дима. — А я и не слушаю, — пожимает плечами Кэтти. — А ты не переживай, Дина, мы и тебе миллионера найдём. Поз хмыкает и, подняв руку вверх, подаёт знак другу. Тони прижимается ближе к графу, каким-то образом умудряясь вытащить из чужого кармана ключи от машины, и кидает Диме. Тот хлопает Душечку по плечу сзади и, пока та обернулась, ловит связку на лету. Антон расслабляется и наконец позволяет спокойно вести себя навстречу закату. — «…и в тёмный лес Ягнёнка поволок», — заключает Дима.

***

Вечернее море качает яхту едва заметно, будто убаюкивая, а за иллюминаторами темнеет бесконечная гладь, сливаясь с небом в одну бархатную бездну. Лишь серебристый свет луны пытается пробиться в маленькие окошки, чтобы лечь неровными бликами на блестящие поверхности. — Я назвал свою яхту Каледония, в честь древней области в северной части Великобритании. Она как раз находится к северу от вала «Антонина». Забавно, ты не находишь? — М-м, да, довольно забавно. Антон поражённо осматривается. Маленький салон на верхней палубе яхты и правда весьма уютен. Стены отделаны благородными сортами дерева, обивка мебели явно отдаёт дороговизной, а тяжёлые шторы умело подобраны в тон к ткани дивана. На полке вдоль всей стены стоят начищенные серебряные кубки за призовые места в разных видах спорта: гребля, водное поло, конное поло… Но больше всего внимания к себе привлекает подвешенное под потолком чучело огромной рыбины, напоминающей меч. Пока парень осваивается, граф ставит пластинку с тихой ритмичной музыкой, под которую тянет покачиваться в такт, и приглушает свет. — Присаживайся, чувствуй себя как дома. Может, шампанского? На столике во льду уже охлаждается бутылка игристого, и её сразу подхватывают в руки. На большом блюде вычурно разложены свежие фрукты, а под клошем ждут два блюда, но Тони не голоден. — Э-э-э… да, спасибо, — Арсений лёгким движением откупоривает бутылку, наполняет два фужера наполовину и один подаёт Тони. Юноша делает глоток, но садиться пока не спешит, рассматривая кубки. — А мы точно не натолкнёмся на какой-нибудь… не знаю… айсберг? Арсений улыбается. — Я гарантирую тебе полную безопасность. Яхта пришвартована крепко-накрепко, и я приказал, чтобы мне позвонили, если обнаружат айсберги. «Да уж с кем с кем, а с тобой я точно не в безопасности. Особенно моя непоруганная честь. Сегодня нужно пить поменьше и держать дистанцию», — думает Антон. Но в такой маленькой каюте это будет затруднительно. Арсений под музыку подплывает к нему ближе и ловит его взгляд. В глазах уже плещется искорка надежды, и он пытается уловить, насколько его намерения взаимны. Тёплый свет от торшера и свечей создаёт в каюте интимную обстановку, и соответствующие мысли сами лезут Шастуну в голову. В последний момент Антон делает над собой усилие и, уворачиваясь от объятья, садится на диванчик с краю, раздумывая, на что бы отвлечься. — Ой, качнуло, — мужчина приземляется рядом и подсаживается на расстояние ближе, чем считается допустимым в приличном обществе. — Анита, а как тебя звали на родине? Не верю, что Анна, — пока Арсений делает глоток, парень отворачивается от него в пол-оборота. — А почему нет? — гость усиленно делает вид, что разглядывает висящее на стене чучело. Арсений Сергеевич придвигается ближе, и Тони спиной чувствует, как к нему прижимаются. — Не думаю. Во-первых, это имя тебе не идёт, а во-вторых, — Арсений выдерживает паузу, — я слышал, как Дина зовёт тебя, м-м-м… кажется, Тоня. «Чёрт! Скорей всего, он назвал меня Тони, но хорошо, что Попов не расслышал. Видимо, после сорока слух уже подводит». — М-мда, по правде, меня зовут Антонина, но мне не нравится это имя, поэтому после переезда я взял имя Анита. Но друзья чаще зовут меня Энни. «Дьявол! Зачем он расспрашивает? Он что-то подозревает?» От волнения Антон совсем забыл, что планировал тянуть один бокал весь вечер, и залпом выпивает всё содержимое. А русский аристократ всё ближе, и уже некуда отворачиваться. Он вытягивает из руки «девушки» пустой бокал, ставит оба на ближайший столик и освободившейся рукой приобнимает её за талию. — А мне нравится Тоня. Тонюшка. Так ласково звучит и по-родному, — мужчина прижимается сильнее. — Я порой скучаю по России — по той, какая она была раньше. И такая удача встретить тебя здесь. Русская речь греет моё заледенелое сердце. Горячие сухие руки притягивают парня ближе и так и норовят соскользнуть вниз. «Знаю я, что тебя греет, старый пройдоха». Загнанный в угол, Антон хочет уже подняться, но Арсений неожиданно падает перед ним на колени. Как чёртик из табакерки выскакивает перед его лицом. От удивления Шастун отклоняется назад, смещается, а потом, когда тот напирает, падает спиной на диван. Попов же, не теряя времени, укладывается рядом, запирая юношу между собой и спинкой дивана. То, как резво мужчина оказался рядом и примостился локтем аккурат рядом с головой, заставляет невольно позавидовать его прыти. Антон несдержанно ахает: в горизонтальном положении не реагировать на близость мужчины в разы сложнее. Тепло чужого тела ощущается всем боком, а когда над ним нависают, становится просто… м-м-м. Граф обхватывает его талию своими большими ладонями и сладко стискивает в своих объятиях с жарким шёпотом на ухо. — Тонюшка, лапушка моя, вчера, когда мы разговаривали, я такое единение с тобой почувствовал, какое ни с одной женщиной ещё не ощущал. С тобой так душевно, — а сам уже ладонью по внутреннему бедру скользит, по пути сминая платье. Антон не может подняться, коленки ослабли, как у девушки, честное слово. Рука так приятно сжимает ногу через шёлковые чулки, что он едва не забывается, что к своему члену мужчину подпускать ни в коем случае нельзя. В последний момент он стискивает коленки, зажимая ладонь, а в поисках прикрытия рука нащупывает маленькую декоративную подушку и притягивает к стратегически важному месту. — Зачем Вы схватили подушечку? — манёвр не остаётся незамеченным, но щит, скрывающий медленно твердеющий орган, никто не отнимает. — Чтобы Вы слишком не прижимались, — хотелось не выглядеть подозрительно, и Антон попытался улыбнуться, но из него непроизвольно выскакивает нервный смешок. — Вот так? — граф высвобождает руку из шёлкового плена, обхватывает рукой бедро поверх юбки и, не давая отодвинуться, тазом толкается в подушку. Мягкая ткань приятно надавливает на чувствительный член, заставляя охнуть от неожиданности — Да-а, так. Приходится прикрыть глаза, чтобы прийти в себя. Мужчина сейчас слишком близко, он жадно вглядывается в выражение лица, ловя каждую эмоцию. Его губы в непозволительной близости чуть приоткрылись, и по полуулыбке, что так коварно притаилась в уголке рта, можно догадаться, что Аниту в ближайшее время из каюты и с этого дивана не выпустят. — Граф, Вам не кажется, что Вы себе слишком много позволяете? — Ну что ты, милая, мы ведь уже перешли с тобой на «ты» вчера. Зови меня Арсюшей. Он нежно разворачивает парня к себе лицом, заставляя спиной упереться в спинку дивана. От такого положения в паху резко простреливает возбуждением. Если бы не подушка, Попов бедром, несомненно, почувствовал бы, как у его дамы выступает кое-что лишнее. Но он ещё в неведении, и, прижимая нос к шее, вдыхает запах тела, смешанный с ароматами мыла, парфюма и морского воздуха. — Отпустите меня, — шепчет Антон. — А Вы этого хотите? — отрываясь от желанного тела, граф всматривается в глаза. — Если Вы действительно этого хотите, то я немедленно прекращу. Мы сядем ужинать, если Вы наконец проголодались, или я провожу Вас до отеля. Но! Если в Вас говорит страх из-за глупых предрассудков… Тонюшка, здесь только ты и я — и больше никого. Эта ночь принадлежит нам, и мы можем провести её в наше удовольствие. Я никогда не сделаю тебе больно и не обижу. Я не сделаю ничего, что ты не захочешь. В моих руках ты в полной безопасности. Попов говорит так вкрадчиво и нежно, а взгляд его сквозит обещанием чего-то нужного и страстного одновременно, что желание поддаться становится слишком велико. Он уговаривает юношу остаться с ним, хоть и думает в это время о нём как о девушке. Это был момент истины для Тони. Он мог остаться, чтобы утонуть в этих сильных мужских руках, или же сбежать, как скромная девица, прикрывшись своей робостью и неопытностью. Было страшно, что граф в любой момент может раскрыть его. Заподозрить, рассекретить и выгнать с позором. Он может сдать его полиции или, чего хуже, гангстерам. Но рука так правильно ощущается на талии, а голубые глаза с такой надеждой взирают на него, что отказаться от мечты и сбежать кажется невозможным. Скорее всего, это его единственный шанс, единственная возможность заполучить внимание такого мужчины. Пусть это будет лишь раз, лишь сегодня. Пусть потом их пути разойдутся. Пусть потом, без этого платья и парика, тот на него даже не взглянет, но сегодня он будет полностью его. Это их ночь, а ночь, как известно, время, когда звёзды загораются на небе, и люди погружаются в свои сны. А темнота скроет всё то, что видно при свете дня. Тишина всё тянется. Сказать «да» — неправильно, а сказать «нет» — невозможно. Арсений расценивает молчание в свою пользу и поддевает пальцем его подбородок, вынуждая запрокинуть голову. А затем кончиком носа прочерчивает линию вниз по шее до ярёмной впадинки. — У тебя красивая шея. Красивые ключицы, — слегка отводит бретельку платья и оглаживает плечо, — и кожа такая… Слова доносятся как сквозь вату: кровь начинает шуметь в ушах, дыхание через рот неровное и до безумия громкое. Антон закрывает глаза, погружаясь в приятную темноту, и не замечает, как уплывает. Он обвивает чужую шею руками и притягивает к себе плотнее, напрочь забыв о том, что ещё недавно обещал себе держать с графом дистанцию. Последняя внятная мысль: «Только бы не потянулся к груди». Чтобы и её приласкать. Если Антон не успеет отвести чужую руку, граф наверняка распознает в набитом тканью бюстгальтере подделку. — Ты завораживаешь меня, и твоя родинка на носу, — лёгкий поцелуй в кончик носа. — Я сейчас только заметил. И тонкие длинные пальцы, но их я заметил, пока наблюдал, как ты играешь. Голос тихий, бархатистый, почти мурлыкающий, пробивает до мурашек, заставляя не думать ни о чём другом. От комплементов щёки розовеют, и Антон теряет дар речи. А Арсений продолжает оставаться совершенно спокойным, невозмутимым, ни капельки не смущённым. Граф вновь приникает мягким поцелуем к шее. Затем оставляет ещё один и ещё. Язык обводит кадык, падает в ямку и медленно продолжает спускаться дальше, пока кожа под ним горит и плавится. Поцелуями Арсений исследует каждый миллиметр его шеи без исключения. Губы касаются неторопливо, внимательно, а иногда жадно в особо нежных местах. Одна рука оглаживает пылающие щёки, а вторая скользит по талии вниз и ложится на мужской зад, поглаживая ласково по двум половинкам. И наконец-то губы прижимаются к губам. На мгновение показалось, что качка усилилась — или это просто кровь загудела в висках, сливаясь с ритмом волн. Запах моря, кожи и лёгкой горьковатой пены от шампанского на губах — всё смешалось в опьяняющее марево. Они больше не слышали ни скрипа мачты, ни далёкого крика чайки — только прерывистое дыхание и глухой стон, когда зубы слегка прикусили нижнюю губу. Целовались медленно, словно боялись расплескать этот момент, разбить его о реальность. Но стоило Антону пустить в ход язык, как чужая рука стала опускаться ниже. Сминая подол платья, граф снова добрался до стройных ножек. Оставляя за собой след из мурашек, он прошёлся по чулкам, зацепил пальцами резинки от пояса и через широкие французские панталоны сжал ягодицу. В этот момент Шастун порадовался, что всё же решился надеть женское короткое бельё, а не мужские хлопковые трусы, достающие почти до колена. На атлас и кружева средств не хватило, но лёгкий хлопок был как нельзя кстати. Попов ощутил, как дрожит в его руках «партнёрша». — Тонюшка, я всё понимаю, если ты дорожишь своим целомудрием или, вернее сказать, девственностью, то позволь доставить тебе удовольствие иным путём. Хотя, как по мне, её ценность переоценена, я уважу любой твой выбор. Но я так хочу… Целомудрие… Строгой нравственностью и телесной чистотой Тони вряд ли мог похвастаться, об этом и речи нет. Но, видимо, девушка из консерватории в представлении графа непременно должна быть невинной. Такой расклад для юноши оказался как нельзя кстати. «Понять бы только, что он задумал». — Чего же? — спросил он. — Проникнуть в тебя. Только пальцами! Обещаю, спереди не касаться и быть предельно осторожным. Ох… от одной мысли, что Арсений будет ласкать его там, член дёргается в предвкушении и нутро сжимается. — М-м-м… да-а. Согласие слишком быстро срывается с губ, и Антона тут же вовлекают в новый пьянящий поцелуй. Их тела придвинулись ближе, словно диван стал ещё уже, и в этом было что-то одуряющее. Эта мебель будто специально была создана, чтобы им двоим было тесно, чтобы мягко прогибаться под весом, пока они жмутся друг к другу. Пальцы пробрались под бельё и скользнули по ложбинке. — Сейчас, у меня где-то должно быть, — Попов завертелся и непонятно откуда достал пузырёк масла. — Нам это пригодится. Антон не знал, куда девать свою руку. Одна была занята тем, что придерживала подушечку на месте, пока граф тёрся об неё пахом. А вот второй он то цеплялся за чужой пиджак, пока Арсений его не стянул, потом стал оглаживать торс мужчины через рубашку, ощущая на удивление крепкие грудные мышцы. Порой рука соскальзывала к животу и касалась ремня брюк, и желание запустить ладонь в чужое бельё и сжать наверняка набухшее напряжение становилось уже не таким пугающим. Когда на нём окончательно задрали юбку, Антон не выдержал и принялся расстёгивать пуговицы на белой рубашке. Пока Арсений пересчитывал подвязки на его бёдрах, парень расстёгивал кожаный ремень. Внушительный бугорок в брюках хотелось огладить и сжать до невозможности, и когда его собственную ягодицу стали поглаживать, причин не делать этого не осталось. Брюки графа были расстёгнуты и приспущены вместе с бельём. — Вот так, а теперь обхвати его своими длинными музыкальными пальцами. Антон бережно сжал в своей руке уже полностью окрепший член. Он почувствовал, как скользкие пальцы стали проходиться между его ягодицами, и на ум пришло, что его руке масло тоже не помешает. — О-о-о, Тоня, — смазанной рукой водить по твёрдому стволу было в разы приятнее. Арсений тоже не отставал, мягко кружа возле заднего прохода, и не оставалось сомнений, куда так стремится попасть пылкий аристократ. — Я уверен, тебе понравится, — палец погрузился внутрь. — Такой тугой… м-м-м, проход. Моя девочка. Парень в ответ мог лишь тихо постанывать. Ему хотелось растаять в этом сладостном моменте, замереть и удержать время в этой точке. Отдаться безумной неге, страстному порыву. Коснуться тайной мечты. Реальна ли она? Неважно. Он отдрачивал мужчине так, как нравилось ему самому. Сначала нежно проходился по всей длине, а потом чуть сильнее сжимал головку, останавливаясь на ней подольше. Антона подбросило на месте: граф нащупал простату. — О-о-о, да-а! — Ох, милая, тебе нравится, как я ласкаю твою дырочку? — Да, пожалуйста, ещё! Он покрывал поцелуями оголившееся плечо. — Конечно-конечно, моя Афродита, твои музыкальные пальцы делают мне так приятно, — Попов полностью сконцентрировался на чужом удовольствии, умело растягивая своими длинными пальцами задний проход и стимулируя то, что нужно. — Держать тебя в своих объятиях, чувствовать, как ты извиваешься от моих ласк и пальцев, ласкать твоё тело, такое горячее и податливое, просто волшебно. Тони глубоко дышал и постанывал, пока его чувствительную железу медленно и уверенно ласкали, надавливая уже тремя длинными пальцами. — Ты так сжимаешься на моих пальцах. Горячий каменный изнывающий орган в его руках чуть подрагивал каждый раз, когда Тони стонал, вздрагивая сильнее. Сам Антон оттягивал крайнюю плоть, обнажая головку, выдавливал из неё пока ещё скудные прозрачные капельки прекама, но не сводил прямого взгляда. А потом Арсений задвигал рукой так быстро и точно, что, захлебнувшись в крике, парень испытал такой мощный оргазм, какой не мог припомнить на своём веку. Юноша размяк. Граф сжал свой член поверх его обессиленной руки и стал водить им по стволу быстрее. — Видеть твоё лицо во время пика — это истинное наслаждение для меня. Прижавшись к его губам, Арсений кончил прямо на бедную подушечку. Что она сегодня только не пережила. — Её осталось только выкинуть, — парень разглядывал белёсые подтёки на несчастном мебельном изделии. — Ни в кое случае, — возмутился граф, — она так близко была к Вашему паху, что это теперь самая ценная вещь на яхте.

***

Авто, оставленное у входа в отель, стоит на своём месте, значит, Дима успел. После недолгих поисков ключи от машины обнаруживаются как раз у её двери. — Большая удача, что их никто не заметил и не украл мою ласточку. — Да уж, — согласился Тони. Грусть от скорой разлуки затопила его. Напоследок Арсений порывисто взял его ладонь. — Если после всего того, что между нами сегодня было, ты не согласишься выйти за меня замуж, я… — и не договорив, страстно поцеловал его руку и помчался к машине, не дожидавшись ответа. — Ого, а что между вами было? — Дима, поджидавший друга у входа, вышел из-за колонны с хитрой улыбкой. — Да так, — Тони неопределённо взмахнул рукой, — подушечка. В отличии от друга, его улыбка была довольно глупой и до невозможности счастливой. Вдохнув напоследок прохладный ночной воздух, они поплелись в свой номер.

***

Казалось бы, на этой приятной ноте можно было бы и закончить наш рассказ, но судьба, как и положено в хорошей комедии, приготовила им последний, самый нелепый сюрприз. В фойе отеля парни замечают тех, кого меньше всего хотели видеть: Коломбо и его банду. И снова они вынуждены бежать. Неожиданная встреча заставляет их спешно вернуться в свой номер, чтобы собрать чемоданы. — Дима, эти гангстеры нас застрелят! Полиция найдёт два женских трупа, нас отвезут в женский морг, и, когда нас там разденут, я умру со стыда! — в истерике заявляет Тони. — Заткнись и укладывай вещи! — Да, да, точно. С одним чемоданом и родными инструментами они вылезают из окна и… разумеется, этажом ниже натыкаются на собрание гангстеров. Стягивая на ходу неудобные туфли, Дима утягивает Антона в один из номеров. — Знаешь, — запыхавшись говорит он, — может, нам стоит попробовать играть в театре? Без переодеваний. Комната, в которую они попадают, оказывается, принадлежит постояльцу на инвалидной коляске, и сейчас он в недоумении смотрит на ворвавшихся к нему «девушек» вместе со служащим, что помог ему вернуться в номер. Друзья переглядываются и не сговариваясь находят путь к отступлению. — В этом мире, дружище, все мы кого-то изображаем.

***

Джентльмен в шляпе и очках сидит в кресле, а высокий кудрявый коридорный катит его коляску к главному выходу. Они медленно проходят мимо трёх крепких мужчин, что с отдышкой останавливаются в центре холла. — Ушли! — говорит отчаянно один из бандитов. — Шеф нам головы открутит. — Не беспокойся, — успокаивает его старший, — наши ребята ведут наблюдение на шоссе, на вокзале и в аэропорте. Не уйдут голубчики. Дела плохи. — Дим, ты слышал? Когда они сворачивают за угол, «инвалид» тут же подскакивает с кресла. — Да. Но за яхтами наблюдения нет. Немедленно звони своему графу! Рядом как раз находятся кабинки с телефонными аппаратами. — Зачем? А что я ему скажу? — Что согласен под венец. — Под венец?! А кто говорил законы, приличия? — Приличия приличиями, но ещё существует женский морг. Забившись в кабинки, им снова приходится вернуться к женским образам, благо они всё прихватили с собой. И пока Антон связывается со своим «женихом», Позов осматривается. Стоя на стрёме, он вдруг слышит знакомый женский голос. От грустного мотива сердце замирает. Он входит в один из ресторанных залов и видит на сцене её. I’m through with love Прощай, любовь! I’ll never fall again Я больше не влюблюсь. Said adieu to love Адью, любовь! Don’t ever call again С собой не позову. For I must have you or no one… Хочу быть лишь с тобою… And so I’m through with love Или прощай, любовь! Ком встаёт в горле. Он понимает, что ему вновь придётся оставить девушку, которой вскружил голову, но впервые ему от этого так горько. В этот раз его уход разобьёт не только чужое сердце, но и его собственное. Ещё в номере Дима успел позвонить Кэтти и сказать ей, что они больше не встретятся. Хоть раз ему хватило духу предупредить о своём уходе, ведь она не достойна, чтобы её вот так бросали, не попрощавшись. Но на правду его не хватило. Опять дурацкая ложь. И сейчас он не мог оторвать взгляда от женской грусти. Она жалеет об их разрыве, но зачем он ей? Интересно, узнай Душечка правду, что никакой он не миллионер, а очередной в её жизни бедный и лживый саксофонист, она бы меньше убивалась сейчас? Но всё, что он может сейчас, это в образе Дины подняться на сцену и прошептать: — Не плачь, Кэтти, ни один мужчина этого не стоит. И поцеловать в последний раз. В глазах девушки мелькает осознание… — Дина?! И Дима снова сбегает, потому что своим неосмотрительным поступком он привлёк явно лишнее внимание. — Замётано, Арсений ждёт нас у причала, — Шастун вовремя выходит из телефонной кабинки, и его тут же утягивают к выходу. — Но мы-то ещё не у причала. Бежим! Оторвавшись от погони, они всё же целыми добираются до лодки. — Полный вперёд! — Анита занимает место рядом с женихом, а следом назад приземляется и Дина. — Слушаюсь, — Арсений Сергеевич, кажется, не сильно удивляется спешке, а также ещё одной девушке в их компании. — Это моя приятельница Дина, будет подружкой на свадьбе, — поясняет Тони. Кивнув даме, граф заводит мотор и собирается уже отплыть, как с помоста им кричат: — Подождите меня! Кэтти нагоняет их, размахивая своими туфельками в руках, и успевает запрыгнуть в лодку в последний момент. — Ещё одна подружка? — замечает Попов. — Да, а тебе что, жалко? Поехали! Антон отдаёт команду, и они наконец-то отходят от причала. Гангстеры остаются далеко позади них. — Душечка, ты сошла с ума! — Знаю и ни капельки об этом не жалею, — она не выглядит разозлённой, на её губах влюблённая улыбка и румянец на щеках от бега. Дима стягивает с себя весь этот давно надоевший маскарад. Стирает помаду и сбрасывает парик. — Я не стою тебя, Кэтти. Я лгун и обманщик. И саксофонист к тому же! У меня никогда не будет ни яхты, ни виллы у моря. — Я знаю, и пускай не будет. Мне не нужен никто другой, я хочу быть только с тобой. Кэтти наконец-то падает в объятья своего бедного «миллионера» и в поцелуе прощает ему весь тот обман, что окружал их встречи. Теперь они начнут всё заново. — Я позвонил Сергею Борисовичу, он ужасно рад, что я тебя нашёл. Уже мечтает с тобой познакомиться, — Арсений Сергеевич уверенно вёл катер вперёд, к своей яхте, краем глаза наблюдая мелодраму на заднем сидении. — Арсений, слушай… я не думаю, что у нас получится венчаться. — Да? — Да! Давай начистоту. Я вообще не могу стать твоей женой! — Значит, просто будем жить вместе. — Нет, ты не понял. Мы не можем быть вместе. — Почему же? — Ну, хотя бы потому что у меня крашенные волосы. — Это неважно! — Э-э-э… А я курю! Дымлю как паровоз! — И это неважно. Как же неважно, он же так восхищался, что Тони давно бросил. — А какое у меня прошлое! Прорва мужчин и в том числе один саксофонист, — Арс с ухмылкой бросает взгляд назад, на целующихся Диму и Катю. — Я тебя прощаю. — О Боже… — в голову лезут ещё идеи. — Я никогда не рожу тебе ребёнка! — Усыновим чужого. — Ну уж если тебе и этого мало, — он не оставляет ему выбора, — я ведь мужчина, — заявляет он своим обычным голосом, стягивая с головы парик. Арсений бросает короткий взгляд на его примятые кудри и спокойно продолжает вести катер вперёд. — Ну ты же не думал, что я всерьёз принял тебя за женщину, Тони? — Что-о?! Что ж. Никто не идеален… Но все заслуживают счастья.