Жизнь после, жизнь вопреки

Гию провожает Санеми заинтересованным взглядом. Как только они отдали госпоже Убуясики корзину с продуктами, она поклонилась и поблагодарила, а Санеми, отмахнувшись, поспешил скрыться с ее глаз. Сейчас она смотрит ему вслед с грустным непониманием и молчаливым сочувствием, с каким смотрит и на Гию тоже. Он кланяется, замечая, как черная кошка выскальзывает следом за Санеми, и улыбается уголками губ. Все-таки животные от Санеми в восторге, как бы тот ни противился. Гию обращается к госпоже Убуясики, распрямившись: — Простите его, он не привык, когда его благодарят. — Ему не за что просить прощения, Томиока-сан, — тихо отвечает госпожа Убуясики. — Некоторые люди слишком долго жили ради других, чтобы принимать заботу о себе. К тому же, он не привык, что после него кто-то остается в живых. Гию замирает от ее слов, задерживая дыхания. Она говорит о Санеми или о нем? Или о них обоих? Тело не слушается, голос подводит. Ему нужно что-то ответить, но Гию молчит, сглатывая. Санеми уже не видно, кажется, он буркнул что-то о том, что нужно принести воды, прежде чем готовить ужин. Вода и впрямь пригодится. Гию открывает рот, но не успевает ответить, потому что госпожа Убуясики, вновь поблагодарив, с мягкой улыбкой уходит на кухню, где ее дочери уже режут овощи. Вообще-то Гию тоже неловко от каждого доброго слова госпожи Убуясики, но он держится и старается вести себя достойно, хотя ничего достойного в нем нет и быть не может. Санеми приносит воду на кухню и тут же вылетает обратно на улицу, не смотря на Гию и ничего не произнося, а главное — не дожидаясь, пока дочери госпожи Убуясики поблагодарят его. Черная кошка с торчащим трубой хвостом носится следом и истошно мяукает, требуя внимания. Гию слабо улыбается и выходит следом. Солнце медленно клонится к горизонту, а небо окрашивается в оранжево-розовый. Раскидистый клен ярко выделяется, возвышаясь над остальными деревьями. Санеми яростно колет дрова, с нечеловеческим остервенением замахиваясь топором и обрушивая лезвия на дрова. Гию приглядывается к искалеченной руке без двух пальцев и понимает, что держать топор неудобно и больно, мышцы скорее всего затекают и ноют. Но Санеми ожидаемо не останавливается. Наблюдать за Санеми можно бесконечно: за его резкими движениями, открытыми эмоциями, которые он безуспешно пытается скрыть всякий раз, когда осознает, что на него кто-то смотрит. Поэтому Гию наблюдает за ним издалека, чтобы не смущать и не раздражать лишний раз. Санеми кладет топор и утирает пот со лба. Он устал, но все равно продолжает работать. Перекладывает уже сложенные поленья, хватается за метлу и начинает порывисто подметать и без того чистую дорожку. Гию сидит на веранде, а в голове звучат слова госпожи Убуясики: «он не привык, что после него кто-то остается в живых». После Гию тоже почти никто не остается в живых. Он глубоко вдыхает и впивается ногтями в собственную ладонь, надеясь отвлечься от боли, которая пронзила сердце. Скольких людей он не спас? Сколько смертей он не предотвратил? Все из-за его слабости и никчемности. Гию вскакивает на ноги и решительно направляется к Санеми, сам не зная зачем. Оставаться наедине со своими мыслями слишком опасно. Тени удлиняются, солнце скрывается, а из дома доносятся девичьи голоса и мягкие распоряжения госпожи Убуясики. Гию замирает, когда Санеми вдруг смотрит на свои раскрытые ладони. Шрамов у него больше, чем у Гию. Все потому, что смелости тоже больше, чем у Гию. — Ты скоро сотрёшь дорожку до земли, — произносит Гию первое, что приходит в голову. Санеми вздрагивает и опускает взгляд на сидящую рядом кошку. Надо дать ей имя, говорит про себя Гию, и перебирает: Пушинка, Чернушка, Сажа или, может, Наоми? Нет, Наоми слишком просто. Гию собирается озвучить варианты имен, как вдруг рядом возникает госпожа Убуясики с подносом, на котором стоят две чашки с ароматным травяным чаем. Она улыбается и протягивает поднос со словами: — Мои дочери заварили душистый чай и настояли, чтобы я принесла вам попробовать. Прошу. Они застеснялись угостить вас сами, — объясняет она, и Гию замечает, как Санеми вновь смущается, отводя взгляд. — Благодарю вас, госпожа Убуясики, — отвечает Гию и берет одну чашку. — И передайте Канате-сан и Куине-сан нашу искреннюю благодарность. — Благодарю вас, — коротко произносит Санеми и, кланяясь, берет вторую чашку. Ночь опускается на поместье медленно. Фонари зажигаются как по команде, но Гию знает, что, конечно, такого не бывает. Из дома доносится приятный аромат тушеных овощей и риса с курицей, и в животе у Гию урчит. Где-то хлопает дверь, и он подносит к губам чашку, вдыхая травяной запах. Чай перед ужином — необычная традиция, но госпожа Убуясики часто приносит травяные отвары именно в это время. Гию не спрашивает, просто принимает и благодарит, постоянно благодарит, пока госпожа Убуясики не останавливает его и не уходит. Чай обжигает язык и горло, легкий привкус ромашки успокаивает, и Гию различает еще мяту и чабрец. Кажется, сегодня Каната и Куина использовали другой рецепт. Гию еще раз глотает и произносит: — Очень вкусно. Улыбка на лице госпожи Убуясики становится шире. Она прижимает пустой поднос к себе и кланяется, а после приглашает на ужин примерно через полчаса, когда все будет готова. И медленно удаляется, не дожидаясь, когда Санеми тоже попробует чай. — Выпей, — говорит Гию. — Правда вкусно. На шрамированном лице отражается гамма эмоций, начиная злостью и заканчивая стыдом, и Гию не разбирает, что к чему относится. Но Санеми медленно отпивает чай с закрытыми глазами, пока шрамы становятся чуть явственнее в закатном свете. Гию хочется избавить его от шрамов, их слишком много, больше чем должно быть у любого истребителя, даже у столпа. Чай быстро остывает, а солнце уже не видно за горизонтом. Только небо еще оранжево-приторное, и Гию вспоминает сладкий вкус данго. Надо повторить как-нибудь на неделе, даже если Санеми будет ворчать, возмущаться и отказываться. Санеми допивает чай и ничего не говорит, но в его вечно разгневанном взгляде Гию видит спокойное удовлетворение и потому улыбается. Не может не улыбаться, по крайней мере сейчас. — Пойдем, поможем накрыть стол, — говорит Санеми и, не дожидаясь, уходит в дом.

***

Ночь опускается темной пеленой, на небе расстилается звездное полотно. После ужина все расходятся по комнатам, желая друг другу спокойной ночи и приятных снов, а Гию молится всем известным богам, чтобы кошмары оставили его хотя бы на одну ночь, иначе он сойдет с ума и семье Убуясики придется заботится о спятившем столпе до конца его дней. Если, конечно, они окажутся настолько любезны. А они окажутся, он точно знает. Пустая спальня полнится одиночеством, а сна нет ни в одном глазу. Гию молча лежит, глядя в потолок. Закрывает глаза, потом открывает и снова закрывает. И так по кругу уже битый час. Он переворачивается на бок. Потом на другой. И снова ложится на спину. Все поместье погружается в мертвую ночную тишину, которая пугает его чуть ли не до смерти, но он не признается в этом ни себе, ни кому-то еще. Мысли лопаются от крови и смертей в его памяти. А за стеной вдруг слышатся шаркающие осторожные шаги, проходит одно мгновение, второе. И из коридора слышится хриплый голос Санеми: — Томиока, спишь? Не спит. Конечно, не спит. Как вообще он может спать. Гию приподнимается на локтях, вспоминая, как они отключились прошлой ночью на веранде. Может, стоит повторить, хотя бы чтобы поспать больше пары часов с беспробудными кошмарами, которые когда-то были их общей реальностью. — Заходи, — вместо ответа приглашает Гию. Санеми оказывается рядом вместе со своим футоном и упорно избегает взгляда Гию. В груди болит и ноет, его рука невольно приближается к шрамированной руке Санеми, но не касается. Хорошо, что Санеми пришел сам. Хорошо, что Гию не пришлось идти к нему. Он бы не смог. И тогда они бы снова мучились от кошмаров. Неловкость в молчании то возникает, то пропадает. Они не говорят, потому что, думается Гию, оба не знают, что сказать и как спросить то, что у них вертится в головах. О таком не принято говорить и, тем более, спрашивать, а они давно упустили возможность узнать, как обычные люди ведут себя в таких ситуациях. Потоптавшись на месте, Санеми расстилает футон, изредка поглядывая на Гию, но не сталкиваясь с ним взглядом. Сам Гию тоже предпочитает не смотреть Санеми в глаза, но не возражает, когда тот ложится рядом, случайно дотрагиваясь до его колена и тут же поворачиваясь к стене. — Доброй ночи, — шепчет Гию и ложится, укрываясь легким летним одеялом. — И тебе, — бурчит Санеми, и Гию слышит в его голосе улыбку и благодарность.