Лиловый.

      Даже в субботнее утро Чонгук не изменял своим привычкам. Он просыпался рано, начинал день с разминки, зарядки и стакана тёплой воды — всё строго по рутине. Но сегодня в этой выверенной системе будто чего-то не хватало. Точнее — кого-то.       Дом казался до безумия пустым. Тишина — раньше успокаивающая — теперь душила. Она не давала сосредоточиться, не позволяла отдохнуть — только напоминала, что рядом нет его. Словно Чонгука оторвали от чего-то важного. От кого-то слишком важного.       Тренировка в спортзале под домом прошла хаотично. Он знал своё тело до последнего волокна, но сегодня оно будто сопротивлялось. Движения теряли чёткость, дыхание сбивалось, мышцы наливались тяжестью, но не той, что обычно — не усталостью, а разочарованием. Мысли блуждали. Сосредоточенность, всегда безотказная, как часы — разваливалась на куски.       Он пытался собрать себя — считал повторы, следил за дыханием, за постановкой ног. Но перед глазами то и дело вставала вчерашняя картина: Чимин, свет под люстрой, эти проклятые ушки… и взгляд, который на долю секунды всё выдал. Такой настоящий, что внутри будто что-то щёлкнуло.       После душа Чонгук, всё ещё не чувствуя привычного удовлетворения от тренировки, натянул толстовку, спрятал лицо под козырёк кепки и вышел из дома. Свежий воздух бодро ударил в лицо, почти обжёг прохладой, но даже это не помогло стряхнуть с себя мутное, вязкое чувство нехватки.       Он сунул руки в карманы, зашагал вдоль улицы, не имея конкретной цели — разве что купить что-то к завтраку. Хотя и это казалось неважным.       Город медленно просыпался. Улицы были полупусты, прохожие двигались в своём ритме, кто-то выгуливал собаку, кто-то нёс в руках ещё тёплую булку из ближайшей пекарни.       Листья с деревьев падали прямо на тротуар, прилипали к кроссовкам, а потом уносились порывом ветра. Всё вокруг дышало осенью — той самой, мягкой, чуть влажной, с ароматом свежести, корицы и только что сваренного кофе.       А внутри было неспокойно. Слишком живо. Слишком одиноко.       Чонгук остановился у кофейни, выбрал круассан и латте на вынос, но даже вкус любимого напитка не приносил облегчения. Горечь напитка едва ощущалась, как будто рецепторы стали глухи к радостям.       В голове снова всплывал тот момент: Чимин в зале, в свете, в ушках, в жилетке. Его взгляд. Его дрожь, которую тот так быстро спрятал.       Хотелось коснуться его нежной кожи. Оглядеть. Прикоснуться к ключице. Заглянуть в глаза. Убедиться, что этот человек — не выдумка, не сон, не игра воображения слишком одинокой головы. Что он есть. Был. Будет?       Чонгук выдохнул, уставившись в бледное, но чистое небо. Нет, не сейчас. Он заслужит прикосновение.       Он покачал головой и усмехнулся мысленно:

«С ума схожу. Реально схожу»

***

      Вернувшись домой, Чонгук автоматически закинул куртку на спинку стула и направился на кухню. Хотелось хоть чем-то заполнить тишину.       Он включил музыку фоном, закинул в стиральную машинку скопившуюся одежду, а потом, закатав рукава, принялся за посуду. Всё это было не делом, а скорее — бегством. От мыслей. От нехватки.       Пара тарелок, чашка, кастрюля — ничего сложного, но вода и мыльная пена помогали сосредоточиться. Хоть на минуту. Он пытался вычистить не только грязь со стекла, но и себя — от липкого ощущения пустоты.       Раздался звук входящего сообщения.       Телефон, забытый на краю стола, мигнул экраном. Чонгук вытер руки о полотенце и машинально взял его в руки… и замер.       Jimin: «Привет. Как ты? Поел, надеюсь? Спасибо за подарок. Он… тёплый. И очень красивый🥰»       Внутри будто вспыхнуло. Что-то между радостью, облегчением и… трепетом. Чонгук опёрся на столешницу, прочитывая сообщения снова и снова, задерживаясь на каждом слове. Они были простыми, но для него — почти священными.       Он не ответил сразу. Ему хотелось подобрать правильные слова. Хотелось не спугнуть. Не давить. Но и не молчать.       Его пальцы легли на экран.       Jungkook: «Рад, что подошло. Я хотел, чтобы тебе было тепло) И спасибо, что написал. Я… по тебе скучал»       Пальцы замерли, а затем дрогнули. Последнее сообщение он почти стёр — слишком откровенно, слишком быстро, но… отправил. Потому что правда. Потому что сдерживать было уже невыносимо.       Он поставил телефон экраном вниз, будто боялся ответа, и снова вернулся к посуде. Но сердце билось в три раза быстрее, а вода в раковине перестала быть просто водой.       В это же время, в своей комнате, закутанный в тёплый плед и с чашкой чая в руках, Чимин смотрел на экран с лёгкой улыбкой. Шуба лежала рядом на кровати, мягкая, струящаяся, пахнущая новым. Подарок был дорогим. Слишком дорогим. Но дело было даже не в нём. А в том, кто его прислал.       Он сразу понял. Не было ни капли сомнений. Только это странное тепло внутри, когда разрываешь коробку, читаешь записку и осознаёшь: кто-то думает о тебе. Кто-то хотел, чтобы тебе было хорошо. Кто-то заботится.       И именно это подтолкнуло его написать.       Ответ пришёл быстро. Чимин перечитывал сообщение и чуть крепче прижал к себе подушку. «Я по тебе скучал.» От этих слов стало щекотно внутри. Опасно. Нежно.       Jimin: «Я тоже…»       Сообщение ушло в одну секунду. А через мгновение — прочитано. Без точки. Без дополнительных слов. Но этого было достаточно.       Чонгук смотрел на экран, где светилось короткое: «Я тоже.»       И чем дольше он на это смотрел, тем сильнее чувствовал — ему не хватит этих редких слов и коротких встреч.       Он стёр набранное, написал заново. Снова стёр. Вдохнул, выдохнул, а потом всё-таки отправил:       Jungkook: «Один раз в неделю — это слишком мало. Для всего. Для нас…»       …тишина. Секунда. Минута. Пять. И ни одного ответа.       Он поставил телефон на зарядку и ушёл в душ, стараясь думать о чём угодно, только не о собственном нетерпении. Вернулся — всё так же. Прочитано. Молчит.       Гук опустился на диван, уставился в экран, потом включил телевизор. Щёлкал каналы, не вникая ни во что. Лента новостей, реклама, шоу, ещё реклама.       Он будто отдалился от всего мира. Только в груди росло: тревога, сожаление… и лёгкое жжение под рёбрами. Зачем я это написал. Может, поторопился. Может, спугнул.       Прошло почти два часа.       Когда он в очередной раз переключал канал и машинально потянулся за пультом, в квартире прозвучал звонок в дверь. Чонгук замер. Даже не сразу встал. Будто не поверил. Он шагнул к двери, заглянул в глазок… и сердце ухнуло вниз, а потом резко вверх, будто подпрыгнуло.       Там стоял он.       В тёмных, обтягивающих джинсах, укороченной белой шубке и с тем самым взглядом, от которого у Чонгука каждый раз перехватывало дыхание. Волосы слегка растрёпаны из-за ветра, а губы были такими, что ему захотелось — нет, нужно было — поцеловать их прямо сейчас.       Чимин не говорил ничего. Только стоял и смотрел. И этого было достаточно.       — Ты… — голос дрогнул. — Ты пришёл.       — Ты же сказал, что одного раза мало, — выдохнул Чимин. — Вот я и подумал, может… сделаем исключение?       Чонгук не сразу нашёл в себе силы ответить. Только отступил в сторону, освобождая проход, и слегка опустил голову — будто Чимин был светом, на который страшно смотреть слишком долго.       — Заходи, — тихо выдохнул он, чувствуя, как гулко бьётся сердце. — Я… рад тебя видеть.       Чимин прошёл мимо, оставляя за собой лёгкий аромат духов, и только тогда Чонгук понял, насколько соскучился. По этому запаху. По его шагам. По самой энергии, что заполняла собой всё вокруг.       Он закрыл дверь и на секунду просто постоял. А потом обернулся — и встретился взглядом с Чимином, который как раз скинул шубку и разворачивался к нему. В полумраке квартиры его светлая кожа казалась почти светящейся.       — Как ты? — спросил Чимин. — Не испугался? Я мог бы хотя бы предупредить.       — Нет. Точнее да. Испугался. Что ты не ответишь, — пробормотал Чонгук, и в голосе у него дрогнуло что-то странное, щемящее. — Но ты пришёл.       Чимин смотрел внимательно, с лёгкой полуулыбкой. Он видел, как напряжены плечи Чона, как пальцы чуть дрожат, будто сдерживают себя.       — Ну… раз ты скучал, — сказал он и шагнул ближе, — Покажи.       Чонгук замер.       — Что… показать?       — Что скучал, — спокойно повторил Чимин, подходя совсем близко. И остановился в полушаге, давая возможность отступить. Но Чонгук не отступал. Он даже дыхание затаил. Только глаза стали темнее, а губы приоткрылись от напряжения.       Он был словно на грани — и в этом пороге, на этой линии, вдруг сам склонил голову ниже, взгляд упал вниз.       — Я скучал, — тихо признался он, — Очень.       — Тогда на колени.       Это прозвучало не как приказ. А как возможность. Как дар. И Чонгук воспользовался им мгновенно, будто не сомневался ни на секунду.       Он опустился на колени, мягко, почти благодарно, у ног Чимина. Поднял взгляд снизу, как будто в этом было его естественное состояние — быть ниже, быть ближе, быть преданным. Словно собака, наконец нашедшая своего человека.       Чимин провёл пальцами по его волосам, слегка поглаживая, медленно. Чонгук закрыл глаза, впитывая каждое прикосновение, и в его лице было столько покоя, сколько не бывало уже давно.       — Хороший, — почти шепнул Чимин, — Вот таким ты мне нравишься.       Чонгук едва слышно выдохнул. Он будто растворялся. В этих словах. В этом внимании. В этом «нравишься».       — Что ты хочешь, малыш? — спросил Чимин, склонившись чуть ниже, пальцами поднимая его лицо.       — Чтобы ты остался, — честно выдохнул тот. — Чтобы я мог быть… вот так. Рядом. Ни о чём не думать. Только слушать тебя.       — Тогда слушай, — голос Чимина стал ниже, медленнее. — Встань. И иди в гостиную. На диван, ровно. Спину прямо. Руки на колени.       Он наблюдал, как Чонгук послушно поднимается, взгляд всё ещё опущен. Идёт, как будто боится громко дышать. Садится. Как сказано.       Чимин смотрит на него. И впервые — действительно долго и внимательно. Его альфа выглядел почти потерянным. Сильный, крепкий, но при этом абсолютно преданный. Готовый ждать. Служить. Любить.       И Чимин чувствует: что-то изменилось. Это уже не просто игра. Не просто роль.       — Сегодня, — говорит он, почти нашёптывая, — Ты не просто хороший. Сегодня ты будешь лучшим.       И в этой новой тишине, уже не гнетущей, а дышащей напряжением и доверием, начинается новая глава их взаимодействия.       Глава, где Чонгук — полностью его. Где Чимин — не только ведущий, но и единственный, кому доверено всё.

***

      Чонгук сидел на диване, как было велено: прямо, спокойно, ладони на коленях, взгляд опущен. Но его руки подрагивали — будто еле удерживали внутри нарастающее чувство. И тогда Чимин медленно подошёл ближе. Встал перед ним.       — Подойди ко мне, — мягко сказал он. — На четвереньках.       Чонгук мгновенно подчинился. Переместился ближе, скользя по полу, и, оказавшись рядом, не удержался — припал лбом к бёдрам Чимина.       Осторожно, будто просил разрешения. Зарываясь лицом в его одежду, в тепло, в него самого — тихо, сдержанно, благоговейно. Как будто дома.       Чимин молчал, глядя сверху вниз. Потом осторожно провёл рукой по волосам Чонгука, чувствуя, как тот прижимается ещё крепче.       — Ты скучал, — сказал он почти с удивлением, как будто только сейчас прочувствовал всю глубину этого. — Не просто ждал. Ты скучал по мне телом.       Чонгук кивнул, не отрываясь.       — По тебе… по голосу, запаху. По тому, что я чувствую рядом с тобой. Когда ты берёшь всё… — его голос был приглушён тканью, но в нём не было стыда. Только признание.       — Мой хороший, — шепнул Чимин. — Сегодня ты получишь всё, о чём молчал.       Он наклонился, провёл пальцами по линии шеи Чонгука, чуть надавил на затылок, и тот приподнял голову — с готовностью, с открытым взглядом.       — А теперь встань и иди за мной. Мы начнём.

***

      Чимин был преисполнен предвкушением. С самого утра он продумывал каждую деталь — жест, интонацию, шаг — представляя, как проведёт эту сессию.       В голове раз за разом прокручивал возможные сценарии, считывая, представляя, предугадывая реакции альфы.       А вдруг он воспримет это как пощёчину? А вдруг что-то сломается — в доверии, в тонкой нити, которая едва начала сплетаться между ними?       Но Чонгук… он превзошёл все ожидания.       Он не просто подчинился — он будто ждал этого. Он жаждал быть направляемым, ведомым, принадлежать. С трепетом и тихой благодарностью принимал всё, что ему приготовил хозяин.       Каждый приказ, каждое прикосновение отзывались в нём не страхом, а согласием. Жаждой. Глубоким «да» из самой сути.       Чимин подготовился заранее. Прежде чем отправиться к Чонгуку, он сложил необходимое в аккуратный бумажный пакет: любимый мармелад младшего — мягкий, фруктовый, не приторный, как он любил и бутылку воды без газа.       Он знал, что собирается сделать. Он знал, что Чонгук будет готов. Он видел это в его взгляде, когда тот открыл дверь.       А теперь, стоя на коленях перед сидящим омегой, Чонгук был уже не просто готов — он будто впал в благоговейное состояние, застыв в ожидании, в каком-то странном, затуманенном покое, где всё, что имело значение, — это Чимин.       Омега взял с журнального стола стеклянный стакан, налил воду, не торопясь. Каждое движение было подчёркнуто неспешным. Он смотрел на Чонгука внимательно, будто оценивая, как тот дышит, как сидит, как двигаются его пальцы, сцепленные на коленях.       — Жарко, малыш? — мягкий голос проникал под кожу. — Хочешь пить?       Чонгук кивнул. Он не осмеливался заговорить первым.       Чимин поднёс стакан к его губам. Одной рукой аккуратно обхватил подбородок, слегка наклонив лицо вверх, чтобы было удобно пить. Его пальцы были прохладными, уверенными. Большой палец легонько провёл по скуле, потом остановился под челюстью.       — Смотри на меня, — приказал он, и голос его стал ниже. — Когда пьёшь — смотри мне в глаза.       И Чонгук смотрел. Старался не моргнуть, не отвлечься, не дрогнуть. Вода стекала в горло, но он чувствовал её всем телом, потому что в этот момент мир сузился до взгляда Чимина. Всё внутри него дрожало — от желания, от покорности, от того, как сладко было чувствовать эту заботу… и власть.       Когда он сделал последний глоток, Чимин отнял стакан, поставил его на столик, а затем протянул руку вперёд, раскрывая ладонь.       — Ешь, — просто сказал он.       На его ладони лежал мармелад — тот самый, ягодный. Чонгук придвинулся ближе и медленно наклонился, осторожно взяв лакомство губами.       Он почувствовал лёгкий привкус сахара, а вместе с ним — и дрожь удовольствия, пробегающую по позвоночнику. Губы коснулись кожи. Он сдержал себя, чтобы не зарыться лицом в руку.       — Ещё, — сказал Чимин, выкладывая следующую дольку.       И снова. Один за другим, мармелады исчезали с его ладони, а Чонгук становился всё тише, будто проваливался в негу, растворяясь в ритуале.       — Поцелуй мою руку, — внезапно прозвучало.       Гук посмотрел снизу вверх. Его глаза блестели.       Он опустил голову, поцеловал ладонь. Потом — чуть выше, в запястье. И ещё выше, туда, где уже начиналась внутренняя сторона предплечья. Дыхание сбивалось, губы становились горячее. Он хотел больше. Хотел раствориться в этой коже.       Резкий хлопок раздался, когда ладонь Чимина шлёпнула его по руке.       — Не смей. — голос его был холоден, как сталь. — Я не давал тебе разрешения на большее.       Чонгук вздрогнул. Его голова опустилась, а в груди будто всё сжалось. Он быстро отодвинулся, и губы его дрожали — не от обиды, а от стыда. Щёки горели.       — Простите… — прошептал он. — Я… забылся.       Чимин медленно провёл пальцем по его щеке.       — Но ты красив, когда забываешься, — выдохнул он почти шепотом. — Нам нужно выйти на новый уровень, малыш. Ты готов?       — Да, — почти мгновенно.       — Тогда раздевайся. Я хочу видеть тебя. Всего.       Гук встал. Сердце билось в горле. Он чувствовал себя до предела уязвимым, но и… странно счастливым. Пальцы дрожали, когда он снял футболку, обнажая подтянутое, упругое тело.       Тренировки не прошли зря: рельеф пресса, чётко очерченные мышцы рук и груди — всё это выглядело как живое воплощение дисциплины и силы. Но сейчас — силы покорённой, преподнесённой ему.       Чимин встал. Его глаза скользили по телу Чонгука медленно, дотошно. Снизу вверх. Он задержался на ключицах, затем на животе, на полоске кожи, скрывающейся под поясом брюк. Его взгляд стал тяжелее. В нём было и желание, и превосходство, и ожидание.       Он подошёл ближе, не касаясь. Только глядя. И этого хватало, чтобы у Чонгука ноги слегка дрожали от напряжения.       — Ты великолепен, — прошептал Чимин. — И теперь — мой полностью.       Пак не торопился. Он любил выверенные, точные действия — именно так он и задумал завершить сессию, но не раньше, чем испробует на податливом теле Чонгука ещё пару новых ощущений.       Он поднялся, неспешно подошёл к одной из коробок у стены и извлёк оттуда тонкое, пушистое перо — игрушку из коллекции самого Чона.       На его губах мелькнула короткая улыбка: он запомнил, как тот рассказывал, будто никогда не позволял никому прикасаться к этим вещам.       — Узнаёшь? — спросил Чимин, размахивая пером у него перед носом.       Чонгук кивнул с замиранием сердца.       — Да, оно моё…       — Теперь моё, — ответил омега, и, присев в кресло перед ним, медленно провёл мягкими ворсинками по ключицам, вдоль линии плеча, затем ниже, по животу.       Каждое прикосновение вызывало у альфы дрожь. Он замирал, лишь тяжело дышал, а тело его от малейших ласк будто откликалось волной внутреннего жара.       — Ты так трепещешь, — прошептал Чимин, задержав перо у линии бедра. — Мне нравится.       Он наклонился, провёл губами по груди Чона, слегка прикусывая кожу, а затем провёл пером по внутренней стороне бедра, медленно-медленно, выверенно, зная, как сведёт с ума.       Губы Чонгука приоткрылись, с них сорвался глухой стон. Он зажмурился, как будто пытался пережить это, но вместо того, чтобы смягчиться, Чимин заговорил жёстче:       — Открой глаза.       Чонгук послушно распахнул ресницы. Взгляд затуманен, дыхание сбито. В этом взгляде — вся преданность, вся покорность, всё доверие.       — Смотри на меня, и ласкай себя. Сейчас.       Он сглотнул, пальцы чуть дрожали, когда опустились ниже. Он коснулся себя — нерешительно, будто испытывая границы дозволенного. Чимин не отводил взгляда. Он хотел видеть всё. Хотел пить это зрелище.       — Быстрее, — голос его стал глубже. — Не смей стыдиться. Покажи мне, как сильно ты хочешь. Это красиво.       И Чонгук подчинился. Он двигал рукой рвано, напряжённо, но, встретившись взглядом с Чимином, словно обрёл в этом разрешение. Он дышал всё чаще, запрокинул голову, а рука продолжала двигаться, пока бедра не начали дрожать от перенапряжения.       Чимин не шелохнулся. Он наблюдал, как мышцы на животе Чона вздрагивают, как по шее скатываются капли пота, как вздуваются вены на предплечьях. Он чувствовал, как сам сгорает от возбуждения. Облизнул губы, позволил себе провести пальцами по груди, ниже — по линии бедра альфы, дразня, подстёгивая, не касаясь самого главного.       — Хозяин, — вдруг прошептал Чонгук, сдавленно, с мольбой. — Пожалуйста… можно мне…       Голос сорвался, почти охрип. Он смотрел на Чимина снизу вверх, умоляюще, весь в напряжении, на грани.       — Нет. — прошептал тот, наклоняясь ближе, обжигая губами мочку уха. — Ты не получишь ни капли удовольствия, пока я не решу. Это моё!       Он замер, а затем резко выпрямился, приказывая:       — Руки — вниз.       Чонгук подчинился, весь в лихорадке, затаив дыхание.       И тогда Чимин поцеловал его.       Это не был мягкий, неуверенный поцелуй. Это было вторжение. Взрыв. Их губы встретились резко, будто всё между ними рухнуло.       Чонгук всхлипнул, когда Чимин заправил пальцы в его волосы, тянул ближе, глубже, всё жаднее и яростнее. Он трепетал, как натянутая струна, как зверь, пойманный в собственное желание.       И в этом касании — не было роли. Только они. Только это настоящее, которое нельзя больше отодвигать.       Поцелуй был долгим, тягучим, тёплым, и этого было слишком. Чонгук вцепился в его запястье, сдавленно вскрикнул, выгибаясь в последнем, беспомощном толчке. Он не справился. Разлился теплом и дрожью, окончательно потеряв контроль — прямо перед Чимином.       Оргазм накрыл его резко, без предупреждения — пронзил грудь, затопил живот. Он выгнулся в воздухе, словно сломанный, дрожа, всё ещё продолжая целовать омегу с невыносимой, честной страстью.       Он стонал в его рот, пока всё тело сводило судорогой, пока разум плавился в тепле прикосновения, в разрешении быть таким.       — Прости… — выдохнул он, отстранившись, едва придя в себя, виновато пряча взгляд. — Я не… я не хотел без разрешения…       Чимин провёл пальцем по его щеке, чуть надавил на подбородок, заставляя снова посмотреть в глаза. Он не злился. Наоборот. В его взгляде было восхищение, глубокое, одобряющее.       — А я хотел. Именно так. Именно тебя.