Пусть только ветер знает наши мысли

Даже спустя час Альбус оставался за столом, поглядывая на недопитый чай. В голове крутились слова: «Ты ведь Альбус Дамблдор». Словно это объясняло всё, оправдывало все его успехи. Но если бы только Аберфорт знал, как часто это имя становилось обузой, а не преимуществом. Да, его успехи в школе начались едва ли не с первого курса. Сначала это были блестящие результаты на экзаменах, затем победы в дуэльных турнирах. Его имя стало синонимом гениальности: учителя хвалили его перед другими учениками, а школьная газета писала о нём как о самом одарённом ученике за последние десятилетия. К пятому курсу слухи о «юном гении из Хогвартса» разлетелись за пределы школы. Журнал «Пророк» однажды даже вставил его имя в список «многообещающих выпускников». Мать вырезала ту заметку. Для неё это стало гордостью. Всё это накладывало тень на тех, кто был рядом. Особенно на Аберфорта. Альбус прекрасно понимал, что по мере того, как его имя становилось всё более известным, его младшего брата всё чаще сравнивали с ним. Учителя неосознанно ожидали от Аберфорта той же ясности ума, той же безупречной точности. «А, Дамблдор! — говорили они иногда, заглядывая в табель. — Надеюсь, ты пойдёшь по стопам брата». Однокурсники, шутя, задавали вопросы вроде: «Ну, ты ведь брат Альбуса, значит, тоже что-то умеешь?» Аберфорт, упрямый и своенравный, отмахивался от таких замечаний, но Альбус знал, что за этой маской скрывалась боль. Младший брат не был лишён талантов — он прекрасно разбирался в уходе за магическими существами, любил природу и обладал врождённым чутьём, которому Альбус даже завидовал. Но его способности не подходили под яркие заголовки или почётные грамоты, и в мире, где слава Альбуса только росла, всё, что делал Аберфорт, казалось второстепенным. Иногда Альбус ловил на себе его взгляд: смесь зависти и горечи, которую тот никогда не озвучивал. И это терзало его больше всего. Он не хотел быть причиной этого разрыва, но как исправить ситуацию тоже не знал. Чем больше он достигал, тем сильнее отдалялся от тех, кого любил, — пусть даже и невольно. На улице совсем стемнело. Небо в этот июньский вечер сгустилось не по сезону — как будто кто-то выключил свет раньше положенного, и привычная шотландская ночь, прозрачная и светлая, вдруг свернулась в скомканную ткань дождя и туч. Он подошёл к окну. Из щели в раме потянуло сыростью и тем особым, едким запахом озона, который всегда предвещает грозу. Альбус прислонился лбом к прохладному стеклу, вглядываясь в черноту. Тучи, плотные и низкие, медленно ползли с запада, поглощая последние отсветы дня где-то за холмами. Внизу, в саду, уже шелестели листья, вздрагивая под первыми тяжёлыми каплями. И вдруг из глубины памяти всплыло одно из тех летних утр. Время, когда всё казалось цельным и необратимо простым. Они с Аберфортом возвращались домой в предрассветный час — тихо, с заговорщицкой осторожностью, будто проникали в дом, который им не принадлежал. Они пробирались на кухню, ступая босыми ногами по холодному камню, и почти всегда находили остатки пирога: сладкого, липкого с патокой или с яблоками. Лучший кусок доставался тому, кто первым нашёл нож, а второй забирал, что останется. Они говорили шёпотом. Слышно было, как тикали часы, как скрипели половицы где-то в глубине дома, и как дышали они оба — легко, в унисон. Тогда он ещё не знал, что таких мгновений будет немного. Что лёгкость быть рядом — дар, и что не все отношения выдерживают испытание временем, даже если в них есть любовь. Именно эти минуты, эти до смешного простые ритуалы — как делили еду, воздух, молчание — всплывали теперь с болезненной чёткостью. Свет от свечи играл на стенах, а с печки потянуло уютным теплом. Мать что-то готовила на завтра. Но даже этот домашний покой не мог развеять напряжение, возникшее после разговора с братом. Альбус поднялся, убрал свою чашку в раковину. Руки не знали, чем себя занять. Мать сидела в дальнем кресле у двери и вчитывалась в какие-то записи. — Ты слушала наш разговор? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от темнеющего сада. — Конечно, — тихо ответила она, не поворачиваясь. — Он так не думает, ты же знаешь? Альбус не стал спрашивать, что именно она имела в виду. Вопрос был риторическим. Он и сам видел перемены в Аберфорте. Если раньше тот был вспыльчивым, но открытым подростком, то теперь в его глазах поселилась какая-то иная, более тяжёлая тень. Это была не просто взрослая серьёзность — это была усталость, накопленная годами жизни в чужой тени. — Я попробую поговорить с ним ещё раз, — сказал Альбус, словно извиняясь. — Может, мне стоит больше времени проводить здесь, с вами? Мать наконец повернула голову. — Твоё место не здесь, Альбус, — произнесла она тихо, но чётко. — Ты закончил школу. Мир перед тобой открыт. Не зарывай свой дар. Ты делаешь для нас больше, чем должен, и... — она на мгновение запнулась, подбирая слова, — Аберфорт… Аберфорт сам найдёт свой путь. Просто ему нужно время и чтобы ты не пытался этот путь за него проложить. Она замолчала, её взгляд скользнул в сторону лестницы, ведущей наверх. — И, Альбус... — голос её стал ещё тише, почти шёпотом, — если будет желание, зайди к Ариане. Она, я думаю, тебя ждёт. К сожалению, она не желает покидать комнату уже несколько дней… Альбус хотел ответить, но дверь резко распахнулась, и в комнату вернулся Аберфорт. В руках он держал какой-то потрёпанный лист бумаги. Его лицо было чуть взволнованным, но он пытался это скрыть, уставившись в пол. — Ты говорил про свою статью, — начал он, так и не поднимая взгляда. — Значит, тебе неплохо заплатили? — В нашей ситуации, можно сказать, и «неплохо», — подтвердил Альбус, медленно скрещивая руки на груди. — Тогда ты точно будешь знать, что делать с этим, — сказал Аберфорт, положив бумагу на стол. Альбус посмотрел. Это был не просто клочок — это был договор, иссиня-чёрные буквы на котором были скреплены трепещущими красными печатями, знакомыми каждому, кто хоть раз сталкивался с магическим долговым обязательством. Сумма, прописанная жирным курсивом, заставила его сердце холодно ёкнуть. — Что это? — спросил Альбус, хотя уже знал ответ. — Долг, — выдохнул Аберфорт. — Я пытался помочь. Были кое-какие задолженности. Но… получилось не так, как хотелось. Мать тихо подошла ближе, её лицо помрачнело. Альбус встретился с ней взглядом, но она молчала. Лишь белые костяшки пальцев выдавали её напряжение. — Ты заключил долговое соглашение? — медленно произнёс Альбус. — Ты же несовершеннолетний! Это незаконно. Таким как ты не имеют права выдавать займы или заключать подобные обязательства. И как ты вообще собирался их возвращать? И почему, чёрт возьми, ты ничего не сказал раньше? — Потому что ты бы сразу начал свой урок о том, как всё должно быть правильно, — огрызнулся Аберфорт, — а я пытался справиться сам. Вдруг бы ты вообще пропал до конца лета, как ты любишь! — Но я до сих пор не понимаю: как они вообще согласились дать тебе денег? — тихо спросила мать. В её голосе звучало не столько осуждение, сколько беспомощное изумление. — Я сказал, что мне уже шестнадцать… — пробурчал Аберфорт, отводя взгляд в сторону. Альбус резко выпрямился. — Ты издеваешься? Это не просто ложь, Аберфорт! Это запрещённая сделка! Магический контракт с несовершеннолетним — это не шутки. Это могло закончиться не просто долгом, а… — он запнулся, не решаясь произнести вслух возможные последствия, — чем угодно! Ты хоть представляешь, во что ты нас втянул? — Конечно представляю! — вспыхнул Аберфорт. — Ты думаешь, я идиот? Я просто не хотел сидеть и смотреть, как всё валится! А ты... ты ведёшь себя так, будто только ты способен принимать решения! — Потому что я хотя бы пытаюсь думать наперёд! — отрезал Альбус. — Я учусь, я стараюсь, чтобы потом была возможность вытащить нас из этого. Чтобы у нас был шанс на нормальную жизнь, а не вечное выживание! — А пока ты учишься и «думаешь наперёд», тут, извини, всё рушится прямо сейчас! — крикнул Аберфорт. — И ты понятия не имеешь, каково это — оставаться здесь, среди этого хаоса, каждый день! Мы не можем вечно ждать, когда ты «вытащишь» нас! — А ты думаешь, твоё решение — это помощь? Подделать возраст, влезть в долги с процентами, о которых ты даже не подумал?! Это не помощь, это глупость! — Хоть что-то! Хоть что-то! — выкрикнул Аберфорт. — Хоть один шаг, хоть одна попытка! А не вечное молчание и умный вид! — Довольно! — вдруг резко вмешалась мать. Голос её пронёсся по комнате, заставив обоих замереть. — Прекратите оба. Сию же минуту. Несколько секунд два брата, глядя друг на друга, просто тяжело дышали, как будто только что подрались. Альбус опустил взгляд, провёл рукой по лицу, затем вновь посмотрел на лежащую на столе бумагу. Магические печати всё ещё мерцали тёмно-красным, словно в их центре билось злое упрямое сердце, не желающее умолкнуть. — Я разберусь, — тихо, но уверенно произнёс он. — Это можно уладить. Я найду, как расторгнуть соглашение, но деньги нам всё равно придётся вернуть... — Он поднял глаза. — Куда ты их дел? — Раздал долги соседям. А остаток положил на наш семейный счёт, само собой, — ответил Аберфорт. — Предположу, что «остаток» — это почти ничего? — Верно предположишь, как всегда. — Ты можешь хоть на минуту выключить своё идиотское высокомерие? — А ты можешь не вести себя как придурок? — Замолчи, Аберфорт! Сейчас же! Что с тобой сегодня такое? — крикнула мать. Она резко обернулась к младшему сыну: то ли со страхом, то ли с непониманием в глазах. Аберфорт дёрнулся, словно от пощёчины, но не ответил. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. — Аберфорт… стой! Остановись, пожалуйста… — позвала мать и бросилась за ним. Альбус остался в одиночестве и прошёлся по столовой: рука по инерции скользнула по спинке стула отца — тяжёлого, тёмного, давно пустующего. Всё остальное казалось чужим: в полумраке этот дом был ему совсем незнаком. В гостиной он опустился на диван: тяжело, как будто последние силы покинули его. Спина провалилась в мягкую обивку, а взгляд уставился в потускневший абажур лампы под потолком. Ноги сами нашли старый ковёр с вытертым почти до неразличимости узором — реликвию из тех времён, когда мать ещё иногда принимала гостей. Из глубины дома всё ещё доносились голоса. То громче, то тише; иногда сквозь стену прорывалась резкая интонация Аберфорта, потом — приглушённый, усталый голос матери. Слов разобрать было нельзя, да Альбус и не пытался. Ссора продолжалась, только теперь без него. Он закрыл глаза и только сейчас осознал, что провёл в доме уже несколько часов, но так и не поднялся наверх — ни в свою комнату, ни к Ариане. Её комната находилась на самом верхнем этаже, на чердаке. И с этим осознанием пришло другое, почти постыдное: иногда ему отчаянно хотелось быть здесь просто гостем. Просто зайти, посидеть немного, выслушать новости — и уйти. Как чужой, у которого есть дверь, выход, свой путь обратно. Мысль об этом возникала редко, и он ненавидел себя за неё, но не мог стереть её окончательно. Иногда ему казалось, что жизнь без семьи была бы проще. Легче. Что, не будь вокруг этой ответственности, этой хрупкости на каждом шагу, он смог бы дышать свободно. Он никогда не говорил этого вслух. Но мысль приходила. Он зажмурился. Глубоко вдохнул и проглотил всё, что подступило к горлу. Ариана. Он должен был зайти к сестре. Она наверняка всё слышала — даже если не слова, то крики точно. Рука уже почти легла на подлокотник, чтобы оттолкнуться и встать, но Альбус остался сидеть. Завтра, подумал он. Когда я снова стану кем-то, кто умеет быть братом.