Пусть только ветер знает наши мысли

— Ох, Геллерт, дорогой, ты сегодня так поздно? — донёсся мягкий голос Батильды из гостиной. Сделав пару осторожных шагов вперёд, Геллерт остановился у входа, оставаясь в спасительной полутьме. Свет из комнаты едва задевал его, позволяя скрыть то, что сейчас происходило с его телом. Правая рука крепко сжимала левое плечо, пытаясь подавить вязкую обжигающую боль, что медленно ползла вверх от локтя, ширясь и углубляясь с каждым часом. — Да, задержался, — произнёс он ровно, не позволяя голосу сорваться. Слова вышли сухими, почти бесцветными, но не грубыми. Ему просто не хватало сил на что-то большее. Каждый звук, каждая мысль сейчас давались с нечеловеческим усилием. — Провёл день с Альбусом. И с Генри, — добавил он чуть мягче, надеясь избежать ненужных вопросов. В гостиной что-то тихо зашуршало, и сердце болезненно кольнуло: Геллерт боялся, что Батильда встанет и подойдёт ближе — придётся улыбнуться, выпрямиться, сделать вид, что всё в полном порядке. Но она лишь отложила какие-то бумаги, мягко вздохнув. — Генри Поттер... милый мальчик, — голос её звучал тепло и безмятежно, будто она говорила сама с собой. — Его отец, кстати, прекрасно разбирается в травах. Старший мистер Поттер… Помню его ещё с ярмарок в Бате. Геллерт слушал вполуха, отчаянно борясь с желанием прислониться к стене, закрыть глаза и дать волю боли, что медленно подтачивала его силы. Левое плечо невыносимо горело, пальцы едва заметно дрожали, и рука почти перестала слушаться. — Наверное, у вас выдался прекрасный день, да? — продолжила Батильда. — Альбус — редкий собеседник, ты не находишь? — Да, он интересный человек, — ответил Геллерт, стараясь звучать спокойно и даже убедительно. — Но я… я ужасно устал. Если ты не против, я пойду к себе. — Конечно, милый. Конечно, иди. Геллерт ещё секунду постоял, собирая остатки сил, и медленно повернулся к лестнице. Каждый шаг наверх давался ему всё тяжелее. Правая рука крепко сжимала перила, словно это была единственная опора, удерживающая его на ногах. Взгляд слегка затуманился от боли и усталости; ступени казались бесконечными. На повороте лестницы он остановился, пытаясь восстановить дыхание, и тут же чуть не потерял равновесие. Пришлось резко схватиться за стену, чтобы не упасть. Последние ступени он преодолел почти вслепую, цепляясь за перила и борясь с подступающей слабостью. Войдя в комнату, он захлопнул за собой дверь и наконец позволил себе коротко, резко выдохнуть. Комната дрогнула перед глазами, ноги подкосились, и Геллерт медленно опустился на одно колено, потому что стоять больше не было сил. Плечо свело болезненной судорогой, и именно в этот момент до него дошло: ситуация выходила из-под контроля. Эта боль не была неожиданностью. Она сопровождала его с самого утра — сначала лёгкой тянущей нитью под кожей, едва заметной, потом медленно, но неуклонно усиливаясь. Утром он даже выпил зелье, обычно помогавшее отложить приступ хотя бы на день-два. Но сегодня зелье сработало иначе: вместо облегчения пришла странная тяжесть, как будто нечто сжалось внутри, затаилось, выжидая. В течение дня боль менялась — не отступала, а словно подстраивалась под ритм его мыслей. К вечеру ему стало невыносимо трудно сосредоточиться даже на самых простых фразах. Реплики Альбуса и его друга доносились как сквозь густой туман — он цеплялся за каждую мысль, каждое движение давалось с трудом. В голове уже начинала складываться угрожающая ясность: ещё немного — и он не удержит маску. Ещё мгновение — и напряжение прорвётся. Внимательный взгляд Альбуса время от времени касался его. Ровный, наблюдающий, без слов, но с точностью, от которой становилось не по себе. С трудом поднявшись, он медленно стянул с себя рубашку, едва подавив стон: движение отозвалось вспышкой боли в плече. Бросив одежду на стул, он нащупал палочку и щелчком зажёг пару свечей — их слабое, колеблющееся пламя лишь едва рассеяло полумрак комнаты. На миг он задержался у края кровати, опираясь руками о деревянную спинку. Теперь, оставшись в одиночестве и позволив себе хоть частично расслабиться, он чувствовал, как с каждой секундой тело слабеет. Он шагнул к зеркалу. Тусклое стекло, чуть запотевшее, отражало усталое лицо — и что-то ещё. Под кожей, на изгибе плеча, вспухала тёмная тень. Она больше не была пятном. Теперь это напоминало глубокий ожог, чьи края пульсировали медленным фиолетовым светом. Он провёл рукой вдоль очертания — не касаясь, только следуя за изгибом. Тень на шее усилилась, уходя к основанию черепа. Её ещё можно было скрыть одеждой, но надолго ли? В этот момент его взгляд невольно скользнул выше и замер. Зеркало отразило нечто неуловимое, странное. Левый зрачок, казалось, разлился почти на всю радужку, оставив вместо неё ровное чёрное пятно. Он резко моргнул, пытаясь сбросить наваждение. Его бросило в жар. Приглядевшись снова, он увидел, что глаз вновь стал прежним — серым, с привычным металлическим отливом. Геллерт не успел даже задуматься, что это было, когда горло внезапно сдавило спазмом тошноты. Он едва успел отступить в сторону и наклониться — рвота подступила внезапно и резко, без предупреждения, оставив во рту горький привкус желчи. Выпрямившись, он, шатаясь, подошёл к умывальнику и накинул на пол полотенце, закрывая следы произошедшего. В голове пульсировала тупая боль, мысли путались, переплетаясь в лихорадочном беспорядке. Ему срочно нужно было зелье. Он наклонился, достал из сумки плоский деревянный футляр, откинул крышку и начал судорожно перебирать стеклянные пузырьки. Сердце болезненно сжалось, когда пальцы нащупали лишь несколько флаконов. — Шесть, — прошептал он вслух, словно пытаясь заставить себя поверить, что это ещё не конец. Выдернув пробку зубами, Геллерт торопливо выпил густую зеленоватую жидкость, стараясь не думать о её мерзком вкусе. Зелье привычно обожгло горло, но вместе с этим пришло и долгожданное облегчение. Боль не исчезла полностью — этого он и не ждал, — но стала приглушённой, отдалённой, как эхо. Он закрыл глаза и вдохнул полной грудью — впервые за долгое время. Ноги едва слушались, но он добрался до кровати и тяжело рухнул на неё, чувствуя, как тело проваливается в пустоту. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь собраться с мыслями, ощутить хоть какое-то подобие контроля над собой. На губах вдруг проступила мрачная улыбка. Какая нелепая ирония: умереть именно сейчас, найдя наконец потомков Игнотуса Певерелла. Это было почти смешно. Он прикрыл глаза ладонью, позволяя себе на миг отстраниться от всего: от боли, от слабости, от отчаянного положения, в котором оказался. Но мысли не оставляли его в покое, настойчиво требуя внимания. Генри Поттер. Простоватый на первый взгляд парень, открытый и почти доверчивый, но с цепким, внимательным взглядом и острым умом. Геллерт невольно улыбнулся. Повезло, что Альбус заговорил о родословной и Игнотусе, потому что спрашивать самому было бы слишком рискованно. Любое неверное слово или чрезмерный интерес могли бы вызвать подозрения, которые ему сейчас совершенно ни к чему. Плечо продолжало ныть, напоминая о себе, но теперь это было терпимо. Он открыл глаза и уставился в потолок, изучая едва различимые в полумраке трещины и пятна. Генри сказал, что у них ничего нет. Никакой мантии, никаких артефактов. Просто старинная фамилия, старинная легенда и больше ничего. Геллерт перевернулся на бок, сощурившись от нового приступа боли в локте, и снова задумался. Что, если они притворяются? Что если легенда — не просто легенда, а удобный способ скрыть реальность? В конце концов, Поттеры вовсе не так просты, как хотят казаться. Он сам видел бумаги в архивах и реестрах: скромность — всего лишь тщательно продуманный образ. Они богаты, даже богаче большинства аристократических домов, но почему-то старательно избегают демонстрировать это. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Если эта маскировка проникла во всё их поведение, то насколько глубоко спрятано то, что он ищет? И вообще есть ли шанс добраться до истины, пока эта чёрная зараза не убила его? Новая волна отчаяния медленно поднималась изнутри. Он глубоко вдохнул, будто собираясь признаться себе в том, что до сих пор отказывался формулировать. Времени не было. Он чувствовал это всем телом, каждой клеткой: то, что поселилось в руке, разъедало его быстрее, чем он мог продвинуться вперёд. Иллюзия, что он сумеет просто приехать, задать пару нужных вопросов, и сразу наткнётся на правду, — рассыпалась, как стекло. Глупо было думать, что потомки Игнотуса могут знать хоть что-то важное — не говоря уже о том, чтобы владеть мантией. Надо было быть полным идиотом, чтобы приехать сюда в надежде на то, что эта мантия висит у них на крючке в прихожей, подумал он с кислой усмешкой. Прошло не меньше часа, прежде чем он вновь пошевелился. Всё это время Геллерт лежал на кровати, не открывая глаз, как будто отодвигая необходимость снова включаться в реальность. Казалось, комната вокруг застыла: тени на стенах не двигались, свечи выгорели почти до основания. Только тиканье старых настенных часов и редкие гулкие удары дождя по подоконнику напоминали, что время не остановилось. Он осторожно приподнялся на локтях, опершись на подушку. Мысль о Вене возникла не сразу. Сначала — как слабый призрак, едва оформленная догадка. Потом — как резкое, отчётливое осознание: он не справится здесь. Не в таком теле. Не с этой рукой. Не в этом темпе. В Годриковой Впадине можно искать следы, можно разгадывать намёки, можно слушать чужие разговоры и угадывать в них крупицы правды. Но нельзя выживать. Не без помощи. Вена. Там, где всё началось. Он вспомнил Ханну. Она варила ему зелья на протяжении полутора лет: меняя состав, споря, доказывая, что он идиот, если снова полез туда, куда не следовало. И всё же — варила. В последний раз перед отъездом она сунула ему двадцать флаконов в холщовую сумку и сказала: — Этого хватит на два месяца, если не будешь жадничать. Но ты же понимаешь, что это полумеры, Геллерт? Ты не можешь жить, полагаясь только на эту жижу. Рано или поздно тебе придётся разбираться с причиной. Тогда он усмехнулся. Сейчас — нет. Процесс шёл — и стало хуже. И зелье, каким бы мощным оно ни было, не могло остановить суть. Только отложить неизбежное. Попросить о помощи здесь он не мог. Никто бы не понял. Состав, нужный для зелий, вызывал бы вопросы. А рецепт… Он сам по себе был компроматом. Любой мастер зелий, взглянув на формулу, понял бы: это попытка сдержать нечто гораздо более тёмное. И одного этого было бы достаточно, чтобы завести разговор туда, куда он не хотел идти. А Батильда… Она добра. И не задаёт вопросов, которые стоило бы задать. Да и вряд ли смогла бы что-то сделать. Он не мог — не должен — втягивать её. Надо было возвращаться. Хоть на время. Он знал, что скажет ей завтра. Что пришло письмо от отца. Что срочно вызывают. Что он не может отказать. Прозвучит убедительно. Забавно: с отцом он не общался почти два года. Этого, впрочем, никто не знал — и потому отговорка выглядела ещё правдоподобнее. И тогда придётся просить об одолжении. Чтобы Батильда провела его через министерский портал напрямую, минуя всю бюрократическую волокиту. Без переходов через промежуточные точки, где приходится часами дожидаться синхронизации узлов. Он повернул голову на подушке и уставился в стену. Мысли понемногу рассыпались. Но одна возвращалась вновь и вновь. Альбус. Он всплыл в памяти будто случайно, мимолётно — как взгляд, задержавшийся на лице в толпе. Но не исчез. Осел на дне сознания, как тихая мысль, от которой не так-то просто отмахнуться. Интересный, конечно, но слишком уверенный в себе. Слишком начитанный. Слишком наблюдательный. Будто уже всё понял — и теперь просто смотрит, не говоря лишнего. Что-то в этом раздражало. А что-то — тянуло. Геллерт сдвинул брови. Он не любил неясности. Особенно в себе. Но этот юноша… был другим. И это ощущалось не только в разговоре. Даже молчание у него было… живым. Сначала они просто пересекались — случайно, мимоходом. Но в последние две недели встречи стали почти ежедневными. Говорили, спорили, делились книгами, обсуждали историю, практики, магию. Почти привыкли друг к другу. Почти. Жаль, конечно, что придётся уехать. Непривычно оставлять за спиной что-то ещё не начавшееся, но уже ставшее важным. Впрочем… ещё не ночь. Завтра — попрощается. Если станет легче — зайдёт к ним, как и собирался. Ничего сложного. Он ни разу не был у них дома. Альбус звал — не настойчиво, но с той открытостью, которую не принято игнорировать. Всё же они виделись либо на нейтральной территории, либо у Батильды. Там было проще: она часто бывала на работе или запиралась в кабинете, оставляя им пространство. А у Альбуса — мать, младший брат, Ариана… слишком много людей в таком маленьком доме. Он закрыл глаза. На этот раз — чтобы попытаться уснуть.