Пусть только ветер знает наши мысли

— А если у единорога вырастет вторая голова, он станет почти драконом? — голос Арианы звучал всерьёз, почти настойчиво. — Нет, — ответил Аберфорт, даже не подумав. — Он станет очень несчастным единорогом. Девочка рассмеялась, и звук её смеха отозвался в саду, как всплеск воды. Аберфорт, сидевший на низкой скамье возле старого дерева, хмыкнул и покачал головой. — Ты просто не даёшь мне ни минуты покоя, — сказал он, вытаскивая из кармана яблоко и протягивая его сестре. — Но всё же, если у дракона вырастет вторая голова?.. — не унималась Ариана, принимая угощение. — Тогда Министерство срочно перепишет все инструкции по безопасности. И, возможно, все школы получат новых преподавателей по защите от них. Геллерт услышал их ещё до того, как подошёл к калитке. Голоса доносились с той стороны сада, из-за кустов смородины и раскидистого вяза. Он на секунду задержался в тени, позволив себе вслушаться. Вопросы Арианы были столь абсурдны, что вызвали у него лёгкую усмешку. Это была редкость: за последние дни он редко позволял себе улыбаться без причины. Он сделал шаг вперёд, хрустнув гравием под сапогом. Ариана, сидевшая на траве, подняла голову и уставилась на него с чуть прищуренной любопытной серьёзностью. Аберфорт, не вставая, кивнул. — Ты к Альбусу? — спросил он, не теряя ленивой неторопливости. — Да. Он дома? — У себя. Прячется в комнате, как всегда, когда задумает что-то важное. Если хочешь — заходи. Дверь открыта. Геллерт на секунду замешкался. Аберфорт заметил это и добавил: — Второй этаж, дверь вряд ли закрыта. Геллерт благодарно кивнул. Ариана всё ещё смотрела на него, не отводя взгляда. Потом наклонилась к брату и что-то едва слышно прошептала. Аберфорт фыркнул, мотнул головой и проворчал: — Ариана, перестань шептаться и показывать пальцем. Это невежливо. Она виновато улыбнулась, но всё ещё не сводила глаз с Геллерта. Он шагнул к дому, и калитка с лёгким щелчком закрылась за спиной. Сад остался позади. Перед ним был дом: невысокий, с каменными стенами и узкими окнами. На ступеньках лежал коврик, слегка потрёпанный на углах, а подоконники украшали глиняные горшки с лавандой. Он поднялся на крыльцо и взялся за дверную ручку — та была немного шероховатой и тёплой от солнца. Внутри пахло деревом и чем-то пряным — возможно, теми цветами с подоконников, а, может, травами, что сушились где-то на кухне. Геллерт осторожно переступил порог, дверь мягко закрылась за спиной. Половицы под ногами скрипнули — не громко, а как-то по-домашнему, будто признавая нового гостя. Гостиная была небольшой. Стены выкрашены в светлый, выцветший от времени цвет, посреди комнаты стоял низкий стол с несколькими книгами и стопкой пергамента. У дальней стены — камин, сейчас холодный, с аккуратно уложенными поленьями. Над камином — простая деревянная полка с фотографиями и несколько старых портретов, не двигающихся, нарисованных карандашом. Одна из рам была чуть перекошена. Он задержался у стола, взгляд скользнул по названиям: история трансгрессии, древнеаритмантические выкладки, философские трактаты. Всё это казалось удивительно личным — не выставленным напоказ, а оставленным как есть, будто сам дом не привык притворяться. Лестница, ведущая на второй этаж, оказалась в тени — узкая, чуть изогнутая, с поручнем, отполированным руками. Поднимаясь, он почувствовал, как телу стало неожиданно легко. Боль, державшая его сутками, отступила, растворившись в чём-то почти человеческом — уюте, простоте, тишине. Он не помнил, когда в последний раз ему было настолько спокойно. На втором этаже было ещё тише. Коридор вёл к нескольким дверям, но только одна была приоткрыта. Он остановился перед ней и прислушался. Скрип пера. Альбус. Геллерт толкнул дверь чуть шире и заглянул внутрь. Альбус сидел за письменным столом, склонившись над листом, в полутени: свет падал сбоку, выхватывая блики на волосах и на чернильнице. Он что-то писал — быстро, увлечённо, не отрываясь. Геллерт замер у двери. Было что-то странно притягательное в этой тишине, в сосредоточенности, в которой человек мог исчезать сам в себе. Он постучал: совсем тихо, костяшками пальцев — скорее касание, чем звук. — Прости, можно войти? — спросил он, чуть тише, чем собирался. Альбус вздрогнул, обернулся через плечо. В его взгляде мелькнуло удивление и тут же исчезло, уступив место привычной спокойной улыбке. — Не ожидал тебя тут увидеть, — сказал он. Геллерт пожал плечами: — Я, честно говоря, тоже. Просто... решил зайти. Ты был занят, я не хотел мешать. — Ты не мешаешь, — отозвался Альбус и приглашающе кивнул на кресло у стены. — Хочешь сесть? Геллерт устроился чуть наискосок, чтобы видеть и Альбуса, и окно, в которое струился мягкий дневной свет. — Что пишешь? — спросил он. Альбус повертел перо в пальцах: — Да так... Несколько писем. И один вопрос, который хочу отправить профессору в Лондон. Есть тема, над которой я думаю и не могу найти подтверждений в наших источниках. Хочется свериться. — Всегда ищешь подтверждения? — спросил Геллерт с лёгкой усмешкой. — По возможности, — отозвался Альбус, — А ты бы не стал? — Я бы попробовал сначала опровергнуть. А потом уже думал, стоило ли подтверждать. Альбус усмехнулся: — Ты и правда учился в Дурмстранге. Геллерт склонил голову: — Не отрицаю. Суровые методы — сомнение как принцип. Альбус помолчал, потом взглянул на него внимательнее: — Ты выглядишь... неважно. Ещё вчера хотел спросить, но ты был не слишком разговорчив. Геллерт опустил взгляд, на мгновение задумался, затем медленно кивнул: — Я уезжаю. Завтра. В Вену. — В Вену? — переспросил Альбус. — А как же «целое лето», которое ты пообещал? Геллерт хмыкнул: — План изменился. Непредсказуемо и не по графику. Как обычно. — Что-то серьёзное? — голос Альбуса был мягким, но в нём чувствовалась сдержанная тревога. — Нет, просто... семейные дела. Требуют моего присутствия. Он не солгал. Не совсем. В комнате на миг стало тихо. Только стук чернильницы, которую Альбус поправил, будто просто хотел чем-то занять руки. — Что ж, — сказал он, не глядя, словно обращаясь к столу, — Я рад, что ты зашёл. — Я не мог не попрощаться, — ответил Геллерт, чуть наклоняясь вперёд. Его голос прозвучал просто, и всё же в этих словах пряталось нечто, что невозможно было сказать иначе. Альбус всё ещё держал в руке перо, но теперь оно словно мешало ему — он медленно положил его на подставку: пальцы на миг задержались, — а затем убрал руку. Вздохнул неглубоко, почти бесшумно. Геллерт видел, как это движение пробежало по плечам, как чуть дрогнули губы, прежде чем снова сложиться в привычную полуулыбку. — Ты планируешь вернуться? — спросил Альбус. — Честно? Да. Но сейчас сложно сказать, когда точно. Дела могут отнять неделю — может, две. Или больше. Если всё пойдёт не так, как нужно. — А обычно идёт? — Никогда, — усмехнулся он. — Но в этом и суть, разве нет? Они оба чуть улыбнулись, как над шуткой, которую не нужно было проговаривать. Альбус перевёл взгляд на окно. Свет уже сдвинулся, падая под другим углом, и очертания дерева на стекле стали длиннее, будто подкрадываясь. Комната оставалась тихой, но в этой тишине теперь было что-то плотное, почти вязкое. Геллерт молчал, прислушиваясь к тому, как в груди бьётся сердце — неровно, с лёгким напряжением; казалось, что тело само знало то, что он ещё не осмеливался сформулировать. Диалог теперь не клеился. Он медленно поднялся с кресла. — Ну… тогда я пойду, — сказал он. Альбус тоже поднялся, едва слышно отодвигая стул. Он подошёл ближе — всего шаг. Рука, протянутая для рукопожатия, была тёплой, крепкой, и на миг Геллерт ощутил, как сквозь пальцы проходит нечто, что невозможно удержать. — Хорошей дороги. Можем писать друг другу. Он посмотрел на Альбуса — прямо, почти пристально. В эти несколько секунд перед уходом всё вокруг стало резче: солнечные блики, падающие на пол, неровный край бумаги на столе — и глаза. Голубые. Чистые, как утренний лёд. Но в них был огонь. Не пламя. Жара не было — только свет. Такой, который не греет, но от которого невозможно отвести взгляд. И ещё волосы. Пряди, которые вечно падали на лоб, как будто и не думали слушаться расчёски или воли хозяина. Эти пряди, казалось, были каким-то частным выражением его характера — упрямым, мягким, непокорным. Геллерт вдруг почувствовал, как в груди что-то сжалось — не резко, а тягуче, будто что-то важное начинало ускользать, и он ничего не мог с этим поделать. Пальцы сами собой сжались в кулак, а ногти впились в ладонь. Он кивнул — коротко, сдержанно — и отвернулся. Шаг. Другой. Дверной косяк — прохладный, под ладонью шероховатый. Он вышел в коридор, ощущая, как за спиной снова воцаряется тишина — та, в которой остался Альбус. Ещё шаг — и он обернулся. Альбус уже сидел за столом, точно в той же позе, в которой Геллерт застал его в начале. Спина прямая, плечи слегка сгорблены вперёд, голова наклонена над бумагой. Как будто между их встречей и этим моментом не прошло и минуты. Как будто он не приходил вовсе. И всё же что-то было иначе. Что-то. Он медленно зашагал вниз по лестнице. Деревянные ступени скрипели под ногами, и в каждом звуке словно отзывалось что-то в нём самом — неуверенное, сдержанное, почти просьба остановиться. И вдруг он понял. Понял слишком ясно, слишком внезапно. Если он уйдёт сейчас — он будет жалеть. Жалеть не в привычном смысле: не потому, что недоговорил или не объяснил. А потому что впервые за многие месяцы — за годы — не хотел от кого-то уходить. Он не дошёл пары ступеней до конца и вдруг остановился. Всё вокруг на миг замерло: воздух, свет, сам дом. Он вдохнул глубоко — выдохнул медленно, почти бесшумно, как будто этим дыханием пытался вытолкнуть из себя сомнение. А затем резко развернулся и зашагал вверх: твёрдо, без колебаний. Решение наконец созрело и больше не подлежало обсуждению. — Альбус, — позвал он. Имя прозвучало непривычно твёрдо. Альбус резко обернулся. В его взгляде мелькнуло искреннее, почти тревожное удивление. Геллерт стоял на пороге, не решаясь сделать последний шаг, будто теперь граница между ним и комнатой стала границей между тем, что можно вернуть, и тем, что уходит. — А ты бы хотел… побывать в Вене?