Пусть только ветер знает наши мысли

Геллерт оступился на второй ступеньке и выругался вполголоса. Подошва соскользнула, но он удержался, вцепившись в перила пальцами, как клещами. Третью ступень он преодолел уже с осторожностью старика. В последний раз он считал шаги, когда ему было девять — теперь снова считал, только иначе. Улица уходила вниз, к каналу. Геллерт двигался медленно: левая нога волочилась и почти не слушалась. Плащ казался непривычно тяжёлым и стягивал плечи. Солнце било в глаза, булыжники под ногами бликовали мелкими агрессивными вспышками. Дом Ханны стоял в глубине улицы, чуть в стороне от остального мира — как и сама Ханна. Геллерт остановился у двери, которую знал уже слишком хорошо. Трещина на левом косяке, облупленная рама, тяжёлый медный молоток с вмятиной сбоку — всё было на месте. Он постучал один раз. Подождал. За дверью стояла тишина. Он постучал снова, чуть сильнее. Лёгкое, едва заметное раздражение скользнуло по лицу. Его тело ныло. Не резко, не остро — просто всё внутри будто сместилось, сдвинулось в сторону, перестало подчиняться. И ждать — даже минуту — становилось почти невыносимо. Он уже подался было вперёд, чтобы постучать в третий раз, как из-за двери донеслось: — Иду, иду! Геллерт выпрямился, отступив на шаг, и снова стал прежним — спокойным и собранным, как будто ничего не происходило. Щёлкнул засов, послышался лёгкий лязг замка, и дверь распахнулась. На пороге стояла Ханна. Рыжие волосы были высоко заколоты — несколько прядей выбились, как и всегда. Манжета левого рукава испачкана чем-то густым и фиолетовым — явно зелье, и, судя по цвету, не из простых. На лице — лёгкий румянец, взгляд прямой, внимательный. Её не удивило, что он стоит на пороге, но в голосе всё же мелькнула тень упрёка. — Вот это да. Не знала, что ты вернулся. Геллерт коротко кивнул. — Ещё вчера. Она оценила его взглядом — быстро, но тщательно, как будто хотела убедиться, что это действительно он. — Не жарковато ли тебе в таком наряде? — спросила она, прищурившись. — Лето, между прочим. — Может быть, — ответил он. — С утра было прохладнее. Она чуть склонила голову. — Проходи. Он переступил порог. В доме было ещё прохладнее, чем снаружи: тени от узких окон ложились на пол, выложенный светлым деревянным паркетом. Вдоль стены — низкий узкий диван, обитый серо-зелёной тканью, с продавленным подлокотником; на подоконнике — плоский ящик с сушёными травами, стеклянный графин с водой и тонкий потрёпанный томик «Прикладного зельеварения». Где-то дальше хлопнула дверь — вторая, ведущая в кухню. Из открытого окна в гостиную тянуло запахом розмарина и алантовой травы — за домом начинался крошечный сад — почти двор-колодец. Сквозь занавеску было видно, как шевелится на ветру тонкая проволочная изгородь. Ханна остановилась в проёме, бросила через плечо: — Садись, я сейчас, — и скрылась в глубине дома. Послышался короткий скрип — то ли шкафа, то ли отодвигаемого стула, затем лёгкий звон стекла. Геллерт остался один в комнате. Он сел на край дивана и начал снимать плащ: неловко, одной правой рукой. Движения были резкими, почти неуклюжими. Обивка под ладонью была шершавой — потёртая ткань, местами вытертая до основы. Сад всё ещё шевелился за занавеской. Листья на узкой яблоне под окном колыхались от редкого сквозняка, хотя воздух в комнате оставался неподвижным. На столике у окна стояли две чашки. Одна — с остатками чего-то тёмного, густого. Вторая была чистая. Край чуть надколот. Геллерт провёл по нему пальцем — аккуратно, на ощупь, почти не касаясь. Как будто проверял: осталась ли в этом доме прежняя точность, или время её стёрло. Ханна вернулась с подносом. На нём — пузатая турка со следами нагара вдоль ручки, кофейник и две чашки. Запах был резкий, крепкий, с лёгкой кислинкой и чем-то травяным — возможно, она снова добавила сушёный корень или каплю чего-то своего, фирменного. Вместе с кофе — маленькая баночка с жидкостью цвета меди. Без подписи. Как всегда. Она поставила поднос на стол и села напротив, подогнув под себя ногу. Движение было знакомое до мелочей — он видел его десятки раз, — и именно в этом было что-то странно успокаивающее. — Значит, вчера вернулся. И сразу ко мне? — А к кому ещё? — Варианты есть, — сказала Ханна. — Если верить слухам, ты в последнее время стал общительнее. Он промолчал и поднёс чашку ко рту. Кофе был крепкий, обжигающий, с горькой травяной ноткой. Не просто кофе: она добавила что-то для бодрости или концентрации — или чтобы не грохнулся у порога. — Город тот же, — сказал он. — И всё же чужой. — Ты всегда это говоришь, когда возвращаешься. Может, дело не в городе? — Наверное. Она не спорила. В комнате стало тише. Часы у входа тикали глухо, с лёгким скрипом — старые, с медной гирькой. Он вспомнил, что они отстают на три минуты. Всегда отставали. И их по какой-то причине никто никогда не переводил. — Видела кого-нибудь? — спросил он, не поднимая взгляда. — Только Тиану. У неё опять что-то с реактивностью: новый фермент жжёт пробирки до дыма. Спрашивала о тебе. Я сказала, что ты где-то в Бургундии, отдыхаешь с единомышленниками. Он усмехнулся — уголком рта, почти непроизвольно. — Звучит как ложь. — Звучит как ты, — сказала Ханна и отпила кофе, не сводя с него глаз. Её взгляд скользнул по нему — не оценивающе и не с жалостью. Просто как у человека, который слишком хорошо помнит, каким он был. Который умеет замечать перемены, даже если сам об этом не говорит. — Ты неважно выглядишь, — сказала она негромко. Геллерт слегка подался вперёд, будто собирался заговорить, и замер. Чашка в его руке еле заметно задрожала, но пальцы сжались так крепко, что побелели костяшки. — Рука, да? — спросила Ханна: уже тише, уже иначе. — Всё стало хуже. Он кивнул. Медленно поставил чашку на стол — точно, осторожно, как будто керамика могла треснуть от одного неловкого звука. — Мне нужны ещё зелья, — сказал он. — А где те, что я тебе дала? — Приступы, — ответил он. — Слишком часто. Наступают быстрее, чем раньше. — Насколько чаще? — Пару раз в день. Иногда и ночью. Иногда — сразу после приёма. Ханна подняла голову. Лицо осталось спокойным, но голос стал другим — чётче, резче: — Что значит «после приёма»? — Я выпиваю зелье, — сказал он. — Оно помогает. На час, может, два. А потом — снова. Она коротко выдохнула через нос и на мгновение опустила взгляд, будто пересчитывая что-то про себя. — Это не так должно работать, — сказала она. — Даже в твоём случае. Он кивнул, не пытаясь оправдываться. — Геллерт, — сказала Ханна, — тебе надо в больницу. Он подался вперёд, опершись локтями о колени. Плечи будто заклинило. Несколько секунд он сидел так, не шевелясь, потом медленно и с усилием выпрямился. — И как ты себе это представляешь? — спросил он, не глядя. — Я… я не знаю. Но… — Они её ампутируют, — сказал он. Не громко, но перебивая. Голос всё ещё был ровным, но стало ясно: держится он из последних сил. — А меня посадят. Вот и всё. — А если ты туда не пойдёшь — ты просто умрёшь... Он посмотрел на неё спокойно, почти отстранённо. В этом взгляде не было ни согласия, ни протеста — как будто он уже слышал это раньше и уже всё для себя решил. — Думаешь, что я преувеличиваю? — спросила она после паузы. — Нет. Не думаю. — Тогда почему… — Потому что ты видела формулу, — перебил он. — Ты знаешь, что в ней. Знаешь, от чего она. Любой аптекарь, любой эксперт из AMS — кто угодно — поймёт, что это не просто обезболивающее. Что это... сдерживание. А если спросят, что именно я сдерживаю — у меня не будет ответа, который им подойдёт. — Ты сдерживаешь собственную смерть, — тихо сказала она. — Этого недостаточно? — Не для них. Больница — это не вариант, — сказал он. — Это всё. Конец. Она встала. Подошла к окну и распахнула его пошире — насколько позволяла старая рама. Свет лёг на пол и на её плечо. Теперь она стояла к нему спиной. — Ты не показал, насколько плохо всё выглядит, — тихо заметила она. Он не ответил. — Значит, совсем плохо. Он смотрел, как ветер тронул край её платья, как прядь волос сдвинулась с плеча. Потом устало выдохнул. — Я пришёл сюда не ссориться, Ханна. — Я с тобой, Геллерт, — она резко обернулась. — Просто я не хочу хоронить тебя. Понял? — Считаешь, что в моей биографии мало пятен? — он приподнял бровь. — Не хватает ещё одного скандала? — Мне плевать на твою биографию. Покажи руку. — Нет. — Геллерт... — У меня нет на это времени. Так ты поможешь? — ровно спросил он. Она не ответила. Смотрела в одну точку, будто спорила с кем-то внутри себя. Потом отступила к столу: медленно, как во сне. Села, сложила ладони. — А когда я тебе не помогала? Он выдохнул, слегка откинувшись назад. — У меня ещё осталась часть реагентов, — сказала она. — Этого хватит на два, может, три флакона. Остальное нужно будет варить с нуля. Некоторые ингредиенты придётся доставать: сейчас их почти не держат на складах. Тебе нельзя принимать ту же дозировку, что раньше. Она больше не держит. — Я заметил. Ханна встала, выдвинула узкий ящик в боковой секции, достала лист с формулой и, проведя пальцем по краю, небрежно сложила его вдвое. — Придётся усилить — и по нейтрализации, и по блокировке. Цена будет другая. Время тоже. Геллерт достал из внутреннего кармана небольшой мешочек. Ткань приглушила звон монет, но по тому, как тяжело тот лёг на ладонь, было ясно: внутри немало. — Пока хватит? Она взяла деньги, взвесила в руке и убрала в ящик. — Пока хватит... — На этом мои неприятности не заканчиваются, — добавил он после короткой паузы. — Дом взломали. Дней десять назад. Ханна подняла взгляд. — Серьёзно? — Эльф был оглушён Империо. Нашли в кладовке. Жив, но… — он повёл рукой. — Пока ни слова не связал. Скорее всего, просто воры. Сейчас там Элиот копается в следах, но, по его словам, в ближайшие дни придут из AMS. Официально. Будут искать, как он выразился, «структурные аномалии». — И что-нибудь пропало? — Пока не ясно. Был беспорядок, но ничего явного. Но вообще не понятно, какая у них была цель. Я решил не жить там в ближайшие дни. — Ничего себе. И где ты сейчас? — В старой квартире матери. На Лейопольдштрассе. Ханна приподняла бровь: — Ты в ней не появлялся лет десять. — Семь, — сказал он. — Но пыли там, конечно... Зато библиотека цела. — Один живёшь? Или Элиот... — Нет. Элиот в доме. Я приехал с другом. — С другом? — переспросила она, как будто слово звучало подозрительно. Он бросил на неё короткий взгляд из-под бровей: — Не паникуй. Просто кое-кто, кто мог бы быть полезен. Интересный человек. Ты бы оценила его подход. Она откинулась в кресле, прищурилась — как будто старалась разглядеть его насквозь. — Ты же не веришь в друзей. — Правда? А ты тогда кто? Ханна фыркнула: — Я человек, которому ты платишь. За зелья там, за редкие порошки и моральную поддержку. Он театрально вздохнул: — Может, тогда мне стоит на тебе жениться? А то я скоро обанкрочусь. — Членам семьи скидок не делаю. Они оба засмеялись. В комнате повисла мягкая тишина. — Тебя не было почти месяц, — сказала она спустя минуту. — Ты нашёл всё, что нужно? Он отвёл взгляд, давая себе время. — И да, и нет. — Это как? — Не нашёл, что искал, — отозвался он. — Зато, возможно, нашёл кое-кого, кто может быть на нашей стороне. Она чуть наклонила голову: — У тебя странное чувство прогресса. — Мне подходит, — сказал он. Он сменил позу, устроившись поудобнее. — Он не из наших, но понимает, что на кону. И умеет видеть вещи с нужной стороны. — Если он тебя терпит, это уже достижение. — Я умею быть очаровательным. — Надеюсь, он умеет варить антидоты. Геллерт усмехнулся устало, почти по-доброму: — Я теперь знакомлюсь исключительно по уровню мастерства в зельеварении. Остальное — вторично. Ханна качнула головой и встала: — Ну, хотя бы у тебя остались принципы. Я сложу тебе пару зелий с собой, чтобы привести тебя в порядок. Но не увлекайся ими сильно, — сказала она, направляясь в другую комнату. — Помнишь, как бывает. Сейчас принесу. Он кивнул, даже не глядя. Когда за её спиной хлопнула дверь, он остался сидеть, не двигаясь, не считая времени. Просто сидел, позволяя телу вписаться в кресло, как будто это было сейчас единственным, что от него требовалось. Оставаться здесь было не решением, а необходимостью. Вена не становилась легче — но здесь, по крайней мере, всё под рукой. Люди, которые понимают, когда лучше не спрашивать. Контакты. Рабочий архив. Письма. Он знал: затягивать нельзя. Зелья ещё держат, но процесс пошёл быстрее. Ханна правду сказала: старой версии уже мало. Придётся удвоить нейтрализацию — а это другие ингредиенты, другие люди. Те, кто будут смотреть в глаза чуть дольше, чем нужно. Те, кто умеют молчать, но никогда не забывают, что и кому они продали. Всё это началось с одной глупой ошибки — со школьного эксперимента, когда он, шестнадцатилетний, полез за рамки допустимого, пытаясь изучить нестабильный элемент. Тогда ему казалось, что всё обошлось. Почти. Но с тех пор в теле — в магии — будто осталась щель, трещина, через которую что-то чужое медленно, методично пробиралось внутрь. Он знал это. Просто не хотел всерьёз признавать. Как не хотел признавать, насколько далеко зашёл в своей одержимости. Дары Смерти — идея, что когда-то казалась блестящей, почти возвышенной, теперь всё чаще выглядела как отсроченный приговор. Он потратил месяцы, изучая следы, споря, выстраивая теории — и всё это время от него медленно, но последовательно убывало главное: собственный ресурс. Сейчас речь не о великой цели и не о легенде, а о выживании. О банальной медицинской задаче, которую нельзя больше маскировать под поиски смысла. Пора было стать реалистом. Смерть придёт раньше, чем он найдёт хоть один из её Даров.