Пусть только ветер знает наши мысли

Леопольдштрассе была тихой — непривычно для центра большого города. Альбус стоял у окна и смотрел вниз, на улицу. Несколько запряжённых телег проехали по брусчатке, вдоль стен скользнули чьи-то тени — и всё затихло снова. Лето в Вене ощущалось иначе, чем в Годриковой Впадине: не жарче, не шумнее — просто по-другому. Город был совсем незнакомым, и, пожалуй, Альбусу это нравилось. Он не собирался сюда ехать. Вернее, не думал об этом всерьёз. Лето было свободным — ни работы, ни учёбы, и, что особенно непривычно, почти никаких обязательств. Он планировал провести эти месяцы за чтением, может быть, навестить кого-то из знакомых, но приглашение Геллерта появилось неожиданно и оказалось кстати. Уехать из Шотландии, сменить обстановку, поглядеть на другой магический мир — всё это вдруг показалось почти необходимым. Тем более что раньше он никогда не был в Австрии. Даже в континентальной Европе бывал всего один раз, когда ездил с отцом во Францию на международную конференцию. Тогда он почти ничего не понял из происходящего. С тех пор многое изменилось. Поездка началась с организационной неразберихи. Батильда, как оказалось, имела связи в британском Министерстве и смогла устроить проход через один из каминов. Их было всего десять, напрямую связанных с австрийской стороной, и только два — с Веной. Чтобы пройти через такой камин, нужно было подгадать точное время: следить, чтобы никто не прибыл с той стороны, чтобы портал не был занят, чтобы не случилось пересечения потоков. С австрийской стороны всё было рассчитано чётко, но в Лондоне допустили ошибку: один из сотрудников не учёл перенос выходного расписания и разницу во времени. В итоге вместо обещанных пяти часов вечера они смогли отправится только в восемь — когда дневной поток закончился и Министерство дало разрешение. — Лучше уж позже, чем завтра, — пробормотал тогда Геллерт, сидя у стены в комнате ожидания. — Знаешь, что бывает, если два потока входят одновременно? Альбус знал. Один из их профессоров в Хогвартсе как-то демонстрировал это на примере стула, на который одновременно пытались трансгрессировать два ученика. В контролируемых условиях, конечно. Результат был строго визуальный: заклинание зависало, и на миг два силуэта накладывались друг на друга, не в силах закрепиться. Потом их отбрасывало в противоположные углы зала. Было зрелищно и крайне неубедительно в смысле безопасности. Трансгрессировать на такое расстояние не было вариантом. Им пришлось бы пересекать не одну границу, запрашивать разрешения у французской и, возможно, швейцарской сторон. В лучших случаях такие перемещения требовали многоэтапного согласования. В худших — задержания и допроса. Поэтому камин был хоть и утомителен, но надёжнее. В десять минут девятого они прибыли в австрийское Министерство. На выходе их встретил охранник — высокий, сухощавый, в форменной мантии с гербом ведомства. Он говорил по-немецки, отчётливо и вежливо: — Guten Abend, meine Herren. Zauberstäbe bitte. Und diese Formulare ausfüllen. Unterschriften unten.* Палочки пришлось сдать — не насовсем, а лишь на время регистрации. Альбус заполнил анкету аккуратным, чуть наклонным почерком. Язык он знал: три года практики, чтение журналов, переводы статей. Говорить всё ещё было сложно, но понимать — вполне. Он отдал заполненный лист и получил короткий кивок. — Willkommen in Österreich-Ungarn, — сказал охранник и жестом показал на двери. Холл был почти пуст. Пара сотрудников и один усталый чиновник с кипой бумаг — и всё. Внешне австрийское Министерство не отличалось от британского — те же коридоры, те же хранилища, та же атмосфера скрытого порядка. Они вышли на улицу. Солнце ещё не село, но свет был уже мягким, тёплым. Геллерт повёл их в сторону от центральной площади, сказав вполголоса: — Мы остановимся в квартире моей матери. Я там не был много лет. Может быть пыльно. — А мы не должны были… — начал было Альбус, но тот перебил: — Да. Изначально собирались остановиться в нашем доме. Но брат поздно ночью прислал письмо: туда, кажется, кто-то вломился. Пока не ясно, что именно произошло. Лучше не рисковать. — Вломился? — переспросил Альбус, чуть отстав. — Именно. Он пустовал несколько недель — может, просто уличные маглы. Или… кто-то что-то искал. Пока неясно. Альбус замолчал, хмурясь. Линия между тревогой и любопытством у него всегда была тонкой. — И ты об этом так спокойно говоришь? — Я не люблю паниковать раньше времени, — усмехнулся Геллерт. — Хотя брат, признаться, был куда менее спокоен. Альбус перевёл на него взгляд. — У тебя есть брат? — удивленно спросил он. — Есть, — кивнул Геллерт. — Я не знал. Ты… никогда про него не упоминал. — Нечего особенно рассказывать, — спокойно отозвался тот. — Да и повода не было. — Старший? Геллерт покачал головой: — Младший. Элиот. Он действительно выглядел уставшим: бледнее обычного, чуть сутулый. Шёл медленно и неуверенно. Альбус уже собирался спросить, всё ли в порядке, но Геллерт опередил его: — Я плохо переношу перемещения. Камины — хуже всего. Будто в камеру хранения засунули без воздуха. Ничего. Пройдёт. Он внезапно взял его за руку. Ладонь была холодной и чуть влажной, но крепкой. Альбус не успел ничего сказать — их уже затянуло в пространство. Вспышка рассыпалась мягко, и они оказались на узком ковре в прихожей. Пахло пылью и замкнутым воздухом. Альбус огляделся. Просторная анфилада: три спальни, гостиная, узкий коридор, выходящий к библиотеке. Встроенные шкафы, стеклянные дверцы, застеклённый балкон с деревянными рамами. Всё было аккуратным, но без признаков жизни. Геллерт поднял палочку — под потолком вспыхнула гигантская люстра. Свет мягко пролился вниз, осветив линялый ковёр, полки с книгами, письменный стол в глубине гостиной. — Тут жила моя мать, — сказал он, как бы между прочим. — До того как вышла замуж за моего отца. Квартира осталась от её родителей. Последние лет семь — сюда никто не заходил. Так что не суди строго. — Я и не собирался, — отозвался Альбус. Он старался не показывать удивления, но его занимало многое. Это был чей-то дом — давно оставленный, но всё ещё полный следов прежней жизни. Геллерт бросил плащ на спинку кресла, прошёл вперёд, заглянул в одну из комнат. — Спальни на выбор. В той — окно на улицу, в этой — на двор. Выбирай, где тебе больше нравится. — Да, спасибо. — А я схожу на кухню, проверю, что уцелело из посуды. Альбус кивнул. Они поужинали: крепкий чёрный чай, чуть зачерствевший хлеб, мягкий козий сыр и пара груш, сохранённых свежими в зачарованном охлаждающем ящике, который они прихватили с собой из Лондона. Елозили ножами по фарфору, наливали чай из закопчённого медного чайника — тот глухо постукивал о плиту, когда Геллерт небрежно ставил его обратно. За разговором время пролетело незаметно, и к ночи усталость накрыла обоих почти одновременно. Геллерт пообещал на следующий день показать город, и они разошлись по спальням. Утром Альбус проснулся позже обычного. За окнами было тихо: ни шума рынка, ни детских криков, ни тележек. Он привёл себя в порядок и вышел в гостиную. Геллерт сидел за столом спиной к окну, в простой светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках. Он держал в ладонях чашку кофе и, услышав шаги, обернулся через плечо. — Как спалось? — спросил он, чуть наклонив голову. — Спокойно, — ответил Альбус, поправляя ворот. — Слишком тихо. Даже непривычно. Геллерт кивнул и допил остатки кофе. — Извини, но мне нужно отлучиться до вечера, — сказал он. — Встретимся в трактире Zur goldenen Eibe. Около семи? Я тебе вчера записал, помнишь? Альбус кивнул чуть рассеянно. — Помню. Геллерт встал, накинул лёгкий плащ и бегло проверил внутренний карман. Потом посмотрел на Альбуса — так, словно собирался что-то сказать, — но только кивнул и вышел. После завтрака Альбус остался один. В квартире стало ещё тише. Он походил по библиотеке, пролистал несколько книг. Потом всё-таки решил выйти: вчера Геллерт упомянул, что на углу есть киоск — там можно найти газеты, волшебные карты и зачарованные путеводители. Альбус купил одну: простая, но ловко сделанная — здания на ней менялись и увеличивались по мере приближения, а по карте плавно двигалась чёрная точка, обозначающая его самого. Старый квартал тянулся к реке, улицы петляли, названия были на немецком, иногда — с латинскими приписками. Альбус с удивлением поймал себя на том, что ему приятно оказаться в новом месте. В этом было что-то освобождающее: никаких знакомых маршрутов, только карта, улицы и собственный шаг. Он решил посвятить утро городу — просто идти вперёд, пока не надоест, отмечать названия, сворачивать в переулки и смотреть, как живут здесь. Без цели, без графика. Пусть Вена сама покажет, с чего начать. Так прошёл почти весь день. Часы на башне ратуши показывали без пяти семь. Солнце ещё не зашло, но воздух уже нёс в себе тень вечерней прохлады. По узкой улочке навстречу шли двое: женщина в шляпе со странным пером, и рядом — её спутник с медной тростью. Альбус отметил их краем глаза: в новом городе взгляд цеплялся за всё — за походку, за жест, за цвет перчаток. Всё казалось немного подчеркнутым, как в театре. Он сверился с картой: до трактира Zur goldenen Eibe — около десяти минут. Он свернул к югу, к старому рынку. Табличка на немецком висела над тёмной дверью: буквы были выжжены в деревянной планке и тускло блестели. Дверь не поддавалась. Альбус нахмурился и только тогда заметил над ней металлический карниз. На нём сидел механический ворон. Вдруг его шея плавно повернулась, и он внимательно, почти оценивающе, посмотрел на Альбуса. Глаза загорелись холодным светом. Щёлкнул замок. Дверь открылась внутрь, выпуская тёплый свет и гул голосов. Он вошёл. Лестница вела вниз под лёгким углом, ступени были узкие, обшитые тёмным деревом, и скрипели под ногами. Чем ниже он спускался, тем отчётливее становился гул голосов и звон стекла — как будто весь звук трактира держался под сводами, не вырываясь наружу. Пространство открылось внезапно: длинный зал, столы разной высоты, свет — от висящих низко латунных ламп, уже покрытых налётом времени. Воздух был тёплый, плотный, пропитанный запахом жареного мяса, хлеба, уксуса и пива. Геллерт заметил его сразу и махнул рукой из угла зала. Он сидел за узким столиком у стены под резной деревянной панелью, где были изображены какие-то сцены — то ли охота, то ли старинная игра. Альбус сразу отметил, как изменился его вид: в нём не осталось и следа усталости, бледности, того тихого напряжения, что ощущалось ещё утром. Сейчас он выглядел живым — в самом прямом смысле слова. Свет от ламп мягко подсвечивал лицо, и даже волосы, казалось, чуть светились на висках. Альбус протиснулся между двумя группами волшебников, разгорячённо споривших о какой-то поправке в Законе о временных зельях, и наконец добрался до стола. Геллерт поднялся, коротко кивнул и жестом предложил место напротив. — Я заказал тебе то же, что и себе, — сказал он. — Надеюсь, не возражаешь. На столе стояли два бокала — высокая тёмная керамика, по стенкам которой стекал тонкий конденсат. Альбус поднял бокал, сделал осторожный глоток. Напиток оказался терпким, с насыщенным вкусом — нечто вроде местного хмельного сбитня, только пряного и густого, с травами, которые он не сразу распознал. — Что это? — спросил он. — Они называют это "Kräutergebräu". Очень традиционно. Если хочешь, могу попросить что-то попроще, — добавил Геллерт с чуть приподнятой бровью. — Нет, вполне. Вкус… выразительный. Меню лежало между ними — деревянная дощечка с закреплёнными листами пергамента. Иллюстрации на ней были живыми: поджарка шевелилась, от блюд поднимался лёгкий пар, а в углу пергамента мельтешила крошечная сценка — повар ловко раскатывал тесто, закручивал его в спираль, присыпал сахаром. Альбус усмехнулся. — Ты же хотел впечатлений, — заметил Геллерт. — Вот они. — Это впечатляет, — признал Альбус. — Место довольно популярно. Особенно среди тех, кому важнее еда, чем мраморные колонны. — Не знал, что ты предпочитаешь такие места. Геллерт повёл плечом: — Здесь много кто бывает. Иногда именно здесь можно услышать то, что не напишут в «Пророке». Альбус кивнул. Он заметил, как мимо прошла пара — волшебник с короткой стрижкой и высокая женщина с рыжими волосами, собранными в сетку. Мужчина на ходу хлопнул Геллерта по плечу. — Рад тебя видеть, Геллерт! С возвращением. — И я, Густав, — отозвался тот. — Позволь представить: Альбус Дамблдор. Мой друг, гость из Великобритании. Густав кивнул вежливо, а женщина — лишь улыбнулась. Альбус ответил тем же. Пара скрылась за ближайшим столом. Из дальнего угла им помахал какой-то мужчина в жилете с золотыми пуговицами — Геллерт кивнул ему в ответ, затем ещё одному за стойкой, и кому-то у окна, почти не глядя. Альбус оглянулся и тихо спросил: — Тебя тут все знают? Геллерт усмехнулся: — Не все. Но многие. Семья Грин-де-Вальд старая, уважаемая. Мы тут давно. Хотя последние два года я больше жил в других местах. Альбус открыл рот, чтобы спросить ещё что-то, но к ним подошёл официант: высокий мужчина в жилете с вышивкой, который ничего не записывал и просто коротко кивнул, выслушав заказ. Геллерт говорил с ним на немецком слишком быстро, и Альбус успел разобрать лишь отдельные слова: мясо, грибной соус, дважды прожаренный хлеб. Потом официант скрылся в толпе, а Альбус сделал ещё глоток. — Так как прошёл визит к твоему… лекарю? — спросил он. Геллерт посмотрел прямо: — Как видишь, уже лучше. — Это я заметил. Вокруг поднимался шум: кто-то смеялся, кто-то спорил. Волшебники за соседним столом принялись спорить о том, можно ли ускорить процесс одобрения артефактов, если обойти реестр. Где-то за спиной кто-то играл негромко на мандоле. — Ты действительно выглядишь лучше, — добавил Альбус. — Утром ты был… другим. Геллерт не ответил. Только чуть приподнял бокал и снова отпил. Мимо прошёл ещё один волшебник, и махнул ему. Тот ответил кивком. Альбус отметил, как внимательно на него смотрят — не просто узнают, а будто отмечают факт его присутствия. — У тебя действительно впечатляющий круг знакомств, — сказал он. — Не я выбирал семью, — отозвался Геллерт. — Но иногда она помогает. Особенно в таких местах, как это. Они снова замолчали. Официант вернулся с корзиной хлеба и блюдцем с маслом, потом снова исчез в потоке людей. Альбус отломил кусок, попробовал. Тёплый, с кориандром. — И всё же, — сказал он. — Ты не сказал, как прошёл день. Геллерт повернулся к нему и вдруг улыбнулся: — С продуктивным разговором. Иногда достаточно пары фраз в правильном месте. У нас ведь не только в Британии любят бумажную волокиту. Альбус усмехнулся: — Скажи ещё, что Австрия бюрократичнее. — Не бюрократичнее. Просто по-другому. Музыка за спиной стала громче, и в тот же момент в зале что-то изменилось. Не звук, не свет — само ощущение пространства. Как будто воздух сгустился, и люди замерли на миг в ожидании. Альбус обернулся, но пока не понял, в чём дело. Геллерт, напротив, чуть приподнялся на стуле, взгляд его стал сосредоточенным. Потом он медленно повернулся к Альбусу: — Кажется, сегодня будет интересный вечер. Геллерт не ошибся. Едва он сказал это, как в зале возникло движение: один из знакомых волшебников — тот самый, что проходил с волшебницей и поприветствовал Геллерта — поднялся от стола. Он обвёл взглядом зал, задерживаясь на каждом столе. Шум потих сам собой. И затем голос — неожиданно громкий — резко прорезал пространство: — Друзья! Вы уже знаете из разговоров, из писем, из работы, что последние годы мы трудились не зря. Густав говорил на чистом, выверенном Hochdeutsch, с едва различимым венским акцентом. Каждое слово звучало уверенно и ритмично. — Я хотел бы поздравить всех присутствующих. Сегодня у нас есть повод. В Совете Министерства уже тридцать семь голосов из семидесяти семи. Ещё немного — и большинство будет за нами. Мы протолкнём Пакт. Это не мечта и не лозунг — это программа. Это — будущее. Он выдержал паузу. В зале зазвучали одобрительные кивки, кто-то в глубине выкрикнул что-то короткое — лозунг, подхваченный несколькими голосами. Но шум быстро затих, оставив после себя настороженное внимание. — Мы жили веками, прячась. И разве это жизнь? Мы привыкли оправдываться за свою силу, за свои корни, за саму свою природу. Мы соглашались быть тенью. Но разве мы рождены, чтобы скрываться? Разве мы должны прятаться от мира, которым могли бы управлять? Несколько человек у стены переглянулись. Альбус почувствовал, как Геллерт подался чуть вперёд. Его лицо было спокойным, но в глазах — внимательность, почти напряжение. — Нас называли колдунами, ведьмами, изгоями. Нас сжигали, травили, ссылали. И мы продолжали жить. Но теперь — достаточно. Теперь мы другие. Сильнее. Грамотнее. Мы владеем магией, которую они даже не могут постичь. Так почему же они — хозяева мира, а мы — его слуги? В зале кто-то хлопнул в ладони. Это не был аплодисмент — это был знак: я согласен. — Мы не призываем к войне или к крови. Мы призываем к правде. К достоинству. К порядку. Мы призываем к тому, что должно было случиться давно: волшебники должны выйти из подземелий. Должны занять своё место — не за кулисами, а на сцене. Альбус наблюдал за лицами присутствующих: многие переглядывались, кто-то тихо переговаривался, кто-то кивал, не отрывая взгляда от говорящего. — Мы не предлагаем хаос. Мы предлагаем реформу, — продолжил Густав. — Мы не хотим разрушить — мы хотим перестроить. И да, перестройка требует смелости. Иногда — жертв. Но любой, кто говорит, что перемены случаются без потерь — лжец. Старое должно умереть, чтобы родилось новое. Система, в которой мы живём, — это иллюзия. Министры, которые нас «представляют», давно торгуют нашими интересами ради одобрения магловских корон и бюрократий. Они боятся магглов, как будто мы всё ещё в Средневековье. Хватит. Он обвёл взглядом зал. Слова опускались на слушателей тяжело, точно чеканка. Они не увлекали — они подчиняли. — Мы — волшебники. Это не вина. Это сила. Это право. И с этого дня мы больше не будем вести себя как преступники только потому, что родились с даром. Мы больше не позволим им решать, сколько нам можно, а сколько — нет. Он поднял руку: — Вы видите? Всё не зря. Как я уже сказал: сегодня нас тридцать семь. Но завтра будет тридцать восемь! Потом — сорок! Мы не остановимся. Пакт будет принят. Это будет начало новой эры. Эры, в которой волшебство — не тайна, а закон. Эры, в которой магия — не повод для страха, а основание для порядка. Мы — не тень. Мы — свет. И если кто-то говорит, что свет должен прятаться, пусть идёт во тьму сам. Мы остаёмся. Толпа загудела, как под напряжением. Кто-то уже начал вставать. Один мужчина рядом прошептал: «Он прав». Другой сжал кулаки. Альбус перевёл взгляд на Геллерта. Тот не улыбался. Но в его лице было что-то ещё — сосредоточенность, предвкушение, почти... нежность. — Всё понял? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от трибуны. — Да, почти всё. Не думал, что у вас всё так серьёзно… Это уже почти революция. Геллерт чуть склонил голову. — Революция — это громкое слово, — тихо произнёс он. — Скорее, переоценка. Мир меняется. Мы не можем оставаться в пещерах. Он не смотрел на Альбуса. Его взгляд всё ещё был обращён к центру зала, где оратор завершал речь, где волшебники обменивались взглядами, переговаривались, кивали друг другу. Всё вокруг словно продолжало колебаться в том напряжённом поле, которое возникло с первыми словами выступления и не рассеялось даже после аплодисментов. Альбус слушал голос рядом, но чувствовал: за словами Геллерта не стояло простого интереса. Он не спорил, не навязывал мнения — он как будто приоткрывал дверцу и наблюдал, пройдёт ли собеседник внутрь сам. — Ты знал, что он будет сегодня выступать? — спросил Альбус. — Нет, если честно, — ответил Геллерт, не моргнув. — Но это вполне в его духе. Здесь по вечерам всегда людно. Если бы я хотел сообщить что-то важное — я бы тоже выбрал это место. Альбус перевёл взгляд на толпу. Шум нарастал, кто-то уже поднимался из-за столов, другие обсуждали услышанное, будто переваривали каждую строчку. И всё же, даже в этом шуме оставалась та же ясность, что звучала в выступлении: направление задано. И собравшиеся здесь этим вечером одобряли его. Он снова посмотрел на Геллерта. — И ты с ним согласен? Тот не сразу ответил. — Я согласен, что мир в своём нынешнем виде трещит по швам, — его голос был всё таким же спокойным, — и что волшебники больше не могут позволить себе роскошь быть просто наблюдателями. Альбус кивнул — скорее себе, чем ему. Он понимал, как устроен ум Геллерта. Слишком острый, чтобы не видеть рисков. Слишком хищный, чтобы не сказать, чего хочет на самом деле. И всё же — он не мог отделаться от ощущения, что весь этот вечер был не случаен. Геллерт позвал его сюда не просто поужинать. И не просто показать Вену. Нет, этот вечер был сценой. А он сам — зрителем. Или участником. Он уже не был уверен. Пару раз за последние недели, в саду у Батильды или за книгами, Геллерт бросал в разговор фразы, почти небрежные: про то, что волшебники слишком долго прятались, про потенциал, про ответственность силы. Тогда они звучали как размышления. Теоретические. Почти философские. Теперь — звучали снова. Только уже не из уст Геллерта. И не в рамках частной беседы. А перед десятками людей, в тёплом шумном зале, где аплодисменты не казались случайными. И Геллерт слушал их не с удивлением, а с внутренним согласием. Альбус снова наклонился к нему. — Ты ведь привёл меня сюда не просто так, — тихо спросил он. Геллерт чуть усмехнулся. — Я подумал, тебе будет интересно, — непринужденно сказал он. — Иногда лучше увидеть, чем объяснять словами. Альбус просто кивнул, и взгляд его снова вернулся к толпе: она уже начинала рассасываться, разговоры разбивались на отдельные фразы, шум превращался в общий гул. Официант бесшумно подошёл и поставил перед ними тарелки с едой — ароматные, горячие, с паром над краем. Но странное ощущение не отпускало. То как Геллерт смотрел на выступавшего, в этом было что-то… большее, чем просто любопытство. Альбус ещё не знал, что именно за этим скрывается. Восхищение? Одобрение? Присутствие в круге? Или нечто, чему Альбус пока не дал названия. Он отпил из бокала — напиток безнадёжно выдохся. Геллерт откинулся назад, сделал знак официанту. — Ещё по одному? — спросил он, не глядя. Альбус кивнул. На этот раз перед ними поставили тонкие стаканы с чем-то янтарным — ароматным, резким, обжигающим. Не эль, не пиво — виски или что-то похожее, с явной терпкой, дымной ноткой. — Австрийцы делают его у себя в горах. Напиток не для туристов, — пояснил Геллерт. — Будь осторожен, он кусается. Альбус усмехнулся и сделал пробный глоток. Горло обожгло, но было в этом ощущении что-то очищающее и бодрящее. В этот момент к ним направилась молодая девушка — лет двадцати, с лёгкими, почти летящими движениями. У неё были тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, и яркие глаза, в которых легко угадывался темперамент. Она подошла к их столику: — Господи, ты действительно вернулся? Геллерт! Она обняла его, не дожидаясь разрешения, и, отступив на шаг, с интересом посмотрела на Альбуса. — Альбус, — сказал Геллерт, чуть улыбаясь. — Познакомься: Амели. Знакомая семьи. Она из Инсбрука. — Очень приятно, — сказала она с лёгкой улыбкой и присела рядом без лишних церемоний. — И мне. Сначала разговор шёл на английском. Амели держалась живо, легко, местами — чуть фамильярно. Она расспрашивала Геллерта, шутила, вспоминала какие-то общие моменты. Альбус почти не вмешивался — говорил мало, больше слушал, позволяя словам течь мимо, как шум воды. Он следил за выражениями лиц, за тембром, за паузами, в которых угадывалось больше, чем в самих репликах. Через несколько минут, не встретив с его стороны ни вопроса, ни вмешательства, Амели незаметно перешла на немецкий. На какой-то свой: сбивчивый, живой, с тирольскими оборотами и размытыми окончаниями. Альбус ещё улавливал общий ход, но тонкости терялись. Язык ускользал сам по себе: слишком быстрый, слишком чужой. Геллерт отвечал так же — не спеша, спокойно, но с каким-то внутренним вниманием. Амели смеялась, наклонялась ближе, пару раз дотрагивалась до его руки. Альбус чувствовал, как разговор постепенно отгораживает его. Он не был частью их диалога, и ему вдруг стало трудно сидеть. — Я… пойду в уборную, — сказал он, вставая. Он прошёл через трактир — мимо толпы, мимо столов, мимо запахов и звуков — и, добравшись до узкого коридора, остановился у умывальника. Холодная вода освежила руки и виски, но не мысли. В зеркале над раковиной его отражение выглядело тусклым и слегка расплывшимся — то ли из-за грязного, забрызганного стекла, то ли из-за него самого. Напиток, который он почти допил, слегка ударил в голову: не сильно, но достаточно, чтобы ощущение мира стало мягче, а границы — подвижнее. Выходя обратно, он замедлил шаг. Коридор вёл обратно в зал, но угол зрения дал ему возможность увидеть раньше, чем его заметили. Геллерт сидел, наклонившись вперёд, и что-то говорил Амели — вполголоса, с улыбкой. Она смотрела на него так, как будто других в трактире не существовало. Потом что-то сказала в ответ и, не дожидаясь одобрения, потянулась вперёд и легко поцеловала его. Он не отстранился. Наоборот — усмехнулся и сказал что-то ещё. Альбус стоял, не двигаясь. Он сам не понял почему. В этом мгновении было что-то неуловимое — в самой сцене, в том, как они сидели, как Геллерт улыбался, как легко всё происходило без него. Что-то, что задело — не действием, а расстановкой мест. Он всё ещё смотрел, когда вдруг почувствовал, будто взгляд Геллерта поднялся, встретился с его. Альбус успел отвернуться: слишком быстро, чтобы это выглядело естественно, — и почти сразу шагнул в сторону, к двери. Ему нужен был воздух. Нужно было выйти — не чтобы уйти, а чтобы не мешать. Не стоять рядом, пока кто-то другой смеётся, наклоняется ближе, легко касается рукой. Он вышел — чтобы не быть лишним.