Пусть только ветер знает наши мысли

— Всё хорошо? Прозвучал мягкий голос за спиной и вырвал Альбуса из оцепенения. Он вздрогнул и обернулся. Геллерт поднимался по ступенькам из трактира, и тёплый свет изнутри ещё цеплялся за его плечи, прежде чем исчезнуть в прохладном венском воздухе. — Да, — отозвался Альбус, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Просто... шумно стало. И душно. Последний напиток был крепче, чем я ожидал. Вышел немного… прийти в себя. Он отвёл взгляд, не желая, чтобы это прозвучало как отговорка. Хотя это и была отговорка. И всё же — не совсем ложь. Виски действительно оказался обманчиво гладким, но ударил с точностью. Геллерт подошёл ближе, остановился рядом, склонив голову чуть вбок. В его взгляде не было недоверия — скорее, наблюдение. Он смотрел внимательно — чуть дольше, чем нужно, будто примерял чужие слова на внутреннюю шкалу правды. — Точно? — спросил он. Альбус кивнул. — Точно. Честно. Просто нужен воздух. По улице кто-то прошёл: мужчина в клетчатом пальто и с газетой под мышкой, потом, чуть дальше, — женщина с собачкой на поводке, у которой на ошейнике поблёскивал маленький колокольчик. Колокольчик звякнул — и этот звук на мгновение разрезал вязкое вечернее напряжение. Таверна за их спиной шумела, но теперь уже на расстоянии. Она была как чужой корабль в порту: гудящий, освещённый, но отдалённый от их двух фигур на тротуаре. — Я сейчас, — сказал Геллерт. — Схожу оплачу и вернусь. Ладно? Альбус кивнул, но после паузы сказал: — Если ты хотел посидеть там подольше… поговорить с кем-то ещё… Геллерт усмехнулся — тихо, без веселья, но с теплом. — Я уже всё услышал, — отозвался он. — Поверь, там для меня ничего интересного не осталось. Он развернулся и зашёл обратно, ступая легко, без спешки. Дверь за ним снова закрылась, и Альбус остался на улице один. Он глубоко вдохнул. Воздух и правда был прохладным. Не холодным, нет — лето не отступало так легко, но в ночной влаге уже чувствовалось что-то оседающее. На мостовой блестели лужицы после дневного дождя. Свет фонаря отбрасывал длинные тени от вывески и скамеек у входа. Где-то вдалеке лаяла собака. Запах был смешанный: камень, нагретый за день, свежие дрожжи от пекарни в переулке и что-то терпкое, как травяной дым, — возможно, от заведения напротив, где готовили на открытом огне. Альбус стоял, немного опираясь на перила у входа, и чувствовал, как внутри постепенно уходит напряжение. Вечер получился совсем не таким, каким он его представлял: новый город, шумный трактир, неожиданные речи, знакомые Геллерта, в которых он ничего не понимал. Всё было немного сбито с ритма, и он — вместе с этим. Даже Геллерт вдруг показался другим: слишком легко вписывающимся в то, что для Альбуса оставалось чужим. Он не мог сказать, что именно его задело — сцена ли с Амели, разговоры, атмосфера — но ощущение, будто что-то сдвинулось, не проходило. И всё же — прохлада помогала. Голова прояснилась, хотя внутри ещё звучал гул трактира — как если бы музыка и слова остались в нём: замедленными, но не исчезнувшими. Через несколько минут дверь снова распахнулась. Геллерт вышел с плащом в руке. Он не накинул его, просто держал, сложив пополам. Края ткани колыхнулись на ветру — точно так же, как край его рубашки. — Всё, можем идти, — сказал он. Альбус кивнул и оттолкнулся от перил. Ноги не дрожали, но двигались чуть медленнее, чем обычно — казалось, тело всё ещё не до конца решило, пришло ли оно в себя. — Куда? — спросил он. — Домой? Геллерт пожал плечами: — Если только ты не хочешь ещё куда-нибудь заглянуть. Ночь только начинается, — он говорил нейтрально, но в голосе слышалось: я не настаиваю. — Домой, — отозвался Альбус. Они шли рядом, не спеша. Камни под ногами были гладкими и немного скользкими. Над тротуаром сходились кроны деревьев; свет фонарей пробивался сквозь густые ветви, путался в листве и ломался на сотню мелких теней, что бежали впереди них по мокрой брусчатке. Геллерт двигался чуть медленнее обычного. Альбус не знал, в чём дело: то ли напитки дали о себе знать, то ли просто усталость. В какой-то момент ему показалось, что тот слегка сгорбился, но в следующем — выпрямился, и это ощущение исчезло. Ветер сдвинул прядь волос на лоб, и Альбус машинально откинул её назад. Он чувствовал, как возвращается контроль: за телом, за дыханием, за словами. Но в голове всё ещё всплывал тот миг — не сам поцелуй, не слова, а то, как Геллерт тогда улыбнулся. В этом не было ничего странного, ничего, в чем можно было бы упрекнуть — и всё же что-то в этой сцене будто задело нерв, о существовании которого он не знал. Он не мог объяснить, почему задержал взгляд, почему вышел, почему остался стоять у двери дольше, чем нужно. В нём будто откликнулось что-то без имени — что-то, чему он пока не спешил давать форму. Но чувства — те, что зацепились в трактире — всё ещё ждали своего места. — Давай лучше не по прямой, — сказал Геллерт, чуть замедлив шаг. — Там, за углом, есть набережная. Минут на пятнадцать дольше, но тише. Альбус кивнул. Он не возражал. Сейчас дорога, даже удлинённая, казалась нужнее, чем возвращение в пустую квартиру. Они шли бок о бок. Справа текла река — не быстрая, но широкая, с невысокими каменными берегами и чугунным ограждением. Вода тянулась равномерно, унося отражения редких фонарей, словно листы бумаги, медленно уходящие за горизонт. На другом берегу виднелись силуэты зданий, кое-где горели окна. — Ну? Как тебе вечер? — спросил Геллерт спустя пару минут. Альбус пожал плечами. — Неожиданно насыщенный. И... громкий. Я, наверное, ожидал чего-то менее политического. Геллерт усмехнулся: — Это Вена. Здесь это часть культуры. Люди приходят, чтобы послушать. Или чтобы быть услышанными. Альбус не возразил. Пара мгновений прошли в тишине. Шум от города стих, стал отдалённым фоном. Здесь, у воды, всё казалось более замедленным, почти ненастоящим. — Этот... Густав, — начал Альбус. — Он тебя знает давно? — Мы познакомились пару лет назад, — отозвался Геллерт. — На одном мероприятии. Тогда он ещё только начинал выступать. А потом как-то сблизились. Хотя, скорее, по обстоятельствам. Иногда проще говорить с такими людьми, чем с теми, кто считает себя нейтральным. — Он говорил с тобой, будто вы давно друзья. — У него такая манера, — Геллерт усмехнулся. — Он всех встречает так, будто только что вернулся с войны и рад, что все живы. Альбус кивнул и посмотрел на дорожку впереди — ровную, вымощенную, с чёткой линией парапета, за которым текла река. Вдали промелькнули огни лодки. — А Амели? — спросил он. — Ты упомянул, что она из Инсбрука. Геллерт скользнул на него взглядом, но ответил спокойно: — Да. Мы проводили одно лето по соседству. Когда нам было по пятнадцать. Вроде бы что-то между нами было. Письма, прогулки, шепот под окнами. Детство, по сути. Потом всё само собой сошло на нет. Мы оба не стали тянуть. — Первая влюблённость? — уточнил Альбус. — Наверное. По форме. По содержанию — не уверен. Тогда многое кажется большим, чем есть. Но вспоминается тепло. Альбус не сразу нашёл, что ответить. Он огляделся — как будто искал в окружающем мире опору. Дорога шла вдоль чёрной воды, а над ней — фонари, словно старые нити от театральных кулис. — А у тебя? — спросил Геллерт. — Были влюблённости? Или всё сразу пошло в абстракции и теории? — Один раз, — признался Альбус после паузы. — Всего? — Да. — И больше ни разу? — Нет. — Он слегка пожал плечами. — Я не тот, кто влюбляется каждые полгода. — Что вышло? — Ничего. Это было не взаимно. — А когда это было? — Года три-четыре назад. — И вы даже не поцеловались? — Геллерт бросил вопрос чуть иронично, словно между делом, но с ноткой настоящего интереса. Альбус хмуро посмотрел на него. — Странный вопрос. — Извини. Не хотел задеть. — Он замолчал, потом добавил чуть тише: — Значит, нет. Альбус ничего не ответил. Он снова посмотрел вперёд. В теле возникло ощущение, будто кто-то подсветил неровность в нём самом — ту, на которую он давно не смотрел. И, может быть, в эту минуту он впервые заметил: Геллерт старше. Всего на пару лет, но теперь это чувствовалось. В походке, в голосе, в манере держаться. Раньше они казались ровесниками. Сейчас — нет. — Получается, — сказал Геллерт, — ты у нас однолюб. Альбус резко обернулся: — С чего ты вообще делаешь такие выводы? Геллерт чуть приподнял брови, как будто не ожидал такой реакции. — Просто любопытство. Не сердись. — Я и не сержусь, — коротко сказал Альбус. — Просто не люблю, когда люди делают выводы, услышав одну деталь. Он отвернулся, сделал два шага вперёд. Слова прозвучали ровно, но воздух после них будто стал другим — натянутым, звонким. Сзади было слышно, как шагнул Геллерт. Один раз. Потом ещё. — Ладно, — сказал он. — Но всё-таки, что с тобой сегодня? В голосе не было насмешки. Только непонимание. Альбус задержал шаг, но не обернулся. Руки сжались в карманах. — Ничего, — отозвался он не слишком быстро. — Просто... не все такие, как ты. Знаешь? — Такие — это какие? — переспросил Геллерт. Не зло, но чётко. Альбус сжал плечи, будто от ветра — или от слов, которые собирался сказать. — Те, кто целуются со всеми, и делают вид, что это ничего не значит. Он не повышал голос. Наоборот — говорил почти спокойно, глядя в тёмную воду, в которой дрожали фонари. Именно это спокойствие и зазвенело в воздухе, как тонкое стекло. — Вот как, — сказал Геллерт. — То есть, если я правильно понимаю… у нас внезапно возникла проблема с тем, что я целуюсь «с кем попало»? Альбус не ответил. Лицо у него оставалось непроницаемым, но губы сжались. — Скажи, Альбус, вся твоя проблема в том, что я слишком легко целуюсь? — мягко спросил Геллерт. — Или в том, что не с тобой? Альбус резко обернулся. — Не льсти себе. Ответа он ждать не стал — отвернулся и двинулся вперёд, шаг за шагом, будто хотел уйти не только с набережной, но и из этого разговора, из всей этой сцены. Но через несколько секунд услышал, как Геллерт догоняет. Быстро, почти бесшумно. — Альбус. Он не обернулся. Шёл дальше. Тогда Геллерт резко схватил его за локоть, остановил и притянул к себе. Альбус дернулся — коротко, всем телом — и замер, так и не пытаясь вырваться. Геллерт стоял близко. Слишком близко. Он смотрел прямо, в упор. Глаза были чуть прищурены, но не злые. В них читалась только одна вещь — ясность. И прежде чем Альбус успел вымолвить хоть слово, Геллерт медленно поднял руку. Большой палец — точно, как по нити — коснулся его нижней губы. Не надавил, не сжал. Просто провёл по краю, будто хотел почувствовать саму границу. Альбус не шелохнулся и не отступил. Только замер с приоткрытым ртом: взгляд его метался между глазами Геллерта и его лицом, не зная, где остановиться. Геллерт наклонился ближе. Не спросил. Не предупредил. Просто приблизился — ровно настолько, чтобы исчез воздух между ними. И коснулся его губ. Первое касание было осторожным, почти нежным. Как будто он проверял, допустим ли этот жест вообще. Как будто ждал, что Альбус оттолкнёт или отвернётся. Но Альбус не сделал ни того, ни другого. Он стоял, словно в ступоре. И только когда Геллерт поцеловал его снова — медленно, чуть глубже, уже не отступая, — пальцы Альбуса сжались в ткани своего пальто. Он хотел было отшатнуться. Почти попятился. Но Геллерт уже запустил руку ему в волосы — быстро, уверенно — и наклонил его голову к себе: мягко, но без права на отступление. Поцелуй стал другим. Не первым. Не пробным. Геллерт целовал так, как будто знал, куда ведёт. Как будто был в этом уверен — и давно. Альбус не сопротивлялся. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Всё происходило медленно — но внутри него что-то обрушивалось. Всё, что копилось днями, неделями, этим летом. Слова, взгляды, недосказанности — всё, что он отталкивал от себя, теперь собиралось в один жест. И он уже не думал. Только чувствовал. Впервые за три года — ничего не взвешивая.