Пусть только ветер знает наши мысли

Хозяйкой дома оказалась женщина по имени Хелена — сухощавая, с лёгкой сутулостью и усталым, но не безучастным взглядом. В светлом переднике, с закатанными рукавами, она выглядела так, будто совсем не рассчитывала сегодня на гостей. Однако, когда Геллерт вежливо объяснил, что им нужно всего пара ночей, не больше, и что они заплатят вперёд, она не задала лишних вопросов. Лишь кивнула, чуть помедлив, будто сверяясь с каким-то внутренним решением, и впустила. Комната оказалась на втором этаже. Просторнее, чем ожидалось: два окна, деревянные ставни, пара старых, но ухоженных кроватей и небольшой стол между ними. Чисто, прохладно, с лёгким запахом лавандового мыла и сохнущего белья. Альбус почти сразу рухнул на кровать, не раздеваясь. Лёг на бок, подложив руку под щеку, и тяжело выдохнул. Геллерт сел напротив, на край своей кровати, и наблюдал. Сначала — за тем, как у него поднимается и опускается грудная клетка. Потом — за тем, как его лицо, по-прежнему бледное, чуть разглаживается. Он не уснул — словно отключился, не сопротивляясь, не пытаясь продержаться ещё миг. Как будто тело, наконец, получило право отступить. Геллерт сидел, не двигаясь. Мысли его ещё оставались где-то позади: в поле, в перенапряжении, в тишине между их словами. Откуда-то изнутри поднялся вопрос: Почему? Почему он перенёс трансгрессию почти без последствий, в то время как Альбус… Он перевёл взгляд — и не нашёл ответа. Что-то в устройстве самой магии, возможно. Или — что-то другое. Что-то, чего он пока не понимал. И спрашивать об этом сейчас казалось… неуместным. За окном смеркалось. Воздух ещё хранил тёплую влажность дня, но уже начинал остывать. С улицы доносились приглушённые голоса, звон колёс по булыжнику, отголоски чужой жизни — слишком размеренной, чтобы быть реальной. Швейцария. Новая точка на карте — такая же чужая, как все до неё. Прошло не меньше получаса, прежде чем он поднялся и подошёл к окну. Шторы отодвигать не стал: лишь посмотрел сквозь тонкую ткань. За домами шевелились деревья. Вдалеке женщина вынесла корзину с бельём и развешивала на верёвке. Спать не хотелось. Он чувствовал слабость, но ещё и странную нервозность, будто тело, несколько дней проведшее в постели, теперь не могло больше выносить покоя. Оставаться снова в комнате, среди звуков чужого сна — казалось невыносимым. Он вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. На улице вечер ещё держался: небо было густо-синим, с лёгким серебристым размытием у горизонта. На крышах лежали длинные тени. Со стороны гор к земле опускался плотный туман. Деревня стихала. Где-то хлопнула дверь, вдали раздался детский смех — короткий, исчезающий. Он пошёл, не торопясь, без направления, просто чтобы избавиться от мыслей. Вдыхал запах уличной пыли, вечернего хлеба, чужих садов. Прошёл сквозь узкий проход между домами, миновал чей-то палисадник с раскидистой калиной, пересёк двор, где из-под лестницы пахло свежеструганным деревом — и, не задумываясь, пошёл дальше. Что сейчас с Элиотом? С Густавом? Он чувствовал вину за то, что сбежал, оставив их со всем этим. А теперь — застрял в магловской деревне, без связи, без новостей. Газет не достать, писать — риск. Они здесь, по сути, в изоляции. По дорожке пробежала кошка, мелькнула тенью. Из открытого окна донёсся звон стекла, и тут же — голос, резкий, женский, по-немецки. Окно захлопнулось. Геллерт остановился, задержал дыхание, потом всё же двинулся обратно. Медленно, как во сне. Он поймал себя на том, что думает об Альбусе. О том, как тот выглядел, когда засыпал. Он вспомнил, что тот видел часть его воспоминаний, пока искал нужное место… и впервые ощутил — не страх, но тревогу. Что ещё он успел увидеть? И как это теперь изменит их. Альбус его не простил. Это было ясно. Тогда почему не ушёл? Почему остался? Почему помог ему сбежать — так, будто это и было правильно. Несмотря ни на что. Возле дома он опустился на скамью. Лёгкая прохлада начинала просачиваться в воздух. Сидеть было почти приятно, если бы не тянущая ноющая боль в плече. Он машинально придержал его рукой. В доме, где-то на другом конце коридора, послышались детские голоса, смех и стук посуды. Он до сих пор видел только Хелену. Остальные обитатели, видимо, держались подальше от гостей. Дверь за его спиной чуть скрипнула и хозяйка вышла на крыльцо. — У нас осталась еда после ужина, — сказала она. — Вы, кажется, сегодня не ели. А трактир — он будет закрыт до воскресенья. В руках у неё была тарелка, прикрытая полотенцем. Под ним — варёный картофель, несколько кусков ржаного хлеба и толстый слой расплавленного сыра, уже начавшего схватываться по краям. — Хотите, я подогрею? — Не нужно, спасибо. — Он поднял глаза. — Так идеально. Она снова кивнула, чуть помедлив, и обернулась уже в дверях: — У вас всё хорошо? — Дорога была долгой, — отозвался он после короткой паузы. — Просто немного устал. — Могу через час принести горячей воды? А завтра — ванну, если будет нужно. — Было бы замечательно. Поняв, что продолжения не последует, она кивнула ещё раз, чуть теплее, и вернулась в дом, мягко притворив за собой дверь. Геллерт посидел ещё немного, держа тарелку на коленях. Когда еда стала совсем холодной, он медленно поднялся и зашёл внутрь. В комнате было уже темно. Он поставил еду на стол и огляделся. Зажечь лампу палочкой не удалось — магия пока не слушалась. Тогда он смиренно взял в руки спички: первые две сломались. Лишь третья — вспыхнула. Он поставил лампу на тумбу между кроватями. Альбус всё ещё лежал, как прежде, лицом к стене. Он подошёл ближе, сел на край его кровати. Альбус повернулся — и открыл глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Как ты? — тихо спросил Геллерт. — Получше... Геллерт кивнул, будто машинально. Он смотрел на него с каким-то внутренним напряжением, которое не мог уже скрывать. И вдруг, будто сдавшись, заговорил. — Я сейчас прошёлся немного, думал, что смогу прийти в себя, но вместо этого... — он задержал дыхание, подбородок дрогнул. — Я не смог найти ответа ни на один вопрос. Альбус чуть приподнялся: — Спрашивай, — сказал он просто. Геллерт опустил плечи. Вдохнул медленно, будто сам не верил, что произносит это вслух: — Я тебя не понимаю, — сказал он. — Я думал, ты презираешь меня и считаешь омерзительным, после того вечера... и после того, что узнал обо мне. А сегодня… ты делаешь всё это. Он замолчал, всматриваясь в черты лица напротив. — Я не понимаю тебя, Альбус. Объясни. Повисла пауза. Альбус прикрыл глаза, будто собираясь с чем-то внутри, а затем, сглотнув, тихо сказал: — Я не считаю тебя омерзительным, Геллерт... Никогда не считал. Даже тогда, когда узнал всё... Геллерт не проронил ни слова. Его пальцы медленно сжались в ткани покрывала. — Тогда почему ты хотел уйти? — наконец выдохнул он. — Почему мы не могли просто поговорить? Альбус отвернулся как будто стыдился собственной открытости. — Знаешь… Я никогда не говорил тебе, но с первого дня, как ты появился, — начал он, медленно, будто вспоминая, — я не помню, чтобы спал спокойно. Ни одного утра, чтобы в голове не всплывало твоё имя. Это было как… помешательство. Он опустил взгляд. — Даже когда говорил с кем-то ещё, ловил себя на том, что думаю, что бы ты сказал в ответ. Геллерт не сводил с него взгляда и, кажется, боялся даже пошевелиться. — В Вене я пытался понять, что со мной происходит. Но… похоже, ты понял это раньше меня. Альбус сказал это с усилием, и на лице проступило напряжение. — И я злился. Не только на тебя. На себя — за то, как чувствовал себя после того вечера. За то, как ты это сделал. И за то, что… я был таким слабым и растерянным... — Я видел, что ты злишься. Но не знал, почему молчишь, — ответил Геллерт. — Я думал, ты просто передумал. Что больше не хочешь быть со мной. — Я не передумал, — тихо произнёс Альбус. — Просто не знал, как быть с тобой… после. И чувствовать то, что чувствую. Он не смотрел на него — глаза цеплялись за предметы вокруг, словно искали в пространстве опору, которой не было внутри. — И потом, когда мы поссорились… когда я оттолкнул тебя… — продолжил он. — Я стоял и смотрел, как ты лежишь без движения, и думал, что, может быть, убил тебя... Геллерт опустил голову. — Прости, — сказал он глухо. — Прости меня. Альбус повернул к нему голову. — ...я не имел права так поступать. Тогда мне казалось, что мы оба этого хотим. И... меня понесло. Это не оправдание. Но я должен сказать это. Мне жаль. Мне жаль, что ты чувствовал себя так. Геллерт снова взглянул на него. Глаза его были полны чего-то почти беззащитного. — Такого больше не повторится, — сказал он. Альбус чуть помедлил, словно прислушиваясь не только к себе. И когда заговорил, голос его был почти бесцветным: — Всё, что я сейчас знаю — мне нужно время. — сказал он. — Я сейчас с трудом могу думать… и правда не знаю, что сказать. — Конечно... Сколько нужно. Он уставился на свои руки и только сейчас заметил, что ногти чуть вонзились в ладони: боль была тупой, не сразу ощутимой. Потом посмотрел в сторону, будто пытался собрать себя обратно. Только когда пауза стала слишком длинной — он встал, пересёк комнату и сел на край своей кровати. — Кстати... Хозяйка передала еду. Если вдруг... — добавил он негромко. — Нет, спасибо... — отозвался Альбус. — Не сегодня. Лампа между кроватями бросала мягкий, тёплый свет, вырезая из темноты очертания мебели, оконных рам и складок одеяла. За стеной кто-то прошёл — раздался короткий скрип половиц, но всё быстро стихло. Он слышал, как Альбус дышит. Как будто чуть спокойнее. А может, это он сам дышал иначе. Всё это казалось не перемирием, но чем-то большим: как будто за последние минуты было сказано гораздо больше, чем во всех диалогах за последние недели. В какой-то момент Альбус тихо повернулся на бок. Лицом к нему. Геллерт краем глаза уловил это движение. Обернулся. Их взгляды не встретились, но и не требовалось: в самом этом повороте было что-то — тонкое, почти неуловимое, как приоткрытая дверь, за которой ещё темно, но уже не замкнуто. Геллерт лёг и закрыл глаза. И впервые за долгое время ему показалось, что ночь не станет продолжением кошмара. Она может быть просто ночью.