Пусть только ветер знает наши мысли

Очнулся Батист только спустя час, уже сидя за столом в гостиной. Как зажглась лампа, и куда делось пальто — выпало из памяти. Он сидел, уставившись в стену, где отслаивалась краска, образуя причудливый, похожий на карту архипелага узор. В горле стоял ком. Пальцы потянули галстук, ослабили узел, расстегнули верхнюю пуговицу рубашки. Он встал, прошелся по крохотной комнате — три шага туда, три обратно — и снова сел, уперев локти в стол. Диалог в кафе не отпускал его ни на секунду. Теперь, когда вокруг не было ни людей, ни витражей, ни официантки со скучающим лицом, Батист вдруг увидел его в другом свете: как цепочку действий, где каждое звено заранее рассчитано. Элиот не торопился и говорил сначала о городе, о погоде, о министерских формальностях — ровно столько, сколько нужно, чтобы Батист успел отвлечься, привыкнуть к чужому темпу, принять его за «норму». И только затем — одним движением — перевёл разговор туда, где норм не было. И он согласился. Эта мысль снова и снова натыкалась на внутреннее сопротивление: «я не мог», «я не хотел», «это не я». Но конверт в кармане доказывал обратное. Батист достал его и положил на стол рядом с карточкой. Оба предмета лежали перед ним как улики преступления. Где-то за окном пробило пять ударов. Он бросил взгляд на настенные часы: до одиннадцати — шесть часов. У него ещё есть время. Вот только на что? Подготовиться? Как к такому вообще готовятся? Тренироваться перед зеркалом? Его охватила короткая, нервная волна смеха, которая тут же скатилась в приступ тошноты. Он поднялся и, будто цепляясь за любую возможность вернуть себе чувство контроля, пошёл к углу комнаты, где лежала связка газет. Пачка за последние два месяца — смятая, неоднородная, с пятнами от кофе и чернил. Он почти не читал их раньше, но сейчас его вдруг охватила простая, отчаянная необходимость хотя бы знать, к кому он идёт. Политические заметки, объявления, сводки о заседаниях, мелкие скандалы — всё мимо. Фамилии всплывали и тонули. Он нервно перелистывал страницы и искал одно имя. Грин‑де‑Вальд. Иногда оно встречалось — в сухих формулировках, в осторожных намёках, в привычной для газет трусости, когда пишут «известный австрийский радикал» и не добавляют больше ничего, будто сама фамилия уже опаснее факта. Но последние недели, как ни странно, упоминаний было мало. Ему не удалось найти ни портретов, ни интервью, ни возраста. «Идиолог», «одарённый», «скандальный» — слова, которыми можно описать любого. Будто речь шла не о человеке из плоти и крови, а о неком абстрактном явлении, призраке, которым пугали обывателей на страницах прессы. Собрав все газеты обратно в неопрятную кучу, он отпихнул её ногой обратно в угол. Пыль взметнулась в воздух и закружилась в свете лампы. Батист провел рукой по лицу, чувствуя, как кожа натянута и горяча, и опустился в кресло. Сама просьба была… мерзкой. Грязной. Унизительной до глубины души. Но если мысленно отсечь всё это, отстраниться, посмотреть на цифры… Сумма, которую предлагал Элиот, была для него гигантской. Непростительно огромной. Триста ливров. Это не просто отсрочка, это — свобода. Пусть временная, пусть купленная, но свобода от ежемесячного визита к Ренье, от этого чувства петли на шее. Можно было бы отдать долг за несколько месяцев вперёд. Если отнестись к этому как к работе. К единоразовой, специфической, но работе. Этой мыслью он попытался успокоить свой бунтующий разум. Никто не узнает. Один раз. И всё кончится. Однако, уже через час первоначальное оцепенение сменилось новой волной паники. Сидя в том же кресле, уставившись в потухающие угли в крохотном камине, он чувствовал, как леденящий страх пробирается всё глубже. Легкие деньги. Он усвоил это от отца, пусть тот и был неудачником: такие деньги ещё никогда никого до добра не доводили. А эти… они были не просто легкими. Они были проклятыми с момента своего появления. Плата за соучастие в чужой трагедии, в чужом безумии. Ближе к восьми голова пошла кругом окончательно. Дилемма раскачивалась, как маятник, ударяя то в одну, то в другую сторону. Соглашаться — значит переступить через себя, стать тем, кем он не был и не хотел быть. Отказаться — значит вернуться к кабале у Ренье, к этой бесконечной, изматывающей борьбе за выживание. И он уже взял деньги. Всё-таки к десяти вечера он сдался и обречённо пошел в душ. Вода казалась сначала слишком горячей, потом — слишком холодной; он никак не мог поймать середину. Затем оделся в самое лучшее, что у него было — простую, но чистую рубашку, тёмные брюки. Долго возился с пуговицами, хотя пальцы обычно справлялись с ними на ощупь. Это было глупо — пытаться выглядеть презентабельно в такой ситуации, но так он чувствовал себя менее унизительно. Он ещё раз посмотрел на адрес на карточке. Улица Камбон. Чуть в стороне от самых дорогих кварталов, но всё равно — совсем другой мир. Он знал неподалёку крошечную площадь, куда однажды заносило с однокурсниками. Этого будет достаточно для трансгрессии, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Перенос требовал чёткости, внутреннего «да», а у него внутри было только «нет», растянутое на сотню причин. Первая попытка сорвалась — он лишь болезненно дёрнулся на месте, магия рассеялась, не найдя опоры в его беспокойном сознании. Он сделал глубокий вдох, зажмурился и снова представил себе знакомый сквер. Сконцентрировался на образе ржавой решётки и голых ветвей каштана. На этот раз сжатие прошло успешно, с тем привычным, выворачивающим наизнанку ощущением. Батист материализовался в кромешной темноте, споткнулся о корень и едва не упал. Быстро оглядевшись, он сориентировался и зашагал прочь, засунув руки глубоко в карманы. Через две улицы он начал считать дома, вглядываясь в номера, выбитые на тёмном камне или на блестящих табличках. Газовые фонари, бросали на мостовую неровные, пляшущие островки света, и цифры тонули в тенях. Сердце колотилось где-то в горле. Номер двадцать семь… двадцать восемь… Номер двадцать девять. Высокий, узкий, мрачный дом, больше похожий на башню. Тёмное окно на первом этаже, на втором — слабый, приглушённый свет, будто от камина. Батист замер перед чёрной, полированной дверью. На ней не было ни молотка, ни звонка. Он неуверенно, почти неслышно постучал костяшками пальцев. В ответ — тишина. Потом едва слышный щелчок, и дверь беззвучно отъехала внутрь. В прихожей горела одна лампа под тёмным абажуром, отбрасывая бледный круг света на паркет. Батист стоял, не решаясь двинуться дальше, чувствуя, как холодный ужас, с которым он боролся весь вечер, наконец накрывает его с головой. Он был здесь. Точка возврата пройдена. Спустя ещё минуту из тени материализовался домовик. Невысокий, сухопарый, в безупречно отглаженной миниатюрной ливрее, но с лицом, напоминающим высохший пергамент. — Месьё Морен. Добрый вечер, — его голос был безжизненным и лишённым интонации. Батист лишь кивнул. — Разрешите проводить вас. Хозяина ещё нет. Домовик развернулся и поплыл вперёд бесшумной походкой. Батист последовал за ним по широкой лестнице, ковёр на которой приглушал шаги. Они прошли длинным, тёмным коридором и остановились у двери. — Вас попросили пождать здесь. Комната была не такой, как представлял Батист. Он почему-то ожидал чего-то в духе похабных гостиничных номеров у площади Пигаль, с аляповатыми обоями, липкими коврами и тяжелым воздухом, пропитанным дешевым парфюмом. Здесь же всё было по-другому. — Ничего не трогайте. Батист и не думал ничего трогать. Он осмотрелся украдкой. Спальня была просторной, сумрачной и пугающе интеллектуальной. Столы были завалены фолиантами в потрескавшихся переплетах, свитками пергамента, странными приборами, похожими на астролябии, но куда более сложными. На полках стояли не книги, а какие-то загадочные артефакты: хрустальные шары, мерцающие тусклым светом, металлические сосуды с замысловатыми чеканными узорами. Ничего лишнего, ничего роскошного ради самой роскоши. Все было подчинено какой-то неясной и пугающей цели. Это был кабинет алхимика или лазарет сумасшедшего гения, но уж точно не будуар для ночных утех. Не зная куда деть пальто, он в конце концов положил его на кровать, а сам опустился в единственное кресло, стоявшего в углу, и начал ждать. Первые десять минут тянулись особенно медленно. Каждая секунда отбивалась громким стуком крови в висках. Он считал удары своего сердца, прислушивался к скрипам старого дома, к далёкому, приглушённому бою часов где-то внизу. В одиннадцать — ничего. Полночь — тишина. Тревога начала мутировать во что-то другое — в изнурительное, нервное изведение самого себя. Может, Геллерт не придёт? Может, всё это жестокая шутка? Может, он просто просидит тут до утра, а потом уйдёт и это будет концом кошмара? С самого утра он ничего не ел; пустота в желудке постепенно сливалась с общей, разлитой по телу слабостью. Он вставал, прохаживался по комнате, не касаясь ничего, снова опускался в кресло — и через минуту повторял то же самое. Время утратило очертания. Наконец, истощённое тело взяло своё: голова тяжело клонилась, веки постепенно смыкались сами собой. Он погрузился в тяжёлую, тревожную дремоту, сидя в этом неудобном кресле, где его застали шаги. Они были тяжёлыми, неспешными, звучали на лестнице и в коридоре. Батист вздрогнул и открыл глаза, на мгновение совершенно потерянный, не понимая, где он. Огонь в камине уже не горел и комната погрузилась в полумрак, только шар-фонарь у шкафа источал тусклое, медовое сияние, выхватывая из тьмы островки беспорядка. Дверь открылась. Вошедший мужчина был высок, даже выше Элиота, и светлые, почти белёсые волосы отбрасывали призрачное сияние в скупом свете. Он глубоко вздохнул, будто сбрасывая груз дня, и, не глядя по сторонам, начал снимать перчатки. Движения были отточенными, даже элегантными. Он швырнул их на ближайшую стопку книг, затем, одним плавным движением плеч, стянул с себя тёмное пальто и бросил его на спинку кровати. Батист замер, боясь пошевельнуться, боясь дышать. Он ожидал увидеть вычурного богача, развалину — кого угодно, но не это. Даже в полумраке, даже усталый и небритый, вошедший обладал той редкой, почти неестественной гармонией черт, которая заставляет замереть и бессознательно признать: он был красив. От этого стало ещё хуже, ещё унизительнее. Геллерт, всё ещё не замечая его, сел на край стола, чтобы стащить сапоги. Он был погружён в свои мысли. Батист понял, что молчание становится невыносимым, нелепым. Он должен заговорить сейчас, иначе всё будет ещё хуже. Собрав остатки воли, он поднялся с кресла. Скрип дерева под ним прозвучал как выстрел. — Извините… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Геллерт дёрнулся, голова резко повернулась в его сторону. В полутьме его глаза блеснули, как у хищника, застигнутого врасплох. Он вглядывался, щурясь против света, моргая, будто отгоняя наваждение. В его чертах на секунду промелькнуло что-то совсем иное — растерянность, почти детское недоумение. Губы беззвучно шевельнулись, и в полной тишине комнаты Батист увидел, как они сложились в два слога: — Аль-бус… Но почти сразу же взгляд прояснился, став ледяным и острым. Вся мягкость испарилась, уступив место настороженной, холодной ярости. Геллерт встал и сделал два шага вперёд, выпрямившись во весь свой рост. — Какого чёрта? — голос был громким и напряжённым. — Ты кто и что ты здесь делаешь? Батист попытался ответить, но язык не слушался. Он мог только беспомощно смотреть, как Геллерт, быстрым и точным движением, извлекает из внутреннего кармана жилетки палочку. — Я… простите. Я… Батист, — он почему-то поднял руки, как перед грабителем, и это тут же вызвало в нём новую волну жгучего стыда. Геллерт приблизился ещё на шаг. Теперь Батист видел всё: резкие черты, бледную кожу, тени под глазами и этот пронзительный взгляд, который, казалось, проходил сквозь него. — Повторяю, — Геллерт произнёс слова отчётливо. — Что. Ты. Здесь. Делаешь? Батист почувствовал, как комната начала медленно вращаться, а пол уходит из-под ног. Он судорожно сглотнул, пытаясь удержаться в сознании. — Ваш брат… — начал он. — Ваш брат сказал мне прийти. Геллерт замер. Его лицо ничего не выражало, только глаза сузились на долю секунды. — Что? Прийти? Сюда? — Да. — Зачем? — Он заплатил мне, чтобы я… — слова застряли в горле, перекрытые волной тошноты. Темнота поползла с краёв зрения. — Что ты? Что? — Голос Геллерта стал резче, требовательнее. — Остался с вами на ночь… — выдавил из себя Батист. Он ощутил, как раскалённый стыд поднялся от шеи к щекам, бросил в жар уши. Он стоял, беспомощно уставившись в Геллерта, ожидая реакции. Та последовала мгновенно. Лицо Геллерта исказилось не гневом, а скорее отвращением. — Вот как? — прошептал он. — Какая мерзость. Он опустил палочку, резко развернулся, распахнул дверь и вышел в коридор. Его крик, громкий, отчётливый, полный холодного бешенства, прокатился по тишине особняка: — Элиот! ЭЛИОТ! Батист слышал его тяжёлые шаги, как он толкнул одну дверь, потом другую. В ответ — только гулкая тишина. Потом донёсся сдавленный выкрик, ругань кажется на немецком, полная такого же ледяного, сдержанного неистовства. И тогда Батиста начал понимать, с леденящей ясностью. Он попал не просто в неприятную ситуацию. Он стал пешкой в какой-то изощрённой, циничной игре между братьями. Элиот всё подстроил. Подстроил именно так, чтобы вызвать эту реакцию — шок, ярость, унижение. И теперь Батист оказался здесь один, на линии огня, с человеком, который явно не желал его присутствия и чьё терпение было на исходе. Геллерт вернулся в комнату. Он не взглянул на Батиста, прошёл мимо, словно того не существовало, и тяжело опустился на край кровати, уставившись в пространство перед собой. Его спина была напряжена, плечи подняты. Батист боялся пошевелиться. Его дыхание стало громким, прерывистым, свистящим в абсолютной тишине. — Если хотите, я уйду, — робко произнёс он. — Я верну вам деньги. Они со мной. Я не знал, что вы… вам не… Геллерт странно, нервно засмеялся. Звук был коротким, сухим, и от него всё внутри Батиста сжалось в один болезненный, испуганный комок. Он продолжал стоять, не зная, куда деть руки, куда смотреть. Минута молчания тянулась вечно. Потом Геллерт поднялся. Не спеша, с той же опасной, хищной грацией, он подошёл к Батисту вплотную, заставив того откинуть голову назад, чтобы встретиться с его взглядом. Теперь, с такого близкого расстояния, Батист увидел деталь, которая пронзила его новым, иррациональным страхом. Глаза Геллерта были разного цвета. Один — холодный, светло-серый, почти голубоватый. Другой — на тон, на полтона темнее, с едва уловимыми золотистыми вкраплениями у зрачка. Эта разница, едва заметная, но зловещая, делала его взгляд ещё более пронзительным и пугающим. Батист сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. Геллерт же, игнорируя его страх, внимательно вглядывался в его лицо. Он изучал линию бровей, разрез губ, форму подбородка, будто сверял с неким внутренним образом. Его собственные черты были непроницаемы. Потом он наклонился чуть ниже, и его дыхание коснулось кожи Батиста. — Значит, Элиот купил тебя на всю ночь? — спросил он тихо, почти ласково, и от этого стало не по себе. — Да, но я могу вернуть вам… — Отвечай только на вопрос, который я задаю, — мягко, но не допуская возражений, перебил Геллерт. — Да. На всю ночь… — Хорошо. Он наклонился ещё ниже, и его губы почти коснулись уха Батиста: — Тогда раздевайся. Ум отказывался понимать приказ, но тело уже подчинилось. Его рука, будто чужая, потянулась к верхней пуговице рубашки. Пальцы не слушались, дрожали, скользили по гладкому перламутру. Он с трудом расстегнул одну, другую. Движения его были неуклюжими и робкими. Наконец, рубашка расстегнулась. Он стянул её с плеч, и ткань, шелестя, соскользнула на пол, мягким белым пятном на тёмном паркете. Геллерт молча наблюдал, потом, неспешно, отвернулся и подошёл к столу. Он налил из графина в бокал янтарную жидкость, сделал глоток, глядя куда-то в сторону. — Продолжай. — бросил он. Батист замер, затем его руки потянулись к ремню. Это было невыносимо. Каждое движение давалось с трудом, пальцы будто одеревенели. Наконец, брюки расстегнулись и упали, спустившись к лодыжкам. Он застыл в нижнем белье, ощущая ледяной воздух комнаты на коже. Ещё одно движение — и он стоял полностью обнажённый. Он инстинктивно скрестил руки, пытаясь хоть как-то прикрыться. Геллерт, сделав последний глоток, медленно повернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Батисту с ног до головы. — Сядь на кровать. Мелкими шажками, Батист покорно прошёл к постели и сел на край, уставившись в свои колени. Матрас был мягким, прохладным. Он старался не смотреть на Геллерта. Тот подошёл ближе. Со столика у кровати он взял маленький стеклянный флакон. Не говоря ни слова, он толкнул Батиста в грудь, заставив того откинуться на спину, и навис над ним. Батист ощутил, как Геллерт открывает флакон, почувствовал сладковатый, травяной запах масла. Потом — прикосновение смазанных пальцев к его коже. Они двинулись ниже, мимо живота, и Батист зажмурился, всем телом напрягаясь против ожидаемого. Прикосновение стало настойчивее, интимнее. Холодное масло и тёплые пальцы нашли цель. Батист дёрнулся, как от удара, и глухой, непроизвольный крик вырвался из его горла, когда один палец осторожно проник внутрь. — Мне не нравится твой голос, — тихо сказал Геллерт, не глядя на его лицо. — Помолчи... Батист вцепился пальцами в простыню, сжал губы до боли. Голова шла кругом, в висках стучало. Он слышал, как Геллерт расстёгивает свои брюки, лязг пряжки, шуршание ткани. Потом он почувствовал твёрдое, горячее давление. Сердце его бешено заколотилось, готовое вырваться из груди. Геллерт наклонился ниже, его дыхание стало чаще. Он попытался войти. Боль была острой, разрывающей, непохожей ни на что, что Батист мог представить. Он дёрнулся всем телом, пытаясь вывернуться, и снова крикнул — коротко, отчаянно. Геллерт прижал его к матрасу всем весом, одной рукой зафиксировав запястье над головой. Он уткнулся лицом в его шею, горячее дыхание обжигало кожу. — Тише, — прошептал он в самое ухо. И попробовал снова. Медленнее, упорнее. Батист метался под ним и кусал губу, пытаясь подавить звуки, но они всё равно вырывались — сдавленные всхлипы, прерывистые стоны от невыносимого, растущего давления. И вдруг боль вспыхнула ослепительным белым светом, заставившим всё тело выгнуться в дугу. Он опустился, беспомощный, ощущая каждое движение внутри себя, каждое трение, которое разжигало огонь внизу живота. Геллерт чуть приподнялся, взглянул на его лицо, и тут же закрыл глаза, как будто не в силах или не желая его видеть. Он продолжил двигаться — сначала медленно, почти невыносимо вымеренно, позволяя боли укорениться, а потом, постепенно, набирая ритм. Для Батиста время потеряло смысл. Он чувствовал, как слёзы текут из его глаз и растекаются по вискам, попадают в уши. Боль в животе была живой, пульсирующей. Он слышал тяжёлое дыхание Геллерта над собой, чувствовал запах его кожи, смешанный с коньяком и маслом. Его собственное тело казалось теперь существовало отдельно от него. В какой-то момент ритм движений Геллерта стал хаотичным, порывистым. Он дернулся всем телом, издав низкий, сдавленный выдох, почти стон, и мягко, всем весом, опустился на Батиста, на мгновение обрушив на него ещё и невыносимую тяжесть. Батист почувствовал внутри странную, тёплую пульсацию и понял, что это. Геллерт задержался так на несколько секунд, потом резко отстранился и встал с кровати. Батист лежал, не двигаясь. Он слышал, как тот отошёл к умывальнику в углу комнаты, как зажурчала вода, как он мыл руки. Звуки доносились сквозь густой туман, окутавший его сознание. Он попытался пошевелить рукой. Пальцы дрожали. Он медленно, с трудом, приподнял её и вытер слёзы с лица. Движение вызвало новую волну боли внизу живота. Он надеялся, что это конец. Что теперь он сможет уйти. Кое-как, опираясь на локоть, он сел на кровать, сразу же съёжившись на бок, чтобы уменьшить давление. Боль была невыносимой, рваной, жгучей. Он сидел, опустив голову, стараясь дышать мелко и часто. Геллерт вытер руки полотенцем и наблюдал за ним из темноты. Батист снова украдкой вытер слёзы, не поднимая глаз, и, собрав всю волю, попытался встать. Ноги подкосились, он едва удержался, хватаясь за спинку кровати. — Ты занимался этим раньше? — спросил Геллерт. — Да... — ответил он слишком быстро, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Геллерт медленно подошёл к нему. — Правда? — он произнёс это с притворным удивлением. — Значит, продолжим? Ночь ещё не закончилась. Батист поднял на него глаза, всё ещё опираясь на дрожащую руку. — Говори правду. Ненавижу, когда мне врут. — Нет… — выдавил он, опуская голову. — Почему не сказал? — Не знаю… — Можешь одеваться. Батист с трудом, шатаясь, сделал несколько шагов к своей одежде. Рубашка лежала на полу. Он нагнулся, и резкая боль пронзила его, заставив задохнуться. Он натянул рубашку на дрожащие плечи, не пытаясь застегнуть. Самое сложное было впереди. Он поднял брюки и, не в силах устоять, снова подошёл к кровати, чтобы сесть. Ощутил, как по внутренней стороне бедра что-то тёплое и липкое стекает по коже. Он старался не смотреть на Геллерта, но чувствовал его взгляд на себе. Руки тряслись так, что он не мог ухватиться за ткань. Он остановился, закрыл глаза, сделал глубокий, прерывистый вдох. — Что, не мог найти работу получше? — У меня есть работа, — тихо, но чётко ответил Батист. — А это что? Развлечения в свободное время? Батист поднял на него глаза. И впервые за весь этот вечер он почувствовал не страх, а злость. — Я свою «работу» выполнил, — произнёс он, и голос, к его собственному удивлению, прозвучал твёрже. — А вас это не касается. Он сам не ожидал, что скажет так резко. Пользуясь моментом собственной отваги, он судорожно дёрнул штанину и наконец натянул брюки. Застёгивать их было пыткой. — И всё же? Почему это? — повторил свой вопрос Геллерт. — Какая вам разница? — Батист ощущал, как внутри всё дрожит. — Хотите ещё поиздеваться? — Поиздеваться? — Геллерт приподнял бровь. — Зачем вам это знать? Геллерт подошёл вплотную, заслонив собой свет. Батист был вынужден поднять голову. Он смотрел в эти разные глаза и понимал, что тот не отступит. — Так получилось. У меня есть долг, — сказал он, чувствуя, как мир снова плывёт. — Всё. — И ты отрабатываешь его так? — Нет. У меня есть работа, — устало повторил Батист. К его удивлению, Геллерт сел рядом на край кровати. — И насколько большой у тебя долг, позволь узнать? — Две… две тысячи ливров… — прошептал Батист. — Да, большой. — согласился Геллерт — И сколько тебе заплатил Элиот? — Триста… Геллерт замолчал и больше не смотрел на него. — Ты свободен. Можешь идти. Батист не заставил себя ждать. Он поднялся, шатаясь, схватил своё пальто и, не одевая, накинул его на плечи. Не оглядываясь, почти бегом, он вышел из комнаты, спустился по лестнице и вырвался на холодную, спасительную улицу.