Пусть только ветер знает наши мысли

— Что он сказал? — спросил Геллерт, не оборачиваясь. Он услышал шорох у порога и мягкий отчётливый щелчок. Флистер замер в дверном проёме, сложив длинные пальцы на груди. Его зелёные глаза были опущены. — Да, хозяин Геллерт. Господин Ренье согласился на ваше предложение. — Домовик сделал крошечную паузу, чуть склонив голову набок, словно припоминая детали. — И с удовольствием всё подписал. Кажется, он был… весьма доволен исходом. — Ещё бы, — Геллерт посмотрел на эльфа. — Для него это чудо. Избавиться от проблемного долга и получить наличные, пока его лавку не опечатали. Флистер молчал, не комментируя. Его уши лишь слегка дрогнули. Он вытянул тонкую руку, и в его пальцах появился небольшой, аккуратно свернутый свиток пергамента, перехваченный тёмно-серой лентой. На восковой печати оттиснут простой, но чёткий знак — грифон. — Все документы в порядке. Передача прав оформлена. Долг господина Морена теперь числится за вами. Геллерт взял свиток. Бумага была тонкой, чуть шершавой на ощупь. Он развернул её и пробежал глазами по ровным строчкам. Юридический язык, выверенный до запятой. Сумма. Проценты. Условия. И подпись Жака Ренье — размашистая, с нервным росчерком, выдавшая облегчение, с которым тот расставался с этой головной болью. Всё чисто. Всё законно. — Хорошо, — произнёс он, снова сворачивая пергамент. — Можешь идти. — Слушаюсь. Флистер откланялся — низко, почти до пола — и растаял в воздухе беззвучным хлопком, оставив после себя лишь лёгкое движение пылинок в луче солнечного света. Геллерт подошёл к распахнутой створке. За окном буйствовала середина апреля. Воздух, ещё прохладный по утрам, теперь был напоен сырой тяжёлой свежестью — запахом мокрой земли, распускающихся почек и первой робкой зелени на каштанах вдоль улицы Камбон. Солнце — бледное и нерешительное — пробивалось сквозь пелену высоких облаков, золотя верхушки крыш и отбрасывая длинные текучие тени. Всё вокруг дышало, тянулось к свету, жило своей упрямой, простой жизнью. Контраст с ледяным мёртвым пространством внутри него был таким разительным, что на мгновение вызвал лёгкое головокружение. Он сунул документ в карман брюк. Ткань слегка натянулась под тяжестью маленького, но плотного свитка. Идея пришла внезапно — прошлой ночью после разговора с Элиотом. Не порыв великодушия — что-то другое. Беспокойство. Раздражение. Он не был должен этому юноше ровным счётом ничего. И всё же просто вычеркнуть его из памяти и оставить тонуть в собственных проблемах… что-то мешало. Чувство причастности к чужой катастрофе, которую он, возможно, сам и усугубил. Это была слабость, которую он тут же признал в себе — и тут же решил устранить. Поэтому утром он отдал Флистеру чёткое, сухое поручение. Он отвернулся от окна, и его взгляд упал на кресло у камина. На его спинке — небрежно, одним углом свисая на сиденье, — лежал тёмно-синий шерстяной шарф: поношенный, с вытянутыми петлями по краям. Батист забыл его в той спешке, когда вырывался из этой комнаты. Геллерт подошёл, взял шарф в руки. Шерсть была грубой, колючей, пахла дешёвым одеколоном и потом. Он сжал ткань в кулаке, ощущая её фактуру, и странное, почти физическое воспоминание болезненно отозвалось под ложечкой: бледное лицо, дрожащие руки, запах масла и страха в полумраке комнаты. Выкупить долг и простить его — в этом не было бы никакого смысла. Это был бы пустой, сентиментальный жест. А в том вечере было что-то цепляющее. Что-то, что всю последнюю неделю вытягивало его из сна, заставляя ворочаться, пока за окном не начинало светать. Эта навязчивость раздражала. Пальто он накинул уже в прихожей — на ходу. Рука сама потянулась к внутреннему карману, проверяя, на месте ли палочка. Она отозвалась лёгкой, едва уловимой вибрацией. Тяжёлая дверь распахнулась, выпуская его в утро. Свежий, почти холодный воздух ударил в лицо, смывая спёртость дома. На пороге он задержался на секунду, глядя на зелёную, шумящую жизнью улицу. Выяснить, где живёт его новый должник, было делом пяти минут и пары наводящих вопросов, заданных нужным людям. Спрашивать Элиота он, разумеется, не стал — не хватало ещё, чтобы брат снова решил, что имеет право вмешиваться или ставить свои циничные диагнозы. Теперь нужно было идти. Вернуть забытую вещь и сообщить о новых условиях. Долг сменил хозяина — а, значит, с сегодняшнего дня прежняя реальность для Батиста Морена закончилась. Окончательно. Условия будут другими, и вряд ли это вызовет восторг. Дом нашёлся легко — невзрачный, узкий двухэтажный особнячок на Рю дез Арен, втиснутый меж таких же серых соседей, но с крохотным запущенным садиком за чёрной решёткой. Всё в нём дышало бедностью, но не неряшливостью: фасад был чист, ставни аккуратно прикрыты, дорожка подметена. Геллерт постоял у ворот несколько минут, наблюдая за сдержанной жизнью улицы. Воскресное утро разлилось тишиной: магические лавки были закрыты, маггловское население квартала стекалось к церковным службам, и лишь изредка проходил одинокий прохожий, торопливо кутаясь в плащ. Он подошёл к двери и постучал — два чётких, отрывистых удара костяшками пальцев. Внутри царила тишина. Он постучал снова, настойчивее. Спустя минуту отозвался скрип где-то в глубине дома, потом — нерешительные шаги. Замок щёлкнул, дверь отворилась. Батист стоял на пороге, и Геллерт сначала его не узнал. На нём был чёрный шерстяной свитер с вытянувшимся воротом, выцветшие до сероватого оттенка брюки. Непослушные тёмные волосы падали ему на глаза. Очки в тонкой металлической оправе съехали на переносицу. Но больше всего поразило лицо: бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под глазами. Юноша уставился на него, и его губы чуть разомкнулись от немого изумления. — Ты кое-что забыл... — наконец сказал Геллерт, нарушая молчание. Он протянул ему свёрнутый шарф. Батист вздрогнул, и его взгляд опустился на знакомую ткань. Он сделал нерешительный шаг вперёд через порог и взял вещь. Пальцы коснулись руки Геллерта на миг. Сухие и холодные. Солнце, вырвавшееся в тот момент из-за облака, упало полосой на его лицо. Геллерт увидел то, чего не заметил тогда в полумраке комнаты: россыпь мелких золотистых веснушек, рассыпанных по переносице и скулам. Что-то внутри Геллерта — холодное и наблюдательное — на мгновение задержалось на этой детали. Их взгляды встретились. В глазах Батиста не было ни злости, ни стыда — лишь туманное недоумение. — Спасибо, — прошептал он хрипло. — Если это всё… я пойду. Он сделал шаг назад, в тень прихожей. — Нет, — остановил его Геллерт. — Есть ещё кое-что. Он достал из кармана брюк свиток пергамента, перехваченный лентой. Знакомый знак печати — грифон — был хорошо виден. Геллерт заметил, как взгляд Батиста упал на него и как всё тело юноши мгновенно сжалось: в глазах, за стёклами очков, мелькнуло что-то знакомое — затравленная животная осторожность. — Позволишь войти? — спросил Геллерт, уже двигаясь вперёд. — Думаю, такие вещи не обсуждают на улице. Он переступил порог, и Батист инстинктивно отпрянул, пропуская его внутрь. Дверь с тихим скрипом закрылась сама собой, отсекая яркое утро и оставляя их в прохладном, сумрачном полумраке узкой прихожей. Гостиная была небольшая, но в ней чувствовался странный болезненный порядок. Каждая вещь — маленький диван, шаткий столик, полка с потрёпанными книгами — стояла на своём месте, будто вымерялась по линейке. На столе возле дивана стояла тарелка с недоеденным завтраком: несколько тушёных бобов, застывших в коричневатом соусе и пара кусков белого хлеба. Рядом — прозрачная, стеклянная бутылка с водой. Взгляд Геллерта скользнул к каминной полке: там, в простеньких рамках, стояло несколько фотографий. Две из них двигались. На одной — молодая пара: мужчина с усталыми, но добрыми глазами и женщина с короткими волосами. Они сидели на том самом диване, и женщина что-то шептала ему на ухо, заставляя улыбаться. На другой — тот же мужчина, уже один, держал за руку маленького мальчика лет пяти-шести с взъерошенными тёмными волосами. Мальчик смеялся, показывая на что-то за кадром. — Ты живёшь тут один? — спросил Геллерт, не отрывая глаз от фотографий. — Да, — прозвучало за его спиной. — Уютно, — произнёс Геллерт. — Это твои родители? Батист, стоявший чуть в стороне, подошёл к столу и опёрся рукой о спинку стула. — Зачем вы здесь, месьё Грин-де-Вальд? — спросил он тихо. — Определённо не для того, чтобы рассматривать фотографии моей семьи. Или я ошибаюсь? Геллерт повернулся к нему. На губах его играла лёгкая беззлобная улыбка, но глаза оставались холодными и оценивающими. — Ты прав, — согласился он. — Не для этого. Батист молча смотрел на него, и напряжение в его позе росло с каждой секундой. Взгляд упёрся в свиток в руке Геллерта. — Что на той бумаге? — спросил он. — Ты, наверное, уже в курсе, что у Жака Ренье серьёзные проблемы? — Да... Геллерт протянул свиток. Батист взял его и быстро развернул. Глаза за стёклами очков забегали по строчкам. Он прочитал один раз, затем, побледнев ещё больше, вернулся к началу и прочёл снова — медленнее, впитывая каждое слово. Когда он поднял взгляд, в глазах была растерянность. — Что это…? — То, что там написано. Твой долг был продан. Мне. — Что... как? Разве так можно? — О, да. Так иногда делают. Когда владельцу долга нужны наличные и он не хочет ждать, — Геллерт подошёл к полке с книгами и принялся рассматривать корешки. — Месьё Ренье, должен заметить, — на редкость неприятный тип. Но он был весьма рад избавиться от этого «актива». Счёл, видимо, безнадёжным. Батист молчал, сжимая пергамент так, что бумага захрустела. — Я не понимаю, — наконец выдавил он. — Зачем вам это? Зачем вам мой долг? — Многого понимать не нужно. — Геллерт повернулся к нему, заложив руки за спину. — Теперь твой долг принадлежит мне. Весь. Тысяча семьсот ливров, плюс проценты. Я здесь, чтобы обсудить, как ты будешь их возвращать. Геллерт сделал паузу, наблюдая, как Батист, бледный как полотно, теряет опору и сильнее сжимает спинку стула. — Ренье, как я понимаю, давал тебе отсрочку? Семь лет, с чудовищными процентами — но всё же… Батист кивнул, не в силах вымолвить слово. — Маленькая проблема: я не Ренье, — продолжил Геллерт. — Мои обстоятельства… менее терпеливы. Мне нужны эти деньги гораздо раньше. Скажем, в течение двух лет. Что думаешь? Банк, которому бы продали твой долг, дал бы тебе только год. Если бы дал. — Это какая-то шутка? — прошептал Батист. — Нет. Я вчера видел документы у Элиота, — сказал Геллерт. — На всех должников — одинаковые условия. Год. Я даю тебе два. Это уже уступка. Батист снова посмотрел на бумагу, будто ища в ней скрытый смысл, подвох — а потом уставился на Геллерта. — Вы же знаете, что и за два года я не успею всё вернуть. — Догадывался, — согласился Геллерт, прохаживаясь по комнате, его взгляд оценивающе скользнул по стенам и по камину. — А как думаешь, сколько заплатят за этот дом? Вопрос попал точно в цель. Геллерт увидел, как веки Батиста дрогнули. — Зачем вы это делаете? — Что именно? — Всё это! — голос его сорвался. — Выкупили такой… долг, чтобы прийти и поиздеваться? Показать, что можете? — Нет, — мягко ответил Геллерт. — Ни в коем случае. Мне хотелось… помочь тебе. — Помочь? Вы это называете помощью? — Я называю это альтернативой полному краху, — поправил его Геллерт и начал медленно приближаться. Батист инстинктивно отпрянул, пока спиной не упёрся в стену рядом с камином. Геллерт сократил дистанцию до полушага. — На самом деле, у меня есть к тебе и другое предложение, — произнёс он тихо. — Более… соответствующее твоим текущим возможностям. — Какое? — прошептал Батист, глядя куда-то мимо его плеча. — Учитывая обстоятельства нашего знакомства… мы можем рассмотреть другой вариант оплаты. Скажем, ты будешь приходить ко мне, когда я тебя попрошу... В счёт долга. Он сделал паузу, наблюдая, как эти слова проникают в сознание. Батист медленно, будто против воли, поднял голову. Его лицо исказила гримаса отвращения и ужаса. — Вы… вы издеваетесь? — запинаясь, спросил он. — Я не… я не буду… — Извини, забыл добавить главное, — мягко перебил его Геллерт. — Всего три месяца. Три месяца такой… работы. И долг будет считаться погашенным. Целиком. Что думаешь? — Что я думаю?! — голос Батиста взорвался хриплым сдавленным криком. — Я думаю, что вы с ума сошли! Или просто… извращенец! Геллерт не моргнул. Он позволил волне возмущения прокатиться и улечься. Батист тяжело дышал, уставившись в потёртую обивку дивана, его плечи напряглись. — Это нечестно, — прошептал он уже без сил, и в голосе его звучала не злость, а горькая, почти детская обида. — О, пожалуй, честнее, чем то, как тебя обдирал Ренье, не находишь? — парировал Геллерт. Он медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся линии подбородка Батиста, заставив того вздрогнуть и нехотя повернуть лицо. — Я даю тебе выбор: ты можешь попытаться выплатить всё за два года или закрыть долг за три месяца. Решать тебе. — Считаете это выбором!? — в его глазах, наконец, выступили слёзы, но он яростно моргал, отказываясь дать им скатиться. — Да, Батист, у тебя есть выбор, — спокойно подтвердил Геллерт, не убирая руки. — Просто тебе не нравятся оба варианта. Они замерли в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Батиста. Потом тот резко дёрнул головой, освобождаясь от прикосновения. — Вам такое нравится, да? — выпалил он. — Вам и вашему брату! Унижать других людей? Играть в свои больные игры? — Это не игра, — ответил Геллерт и отступил на шаг, разрывая напряжённую близость. — Это сделка. В ней есть цена, сроки и условия. Батист отвернулся, рука вцепилась в ворот свитера, освобождая пространство у горла. — И что... что мне нужно будет делать? — наконец спросил он. Геллерт с лёгким, искренним удивлением поднял бровь. — То же, что и в прошлый раз. Больше от тебя ничего не потребуется. — Ничего? — в голосе Батиста прозвучала горькая истерическая нотка. — Вы называете это «ничего»? — Со своей стороны, — продолжил Геллерт, игнорируя его реплику, — могу пообещать, что не буду причинять тебе боли. По крайней мере, умышленно. То, что произошло в тот раз… было порывом. Необдуманным. У меня нет цели кого-то мучить. — Охотно в это верю, — пробормотал Батист. — Ты можешь не торопиться с решением. Если нужно время, чтобы всё обдумать… — И если я соглашусь… как часто я должен буду… приходить к вам? — последние слова Батист выдавил с трудом. Геллерт задумался на секунду. — Так часто, как я сочту нужным. Возможно, два, возможно, три раза в неделю. В зависимости от обстоятельств. — А, может, и каждый день? Геллерт задержал взгляд на сжатых губах, на дрожащей нижней челюсти, на глазах, которые, несмотря на весь ужас, не опускались, а впивались в него. — Каждый день — это вряд ли, — ответил он. — Я не какое-то животное, Батист. Так что будь спокоен. Два-три раза. Не больше. Он выдержал паузу, но Батист больше не смотрел на него. Юноша медленно отодвинул стул и опустился на него. Казалось, всё его внимание ушло внутрь, в мучительную дилемму. Геллерт наблюдал за этим несколько секунд. Видимое спокойствие было обманчивым: он чувствовал бурю внутри этого застывшего силуэта. — Думаю, тебе нужно время, чтобы всё обдумать, — заключил Геллерт. — Завтра дашь мне ответ. Хорошо? Батист не ответил. Не кивнул, не пошевелился. Он просто сидел, сцепив руки, пока его взгляд был прикован к чему-то невидимому на поверхности стола. — Что ж, я сказал всё, что требовалось, — произнёс Геллерт, поправляя обшлаг пальто. — Не буду тебе более докучать своим присутствием. Геллерт в последний раз бросил на него взгляд — на согнутую спину в вытянутом свитере, на тёмные волосы, падающие на лоб, на неподвижные, замершие плечи. Он развернулся и вышел из гостиной в узкий коридор. Дверь в прихожей открылась и закрылась с мягким, но чётким щелчком, снова отсекая его от мира Батиста. Сунув руки в карманы, он зашагал прочь, оставляя позади этот тихий маленький дом. Решение Батиста он уже знал. Оно было предопределено с того момента, как Геллерт прочитал документы. Теперь оставалось лишь ждать завтрашнего утра и начала этого странного трёхмесячного соглашения, которое он затеял, сам до конца не понимая, чего именно от него ждёт.