Пусть только ветер знает наши мысли

Альбус никогда не думал, что у него появится день, который он будет ненавидеть. В Хогвартсе суббота была спасением. Клочок времени, вырванный из жёсткого расписания, когда можно было растянуть завтрак до одиннадцати, забиться в библиотечный уголок с книгой, никуда не торопясь, или, если повезло с погодой, уйти за пределы замка — к озеру, в лес, — просто сидеть на траве, чувствуя, как ветер гуляет в волосах и редкое яркое солнце припекает спину сквозь шерстяную ткань мантии. Это был день, принадлежащий только ему. Сейчас всё было иначе. Теперь суббота начиналась и заканчивалась одним и тем же осознанием: завтра будет воскресенье. Она была не началом свободы, а предвестником пустоты — ясным и безжалостным сообщением: на ближайшие сорок восемь часов ты останешься наедине с собой. Ранее это его не смущало бы. Он бы читал, писал, гулял, работал над статьёй. Но не последние полгода. В этот раз он проснулся ближе к двум пополудни, и первым чувством было не смущение, а тупое, сонное облегчение. Хорошо. Осталось не так много — день почти прожит. В комнату пробивался единственный столб пыльного света из прорехи между тяжёлыми шторами. Кажется, на улице сегодня светило солнце. Без разницы. Выходить не было сил. Он поднялся с кровати, нашёл на стуле смятые брюки, скользнул в них и одним движением отодвинул портьеру. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. В комнате было неприбранно: на столе громоздилась стопка книг и бумаг, на спинке кресла висела вчерашняя рубашка, на полу у двери — пара одиноких носков. Пыль лежала на всех поверхностях тонким бархатистым слоем. Нужно убраться, — промелькнула мысль. Он тут же отогнал её. Позже. Всегда — позже. Из окна открывался вид на сухие серо-коричневые сланцевые крыши Эдинбурга, острые шпили и далёкий кусочек светлого, почти голубого неба. Солнечная погода здесь была редким, почти неестественным явлением. Он заметил, что привык к этой съёмной квартире на втором этаже быстрее, чем когда-то к дому в Годриковой Впадине. Стены здесь ничего не помнили. Они не хранили эхо детского смеха, не знали, как звучали шаги по лестнице рано утром, не помнили запаха материнского пирога или травяного чая, который она заваривала по вечерам. Они были нейтральны, пусты. И в этом была своя, извращённая милость. Теперь он туда не вернётся. Но той радости, того чувства освобождения, которое должно было прийти с этим решением, он не чувствовал. Он переехал сюда в канун Рождества и вечер двадцать пятого декабря провёл один, бродил по пустынным празднично украшенным улицам, смотрел в освещённые окна: там собирались за столами, смеялись, передавали друг другу блюда, целовали детей в макушку. Семья. Та самая конструкция, которую он последние годы считал обузой — невыносимой ношей, ограничивающей его мир и его амбиции. Она исчезла из его жизни. И жить не стало проще. Совсем нет. В тот вечер, стоя на холодном ветру Принсес-стрит и глядя на чужое счастье за стеклом, он с леденящей ясностью понял: он отдал бы очень многое, чтобы ещё раз зайти в ту самую гостиную с низкими потолками, где у камина сидела мать с вышивкой в руках, где Ариана тихо напевала что-то себе под нос, а угрюмый Аберфорт ворчал, но всё же был там, за одним столом. Но из всего этого остался только последний. И о нём Альбус не слышал ничего с того самого дня, как собрал в старый чемодан немногие оставшиеся вещи и навсегда закрыл за собой дверь. Они уладили все формальности после смерти сестры, с ледяной, безупречной вежливостью чужих людей. Всё прошло в кабинете адвоката: короткие фразы, подписи, передача документов. Альбус отказался от дома в пользу брата, не колеблясь ни секунды. Подписал, встал, кивнул и вышел. Разговаривать у них не получалось уже давно. А жить под одной крышей после случившегося… это было за гранью возможного. В школу Аберфорт, конечно же, не вернулся. Альбус иногда, сквозь мучительный туман собственных дней, с ужасом пытался представить, как тот теперь живёт в пустом доме. Но эти мысли были слишком острыми. Он отгонял их, как отгонял всё остальное. Альбус убрал несколько книг на место, уложил ровной стопкой пергаменты и выбросил ненужные письма в погасший камин. Потом потянулся к свежей газете, которую рано утром принесла сова. Он пролистал политические сводки, объявления, местные скандалы без особого интереса. И на третьей странице, в разделе международных новостей, увидел: «Дебаты о Статуте набирают обороты в Париже. Фигуранты "венского инцидента", Грин-де-Вальд и Лихтман, по данным источников, ведут активную работу в салонах французской столицы, наращивая сторонников. Их главным лоббистом в светских кругах называют Рене Лемера…». Текст был осторожным, полным намёков и оборотов «по данным источников», но суть проступала ясно. Альбус закрыл газету и швырнул её на кресло. Бумага мягко шлёпнулась об ткань. Геллерт времени зря не терял. Проник уже во все французские круги. Строил новую реальность там, где их старая разбилась вдребезги. Внутри у него что-то ёмко и болезненно сжалось — не гнев, не тоска, а что-то более сложное и гнетущее. Даже если бы он захотел, он не смог бы отгородиться от этого человека. Его имя, его дела, его тень продолжали существовать где-то там, за проливом, и мир, словно назло, то и дело напоминал об этом. Он взял стакан с водой, стоявший на столе с прошлого вечера, и залпом выпил. И всё-таки, в последние месяцы стало проще. Или ему так казалось. С января он начал работать в Министерстве магии. Сначала младшим помощником в отделе международного магического сотрудничества: скучная, бумажная работа, — но он цеплялся за неё, как за спасательный круг. А уже в феврале Альфред Файрбрейс, советник министра, предложил ему другую должность — стать его личным помощником. Альбус согласился, не раздумывая. Работать на Файрбрейса означало не иметь никакой личной жизни. Его день начинался в семь утра и заканчивался далеко за полночь. Потоки документов, подготовка сводок, расшифровка протоколов заседаний, анализ законодательных инициатив соседних стран. Файрбрейс был требователен, точен и беспощаден к малейшей ошибке. И в нынешних обстоятельствах Альбуса это устраивало как нельзя лучше. Времени на мысли почти не оставалось. Работа изматывала настолько, что, приходя в эту пустую квартиру, он чаще всего садился за стол и дорабатывал очередные отчёты, а потом проваливался в долгожданный сон. Но в редкие проклятые минуты, когда он оставался один, мысли возвращались туда. К Геллерту. К тому, как тот смеялся, как он прижимал его к себе каждую ночь, как его пальцы касались его шеи и волос. И Альбус ненавидел себя за эту слабость. После всего, что произошло, позволять этим мыслям проскальзывать было не просто ошибкой — это было предательством. Предательством самого себя. Размышления прервал резкий настойчивый стук в дверь. Альбус вздрогнул, оторвав взгляд от стола. — Чёрт… Он пошёл к двери, не особенно торопясь. На пороге стоял Генри. Он посмотрел на Альбуса, на его помятую рубашку и босые ноги, и ухмыльнулся. — Ты что, только что проснулся? — Да, — признался Альбус, пропуская его внутрь. — Неделя выдалась тяжёлой. Генри проскользнул в прихожую, сбрасывая лёгкое весеннее пальто на одинокий крючок. Он прошёл в основное помещение — спальню, совмещённую с гостиной, где Альбус организовал себе рабочее место. Генри окинул комнату оценивающим взглядом. — Уютно! Извини, что я так — без приглашения. Проходил мимо. Не хочешь вместе пообедать? Он говорил это, продолжая разглядывать интерьер: заваленный книгами стол, одинокий диван, аккуратно сложенная на спинке одежда. — Да, было бы неплохо, — сказал Альбус, чувствуя, как привычная апатия понемногу отступает перед настойчивой нормальностью Генри. — Только умоюсь и поменяю рубашку. Хорошо? — Конечно, жду, — Генри подошёл к окну, глядя на крыши. — Неплохая квартира! Камин подключен к сети? — Нет, ещё не занимался этим. Но не думаю, что пригодится, — ответил Альбус из-за двери в крохотную ванную. Он умылся ледяной водой, резко проводя мокрыми ладонями по лицу, стараясь стереть следы долгого, беспокойного сна. В зеркале на него смотрело бледное осунувшееся лицо. Даже несмотря на то, что он проспал почти пятнадцать часов, синеватые тени под глазами никуда не делись. Они стали его постоянными спутниками. Он кое-как провёл пальцами по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди. Щетина на щеках и подбородке была ещё очень короткой, поэтому он решил пока её не трогать. Лишняя трата времени, к которой он не был готов. Когда он вернулся, Генри стоял у его рабочего стола, но, к счастью, не трогал бумаг. — Так же удобнее, — заметил Генри. — Сразу в Министерство, а не через вход для посетителей. Экономишь минут десять. — Ну, десять минут — не большая проблема, — сказал Альбус, натягивая пиджак и поправляя рубашку под ним. — Я готов. — Давай, пойдём, — кивнул Генри, направляясь к выходу. Они решили отобедать в маггловском месте через три улицы. Это небольшое кафе Генри советовал ему уже не раз, но у Альбуса всегда находилась причина отложить визит: то занятость, то просто не находилось сил куда-либо выбираться. Вообще, в принципе, почти всё, что он делал последние месяцы, было по совету Генри: куда пойти работать, где искать квартиру, к какому лекарю обратиться по поводу бессонницы. Хоть последнее и не принесло облегчения, попытка была. Генри, сам перебравшийся в Эдинбург прошлой осенью, в каком-то смысле стал его гидом по этой новой одинокой жизни. Альбус ценил в Генри одно важное качество: тот никогда не возвращался к темам, которые для Альбуса были болезненными. Он не спрашивал про Аберфорта, про мать, про то, что случилось в сентябре. Если Альбус сам не заводил об этом разговор — а он никогда не заводил, — то и Генри хранил почтительную, ненавязчивую дистанцию. В этом была простая, человеческая деликатность, которой Альбусу сейчас так не хватало. — У них тут сменился повар, — сказал Генри, прокладывая путь через воскресную толпу. Он недавно подстригся, и его светлые кудрявые волосы теперь торчали ещё энергичнее, создавая вокруг головы легкое сияние на солнце. — Заказывал в среду тушёное мясо — и оно было отчаянно пересоленным. Надеюсь, сегодняшний гений кулинарии более сдержан в обращении с солью. Альбус рассеянно кивнул, не зная, что сказать. Его взгляд скользил по лицам прохожих, по вывескам, по голубям, копошащимся у водосточного желоба. Мир вокруг был ярким, шумным и совершенно чужим. Генри, казалось, не нуждался в его активном участии в беседе. Он продолжал что-то рассказывать о матче по квиддичу, о новых правилах, о сплетнях из своего отдела, жестикулируя свободной рукой. Его присутствие было лёгким, ненапрягающим фоном, и Альбус позволил себе просто идти рядом, слушая этот поток обыденных незначащих слов, в которых не было ни боли, ни прошлого, ни той страшной тишины, что ждала его в пустой квартире. На какое-то время этого было достаточно. Их посадили на террасе, выходившей во внутренний каменный двор: типичный для старого Эдинбурга «close» — замкнутое пространство между высокими зданиями из тёмного песчаника. Кое-где по стенам цеплялась первая, робкая зелень плюща, а в центре, в каменной чаше, уже журчал маленький фонтан. Солнце, редкий гость в этих узких ущельях города, падало сюда почти отвесно, заливая плиты двора резким, но ещё нежным апрельским светом. С террасы открывался вид на башни замка, венчающие скалу, — зубчатые, чёрные на фоне бледного неба. Генри устроился лицом к солнцу и тут же зажмурился, но на губах у него играла довольная улыбка. Он с удовольствием подставил щёки и лоб под ласковое, ещё прохладное весеннее тепло. — Как тебе работа с Файрбрейсом? — спросил он, не открывая глаз. — Ещё не вымотал тебя окончательно? Альбус покачал головой, его взгляд блуждал по каменным стенам двора. — Нет. Он требовательный, но справедливый. А занятость… она скорее помогает. — И тебе нравится с ним работать? — Генри наконец приоткрыл один глаз, изучая его. — Это хорошая работа, — ответил Альбус, избегая слова «нравится». — Сложная. Интересная. Я многому учусь. — Ты, пожалуй, самый молодой помощник советника за всю историю департамента, — заметил Генри, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти гордая оценка. — Если так пойдёт, станешь самым молодым советником, а там, глядишь, и до большего доберёшься. У Файрбрейса чутьё на таланты — зря людей к себе не берёт. Альбус смущённо, почти болезненно, качнул головой. — Ты как всегда слишком добр ко мне, Генри. Я просто делаю свою работу. — Я серьёзно, Альбус, — настаивал Генри, но в этот момент к их столику подошёл официант, и необходимость отвечать миновала. Генри с энтузиазмом погрузился в обсуждение вина к мясу, а Альбус снова окинул взглядом двор. Столики вокруг постепенно заполнялись: пары, семьи с детьми, компания студентов, громко обсуждающих последние новости. Шум голосов, звон посуды, смех — всё это создавало плотную живую ауру, от которой Альбусу стало немного не по себе. Слишком много людей. Слишком много жизни, которая текла мимо него, не задевая, но подчёркивая его оторванность. Когда официант ушёл, Альбус поспешил перевести разговор. Он начал задавать Генри вопросы о его работе. Тот трудился в транспортном отделе, и его сфера была удивительно земной и конкретной: выдача разрешений на установку и использование каминных сетей, сертификация мётл определённых моделей для полётов в черте города, улаживание конфликтов, когда чей-нибудь зачарованный экипаж пугал маггловских лошадей или нарушал маскировочные чары. Генри любил рассказывать про абсурдные ситуации и эксцентричных коллег, и у него это выходило живо и смешно. Альбус слушал, изредка кивая, позволяя знакомому голосу отвлекать его от внутреннего хаоса. Он с почти виноватым облегчением пользовался тем, что Генри готов был нести разговор на себе. Обед подходил к концу, когда Генри отложил вилку и на секунду замялся. Выражение его лица стало чуть более осторожным. — Кстати, хотел тебе сказать… не знаю, может, ты уже и сам слышал. Альбус посмотрел на него, почуяв лёгкое напряжение в его тоне. — Да? Что? Генри выдержал небольшую паузу, как бы взвешивая слова. — Аберфорт продал дом. И переехал. Альбус ощутил, как что-то внутри него слегка содрогнулось и замерло. Он задержал взгляд на Генри, потом медленно кивнул, отводя глаза к своей тарелке, где лежал последний кусок говядины. Он аккуратно наколол его на вилку. — Да, — произнёс он, и собственный голос показался ему безжизненным. — Это его право. Поступать с ним как хочет. Он отправил кусок мяса в рот, тщательно его прожёвывая. — Вы так и не… общаетесь? — спросил Генри тише. Альбус потянулся за стаканом с водой, сделал глоток и покачал головой. — Нет. — Прости, если лезу в слишком личное, — сразу добавил Генри. — Всё в порядке, Генри, — Альбус поставил стакан. Он заставил себя посмотреть на друга и даже попытался сделать что-то вроде улыбки, которая, вероятно, выглядела жалко. — Правда. — Хорошо, — Генри кивнул, но его взгляд ещё секунду изучал лицо Альбуса, будто проверяя, не солгал ли он. — Я рад. То есть, что ты… что всё в порядке. Но новость сделала своё дело. Мысли Альбуса, уже до этого хрупкие, теперь унесло течением в то самое русло, которого он так боялся. Продал дом. Значит, брат там больше не живёт. И это правильно. Что ему ещё было делать? Сам Альбус поступил бы так же. С того момента, как они оказались там — после ареста отца, после того как мир матери сузился до размеров больной дочери, — он не помнил, чтобы был там хоть изредка счастлив. Потом этот дом стал ареной для череды ещё более чудовищных событий. Он почувствовал, как по телу прошла лёгкая дрожь, и сжал пальцы под столом. — Может, прогуляемся и выпьем чаю в другом месте? — предложил Генри, словно уловив смену настроения. — Еда мне тут, в общем, нравится, но вот чай... Слишком крепкий и горчит. Я знаю одно место в двух шагах — там как раз пекут эти ирландские содовые булочки, которые ты в прошлый раз хвалил. Альбус с облегчением ухватился за эту соломинку, за возможность сменить обстановку, уйти от этого стола и от мыслей, которые начали закручиваться в опасную воронку. — Да, конечно, — согласился он, уже поднимаясь. — Будет здорово. — Отлично! — Генри оживился, поманив официанта для расчёта. — Тогда покажу тебе ещё одно сокровище. Уверен, тебе понравится. Он расплатился быстро, не дав Альбусу даже возможности предложить свою долю, — привычный жест, который тот уже перестал оспаривать. Выходя со двора обратно на узкую улочку, Генри снова заговорил о чём-то постороннем — о новых правилах полётов на мётлах в историческом центре, о коллеге, который умудрился получить выговор за то, что использовал служебную каминную сеть для доставки себе обеда из Лондона. Альбус шёл рядом, кивая, и в глубине души он понимал, что Генри делает это нарочно. Не из жалости — её в Генри не было, — а из врождённой, здоровой чуткости. Он пытался его растормошить, вытащить наружу этим потоком будничности, лёгким поддразниванием, простым человеческим присутствием. И Альбус был благодарен. Искренне, до боли благодарен. Но между этой благодарностью и способностью откликнуться, расслабиться, стать тем, кем он был раньше, лежала пропасть. И сил перепрыгнуть через неё у него пока не было. Он мог лишь идти рядом, слушать и тихо ненавидеть себя за эту внутреннюю окаменелость, за то, что даже самая простая дружеская забота давалась ему с таким трудом. Они свернули в ещё более узкий переулок, где пахло свежей выпечкой и кофе. Генри уверенно шагал вперёд, его светлые кудри колыхались на ветру, и он обернулся, чтобы бросить Альбусу ободряющую улыбку. Ещё чуть-чуть, подумал Альбус, глядя на эту улыбку. Просто ещё чуть-чуть продержаться. Это «чуть-чуть» растянулось на несколько часов. Альбус надеялся освободиться к семи, но Генри, с присущей ему настойчивостью, уговорил его «пройтись ещё немного, раз уж погода». А по пути они почти случайно столкнулись с двумя коллегами из транспортного отдела: молодым шумным волшебником по имени Эдгар и его более сдержанной напарницей Флорой. Через пять минут бесцельная прогулка превратилась в предложение «заскочить на пинту» в ближайший паб «The Enchanted Cauldron». Отказаться было бы неловко. Альбус и так уже заслужил репутацию отшельника — человека, который после работы растворяется в воздухе, — и понимал, что от него, как от нового сотрудника, ожидают хотя бы минимального взаимодействия. Пусть показного, пусть через силу. Вырваться удалось только в восемь. Он соврал Генри, что к нему должен зайти кто-то из курьеров министерства за материалами, которые он готовил всю неделю. Судя по светящимся глазам и разгорячённому лицу Генри, тот рассчитывал, что вечер затянется до поздней ночи, но отнёсся с пониманием и даже обнадёживающе подмигнул: — Если быстро закончишь — возвращайся! Альбус кивнул, пробормотав что-то невнятное, и буквально вырвался на спасительную прохладу вечерней улицы. Идти пешком он уже был не в силах. Мысли, которые среди недели удавалось заглушить работой, теперь набрасывались с утроенной силой. Тяжесть давила на грудную клетку, в висках стучало, а в пустой квартире его ждала только эта тишина, усиливающая каждый внутренний шёпот до оглушительного рёва. Он физически не мог вынести перспективы оказаться там, наедине с этим, в четырёх стенах, которые хоть и были нейтральными, но уже начинали впитывать его отчаяние. Ему нужно спрятаться. В другом месте. Где шум мира окончательно стихнет, а внутренний голос наконец замолчит. Но сперва — переодеться. Он свернул в первый попавшийся безлюдный переулок — в нос ударил запах мочи и гниющих овощей из деревянных коробок. Ни души. Этого было достаточно. Сжавшись в комок напряжения, он мысленно выцелил образ своей прихожей, и рванул себя сквозь пространство. Толчок — и он уже стоял на знакомом коврике, в полной темноте. На улице уже сгущались сумерки. Ясное небо Эдинбурга потемнело, но дождя не обещало, лишь пробирающий до костей сырой холод. Он снял пиджак, бросил его на стул и натянул прямо поверх рубашки старый широкий колючий свитер из грубой шерсти. Волосы встали дыбом, но он лишь провёл по ним ладонью, не глядя в зеркало над камином. Видеть своё отражение сейчас не хотелось. Он достал палочку из кармана брюк, повертел в пальцах, ощущая привычный, тёплый вес орешника. «Лучше оставить, — мелькнула практичная мысль. — Не хватало её потерять у этих магглов». Он положил палочку на стол рядом с кучей документов. Без неё он чувствовал себя голым, уязвимым, но в этом была своя странная свобода. Когда он вышел, в конце улицы уже зажгли первый фонарь. Жёлтый свет пятном лёг на тёмную брусчатку. Альбус двинулся к нему. Идти было недолго — всего пересечь пару узких извилистых улиц в районе Каугейта. Это место он обнаружил три месяца назад, в одну из особенно беспросветных ночей, когда бессонница стала совсем невыносимой. Тогда он просто брёл без цели, и ноги сами принесли его к этому порогу. С тех пор он наведывался сюда почти каждую неделю. Иногда чаще. Он шёл, и единственной мыслью, чистой и ясной, было то, что скоро он сможет всё отпустить. Хотя бы на несколько часов. Заплатив определённую цену, можно было купить не счастье, но забвение. И сейчас ему нужно было именно оно. Вход был непримечателен. Небольшая потрёпанная дверь в стене, ведущая в подвал соседнего здания — якобы склад угля. На двери не было ни вывески, ни номера. Только тусклый красный фонарик над притолокой. Альбус толкнул её и начал спускаться по узкой крутой винтовой лестнице из чёрного железа. Она звенела под его шагами. Внизу вместо двери висели две плотные занавески из тяжёлого бархата, расшитые потускневшими золотыми драконами. Лёгкое движение — и раздался тонкий, хриплый звон колокольчика, скрытого в складках ткани. Занавесь тут же отодвинулась, и его встретил Ли. Ли был невысоким, сухопарым китайцем неопределённого возраста, с лицом, похожим на жёлтый изящно смятый пергамент, и пронзительными чёрными глазами. Одет он был в безупречный, но поношенный тёмный сюртук и мягкие туфли без каблуков. — Ох, мистер Дамблдор, добрый вечер! — его голос был тихим, сипловатым, с почти неуловимым акцентом. Он почтительно склонил голову. — Вы сегодня позже обычного. Альбус кивнул, проходя мимо него в тёплое насыщенное запахами пространство за занавеской. — Добрый вечер, Ли. Да… задержался. — Вам как обычно, сэр? — спросил Ли, и его тонкие губы растянулись в почти незаметную профессионально-участливую улыбку. Альбус снова кивнул, не в силах произнести лишнего слова. — Я вас провожу. Ли скользил впереди него бесшумной кошачьей походкой. Пространство «Клуба Дракона», как это место именовалось в узких кругах, представляло собой длинный низкий подвал, разделённый на ряд альковов тяжёлыми шёлковыми ширмами с вышитыми пейзажами. Воздух был густым, тёплым и сладковато-пряным. В нём смешивались запахи дорогого табака, сандалового дерева, имбиря, ладана и тяжёлого, дурманящего медового опиума. Приглушённый свет исходил от висячих ламп под тёмными абажурами и от крошечных масляных светильников, расставленных прямо на полу. Альбус шёл, не глядя по сторонам. Он уже привык к этому виду: расплывчатые силуэты в полумраке альковов, застывшие в неподвижности или медленно, лениво двигающиеся; приглушённый шёпот; тихий, прерывистый кашель. Здесь были разные люди: усталые клерки, искавшие забвения от скуки; странно одетые художники и поэты, жаждавшие «расширения сознания»; один-два магических существа, чей вид был тщательно замаскирован чарами; и такие, как он, — с пустым потерянным взглядом, пришедшие не за вдохновением, а за небытием. Ли привёл его в самый дальний правый угол — его привычное убежище. Здесь стояла низкая широкая кушетка, застеленная тёмно-бордовым бархатом и заставленная шёлковыми подушками. Рядом — маленький лакированный столик с набором для курения: длинная изящная трубка с яшмовым мундштуком, масляная лампа, тонкий стилет и маленькая чёрная шкатулка. — Вот, прошу, — прошептал Ли, жестом приглашая его расположиться. — Какие-нибудь ещё пожелания? Альбус опустился на кушетку. Мягкая ткань приняла его, как объятие. Он откинул голову на подушки и закрыл глаза на секунду. — Да, — сказал он тихо, уже чувствуя, как спасительное оцепенение начинает подкрадываться к краям сознания просто от знакомой обстановки. — Разбудите меня завтра. Обязательно. К двенадцати. Хорошо? В его голосе звучала не просьба, а условие сделки. Забвение — но с возвратом. Ли никогда не подводил. — Разумеется, сэр, — кивнул Ли. — Всё будет сделано. Он отступил на шаг, взял за край тяжёлую ширму и бесшумно сдвинул её. Последнее, что увидел Альбус перед тем, как пространство сузилось до размеров кушетки и тусклого света лампы, — это профиль Ли, исчезающий в полумраке, и дрожащее отблесками на золотой вышивке движение занавески у входа. Тишина в алькове была абсолютной, нарушаемой лишь биением собственного сердца и далёкой, гипнотической музыкой — откуда-то из глубины заведения доносились печальные переливы китайской лютни «пипа». Сладковатый тяжёлый запах стал ощущаться явственнее. Едва Ли ушёл, за ширмой бесшумно возникла тень — одна из немых служанок, девочка с гладкими чёрными, как смоль, волосами и пустым сосредоточенным взглядом. Она склонилась над низким столиком, и её тонкие ловкие пальцы принялись за ритуал: крошечный шарик тёмного пахнущего мёдом и горечью опиума был наколот на кончик длинной иглы, поднесён к пламени масляной лампы, где он с мягким шипением размягчился, превратившись в пузырчатый, золотисто-коричневый комочек. Затем его ловко вправили в миниатюрную чашечку трубки с мундштуком. Девушка протянула ему трубку и лампу. Их пальцы не коснулись. Альбус взял инструменты с привычным холодным кивком. Служанка бесшумно растворилась, сдвинув за собой ширму, и он снова остался один — но уже не в ожидании, а на пороге. Он стянул колючий свитер через голову, сбросил его на пол и остался в одной рубашке, внезапно почувствовав, как тёплый спёртый воздух прикоснулся к его коже. Ткань липла к лопаткам. Снаружи был Эдинбург с его дождями, ветрами, Министерством, Генри, Файрбрейсом, воспоминаниями. А здесь, в этом подвале, за плотной ширмой, под звуки чужой незнакомой музыки, начиналось его единственное тайное перемирие с самим собой. Он наклонился, поднёс мундштук к губам, а лампу — к чашечке. Первая затяжка была всегда самой осознанной. Густой, сладкий и терпкий дым заполнил рот, горло, лёгкие; он задержал дыхание, чувствуя, как жар разливается по грудной клетке. Потом медленно выдохнул, и вместе с дымом из него, казалось, начало выходить напряжение — из плеч, из сжатых челюстей, из висков. Вторая затяжка. Третья. Плавающие цветные пятна под веками стали гуще, обрели форму. Сознание, цепляясь за последние ясные мгновения, начало сдавать позиции, выпуская на волю призраков. Не образы даже — ощущения. Тёплый запах корицы и яблок из кухни, когда мама пекла пирог. Легкий смех Арианы, доносившийся из сада, — не искажённый болезнью, а чистый, детский. Мимолётная, почти физическая вспышка: он стоит в дверях гостиной, и они все там — мать с отцом, сестра с куклой, угрюмый Аберфорт у камина — и он чувствует не обузу, а странную, щемящую полноту, которой больше никогда не будет. А потом… другая тень. Не из этого дома. Чужое тепло рядом, острый запах летней травы и ощущение чужих пальцев, вплетающихся в его волосы. Голос хриплый и мягкий, что-то шепчущий прямо в кожу у виска — слова уже не разобрать: остался лишь шёпот и вибрация. Геллерт. В нарождающемся тумане, на пороге забвения, его появление не несло с собой ни стыда, ни ужаса, ни вины. Здесь, в этом подвешенном состоянии, это был просто образ. Призрак из мира, где правила были другими, а чувства — проще и яснее. Можно было почти ощутить, как те губы касаются впадины у ключицы — не жадно, не торопливо. Как пальцы скользят по линии челюсти, заставляя кожу под ними вспыхивать не огнём, а тихим сокровенным теплом. Как дыхание смешивается, и на мгновение исчезает граница между «я» и «ты». Трубка выскользнула из ослабевших пальцев и мягко упала на ковёр. Ладонь бессильно опустилась рядом. Он устроился глубже в подушках, откинув голову назад. Дыхание стало ровным, глубоким, тело — невесомым. Мир сузился до размеров алькова, а потом и вовсе растаял, оставив только ощущение медленного спокойного падения в тёплую бездонную темноту, где не было ни вчера, ни завтра, ни его имени.