Пусть только ветер знает наши мысли

Первым двинулся Рене. Его правая рука описала короткую дугу, целясь в предплечье. Геллерт отступил на полшага, уклоняясь от удара, и тут же контратаковал — рванул вперёд, пытаясь зайти сбоку и обхватить торс. Рене, улыбаясь, принял захват, но не сопротивлялся напрямую. Вместо этого он поддался импульсу, развернулся, используя инерцию Геллерта против него самого, и почти вывернул ему руку. Геллерт едва успел сменить хват, высвободиться рывком и отскочить, чувствуя, как непривычная усталость сковала мышцы. Сегодня он был медленнее. Сон прошлой ночью, вопреки ожиданиям, не принёс отдыха. После ухода Батиста он проворочался почти до рассвета. — Ты сегодня какой-то не такой, — заметил Рене, кружа вокруг него, босые ноги бесшумно вминали траву. — Не помню, чтобы изматывал тебя так быстро. Или, может, ночь была слишком насыщенной? В его голосе прозвучал привычный, чуть загадочный подтекст. Геллерт, стиснув зубы, вновь бросился в атаку. На этот раз более прямо, почти грубо. Он налетел, схватил Рене за плечи, пытаясь повалить, но тот снова ушёл в подсечку. Они неуклюже рухнули на мягкий газон — Рене оказался сверху, на мгновение придавив его коленом к земле. — Я, может, и закончил школу на пять лет раньше тебя, — усмехнулся он, запыхавшись, но глаза его блестели азартом, — но не всё позабыл. В «Лакур» у нас это называлось «искусство дипломатии вблизи». Геллерт не слушал. Он сосредоточился на руке Рене, которая держала его запястье. Пользуясь тем, что тот отвлёкся на болтовню, он резко согнул ногу, упёрся стопой в землю и перевернул ситуацию. Через секунду он уже сидел верхом на Рене, одной рукой прижимая его плечо к земле, а другой выкручивая захваченную руку за спину. — Много болтаешь, Рене, — прохрипел Геллерт, отпуская его и поднимаясь. Рене, откашлявшись, поднялся следом, отряхивая с просторных полотняных штанов травинки и землю. — Что ж, — ухмыльнулся Рене, поправляя растрёпанные тёмные волосы, — на дуэлях я тебе почти всегда проигрываю. Но тут, как видишь, ещё кое-что могу. — Я на сегодня всё... — выдохнул Геллерт, чувствуя, как пот стекает по спине под грубой тканью. — Надо переодеться. — Погоди. Дай отдышаться, — Рене ленивым жестом притянул к себе с садового столика графин с водой и два пустых стакана. Они наполнились сами, прохладная жидкость заиграла на солнце. — Так что, я прав? Совсем не спал? Геллерт взял предложенный стакан, сделал долгий глоток. Вода была ледяной и приятно обожгла горло. Иногда его раздражала эта манера Рене — сразу, в лоб, без обиняков лезть в личное. За последние месяцы он вроде бы привык к прямолинейности французов, но полного иммунитета так и не выработал. Границы между делом и приватностью для Рене словно не существовало. — Спал, — коротко отрезал Геллерт, отставляя стакан. — Просто плохо. Рене поднял бровь, его взгляд стал чуть пристальнее. — Я просто подумал… Эванджелин теперь, похоже, обосновалась в Париже надолго. Думал, вы снова… возобновили старые привычки. В глазах Геллерта мелькнуло что-то острое, почти враждебное. — Нет, — он покачал головой. — Мы… нет. Рене вздохнул, поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, прости. Лезу не в своё дело. Просто заметил, что ты на неё реагируешь. И она на тебя. — Она на всех так реагирует, — парировал Геллерт, но напряжение в плечах немного спало. — Такая у неё работа. — Возможно, — многозначительно протянул Рене, но не стал развивать тему. Он опустился в плетёное кресло, стоявшее в тени старой яблони, и запрокинул голову, глядя на пронзительно-синее майское небо. Солнце уже поднималось к зениту, день обещал быть жарким. — Кстати о делах. Получил письмо. Дела у Лихтмана в Берлине идут неплохо. Похоже, почва там благодатная. Геллерт хмыкнул, прислонившись к стволу яблони. — Они хотя бы понимают, что он говорит. В этом преимущество. Рене рассмеялся: звонко и искренне. — Во Франции тоже не всё так плохо! Хотя, должен признать, интерес здесь вызываешь в основном ты. Твоя история с министерством… она придаёт пикантности. «Молодой, блестящий, оклеветанный венский бунтарь» — звучит, как начало романа. Идеально для салонных разговоров. — Меня интересуют не салоны, Рене, — сухо заметил Геллерт. — А результат. — Результат рождается из разговоров, мой друг, — парировал он, поймав на лету упавший лепесток яблони. — Из идей, которые подхватывают и несут дальше. Ты сеешь семена здесь, Лихтман — в Германии… Скоро они прорастут. И тогда… — он разжал пальцы, и лепесток, подхваченный лёгким ветерком, унёсся прочь. — Тогда нам понадобится нечто большее, чем утренняя разминка и острые языки. Геллерт молча кивнул, его взгляд рассеянно следил за одиноким облаком, таявшим в синеве. Последние месяцы плотного погружения в парижские круги сделали своё дело: когда-то вымученно заученный формальный французский стал почти что вторым кожным покровом. Он ловил себя на том, что иногда внутренний монолог и даже мимолётные мысли текли на этом языке, обретая странную, чужеродную плавность. Это была не победа, а, скорее, капитуляция — ещё одно свидетельство того, как глубоко он здесь увяз. — Есть, кстати, одна идея, — продолжил Рене. — Какая? — Главный редактор Le Progrès Magique готов дать статью на первую полосу. Про тебя и Лихтмана. О новом… поколении мыслителей. — Рене позволил себе довольную, чуть хитрую улыбку. Геллерт медленно перевёл на него взгляд. — Ты уверен, что это хорошая идея? У меня так могут закончиться страны, где меня не будут пытаться арестовать. — Вполне уверен, — отмахнулся Рене. — Не переживай. Статья будет нейтральной. Ни к чему не станем призывать, просто… обозначим присутствие. Дадим почву для размышления. Как бы приглашая к диалогу. — Приглашая или выставляя мишенью? — устало уточнил Геллерт. — Тонкую грань мы прочувствуем, — заверил Рене. — Кстати, сопроводим всё твоим портретом. — Фотографией? — Геллерт нахмурился. — К чему это? — К тому, что у нашего движения должно быть молодое, энергичное лицо, — легко пояснил Рене. Его взгляд скользнул по чертам Геллерта. — Внешность — это тоже аргумент, друг мой. Особенно когда речь идёт о привлечении… определённой публики. Символично, понимаешь? Новый век, новые люди. Не суровые старцы с бородами — а ты. Это работает. — Это странно, — ответил Геллерт, почувствовав лёгкий, неприятный прилив раздражения. Превращать его лицо в публичный инструмент казалось каким-то новым изощрённым видом проституции. — Ничего странного... — начал было Рене, но в этот момент с неба, разрезая воздух почти беззвучным полётом, спикировала крошечная пёстрая сова. Она грациозно приземлилась на подлокотник его кресла, протянула лапку с миниатюрным, свёрнутым в трубочку листком пергамента. Рене, улыбнувшись, взял послание. Его внимание на миг полностью переключилось на птицу, которую он почёсывал пальцем по голове. Геллерт, воспользовавшись паузой, оттолкнулся от ствола яблони. — Если честно, мне уже пора. — Подожди, — Рене оторвался от совы, разворачивая записку одним движением. — Так что думаешь? Насчёт статьи? — Звучит… интересно, — сказал Геллерт, уже отходя к калитке. — Я не против, если всё будет выверено до запятой. Подумаю. — Конечно, — кивнул Рене, его взгляд скользнул по тексту записки, и брови чуть поползли вверх. — Дай что-нибудь знать завтра. Не тяни с этим, хорошо? — Да-да, — бросил Геллерт двигаясь к дому. Прохладная полутьма прихожей встретила его после яркого сада. Он поднялся по лестнице в комнату для гостей. Сорвав с себя потную, пропахшую травой рубашку и штаны, он швырнул их на пол, где они легли бесформенным комком. Медная чаша умывальника, повинуясь сдержанному взмаху его пальцев, плавно подплыла по воздуху, уже наполненная теплой водой. Геллерт провёл ладонью по лицу и шее, смывая солёные капли. Эта затея — откладывать палочки и полагаться лишь на силу и ловкость — вошла в их рутину пару недель назад, почти как шутка. Рене как-то обмолвился, что в «Лакур» подобные развлечения были факультативом для старшекурсников — как альтернатива для тех, кому наскучили полёты на метле. Геллерт в ответ с усмешкой вспомнил Дурмстранг. Вот только там это не было ни шуткой, ни игрой. Раз в неделю ученики спускались в специальный зал с серыми матами. Вёл занятия профессор Хаггер — пожилой, но невероятно жилистый волшебник, чьё прошлое тонуло в слухах о дуэлях и миссиях министерства в заморских колониях. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами, казалось высеченным из того же гранита, что и стены. Он методично заставлял их сдавать палочки, беря их тяжёлой, мозолистой рукой. «Вы опираетесь на щепки и заклинания, как на костыли, — рычал он, строя их в пары. — Ваша палочка — лишь проводник. Источник — здесь. — Он ткнул пальцем в солнечное сплетение ближайшего ученика. — Если здесь хаос, то и ваша магия будет хаотичной. Контроль над телом — это первый и последний контроль, который у вас есть». Когда Рене предложил «вспомнить былое», Геллерт согласился скорее из вежливости. Но очень скоро обнаружил, что эта грубая работа мышц действовала на него отрезвляюще. Во время этих встреч он на время становился просто телом в пространстве, решавшим простую задачу — не оказаться прижатым к земле. Переодеваясь в чистую одежду, он поймал своё отражение в зеркале над комодом. Волосы, которые он давно не стриг, отросли и теперь спадали на плечи. Он быстро собрал их в небрежный узел на затылке, но несколько прядей выбилось, слегка завившись на висках. Он торопился уйти, хотя спешить было некуда. Просто эта настойчивая, почти назойливая манера Рене вести разговор начала его утомлять. Не то чтобы он был против его помощи. Наоборот — всё шло так, как он когда-то хотел. Париж, связи, движение вперёд — казалось, всё это должно было приносить ощущение опоры и прилива сил. Но вместо этого внутри разрасталось лишь глухое, леденящее безразличие к происходящему. Он покинул дом через парадный вход, до двери его проводил старенький эльф, в серой наволочке. Неспешно двинувшись в сторону улицы Камбон, Геллерт засунул руки в карманы. Пальцы нащупали в складках ткани гладкое дерево палочки — привычное, успокаивающее. Мысль сама собой метнулась к Эванджелин. Их общение после его возвращения в Париж стало другим — сухим, деловым, лишённым прежнего подтекста. Но её информация оказалась безупречной. Семь месяцев назад, по прибытии в болгарскую столицу, он первым делом вызвал Флистера и под страхом самых суровых последствий запретил ему кому-либо рассказывать о поручении. Эльфу предстояло одно: следить. Две недели Геллерт сам изучал расписание и повадки мастера, а Флистер, невидимый и неслышимый, дополнял картину. Эльф подтвердил: палочку Григорович хранил не в мастерской, а в спальне, в потайном отсеке за портретом своей недавно умершей молодой жены. Дальше ждать смысла не было. Взлом дома и нейтрализация защитных чар оказались сложной изматывающей работой — но не невозможной. Геллерт понимал: портрет наверняка был привязан к крошечному дубликату — к миниатюре в медальоне, который мастер постоянно носил на шее. Значит, времени у него было не больше минуты с момента, как защита отзовётся на чужака. Оставалось надеяться, что этого хватит. Спальня была тесной — почти келья: узкая кровать, простой комод — больше ничего. Портрет в тяжёлой раме занимал половину стены. В тот миг, когда Геллерт шагнул к нему, изображение женщины на холсте ожило. Глаза сверкнули холодной немой яростью, следя за каждым его движением. Он достал из внутреннего кармана маленький пузырёк с густой серебристой жидкостью и плеснул содержимое прямо в центр картины. Жидкость не растеклась, а впилась в холст, как кислота, растворяя не краску, а магическую ткань защиты. Через пару секунд рама сама отвалилась от стены, упав на пол с тяжёлым стуком. За ней зияла ниша. Внутри на бархатной подкладке лежала она. Геллерт протянул руку в темноту, кончик его палочки осветил трофей. Бузина. Тёмная, почти чёрная, с неровной, бугристой поверхностью, будто древесину столетиями скручивало изнутри неведомой силой. Он вынул палочку. Тяжесть её была необычной: вес не соответствовал размеру, будто он держал не дерево, а спрессованный слиток какого-то металла. Именно тогда на лестнице скрипнула ступенька. Он обернулся. В проёме двери, залитый тусклым светом из окна на лестнице, стоял Григорович. Его лицо, обычно добродушное, было пустым и растерянным. Они замерли, разделённые двумя шагами. Тело Геллерта среагировало раньше сознания. Он отшатнулся к высокому окну, не сводя с мастера глаз, нащупал за спиной ручку рамы, и рванул её на себя. Холодный ветер ворвался в комнату. К его удивлению, Григорович не закричал и не попытался его схватить. Выпрыгнув в пустоту второго этажа, Геллерт кубарем скатился по крутой черепичной крыше пристройки, сгруппировался и упал в грязный переулок. Сердце глухо колотилось о рёбра, в ушах звенело. Он вскочил, ожидая, что сейчас воздух вокруг него взорвётся от разящих чар, что из окна высунется тёмный силуэт. Но ничего этого не произошло. Только ветер гонял по мостовой обрывки газет. В растерянности, он сконцентрировался на первой точке трангрессии — заброшенный склад на окраине. Пространство сжалось. Потом вторая точка, третья… Он метался по городу и окрестностям, как загнанный зверь, совершив за час восемь прыжков, но погони не последовало. Григорович, внезапно вернувшийся тогда раньше, всё понял. Но обвинить Геллерта публично означало объявить миру о существовании артефакта такой силы и выставить себя беззащитным дураком. Мастер предпочёл проглотить обиду, сохранив лицо и репутацию, — молчание было его ответом и, возможно, отложенной местью. И всё же, за последние месяцы Геллерт не заметил никаких признаков того, что за ним следят. Он свернул на залитую солнцем аллею. Вдали, за листвой каштанов, мелькали очертания его дома. Пальцы в кармане не отпускали палочку. О том, что случилось в Софии, знали только трое: он, Григорович и эльф-домовик, чья преданность была куплена не деньгами, а древним жёстким заклятием на верность. Даже Элиоту он не сказал ни слова. Это была слишком ценная, слишком опасная тайна, чтобы доверять её кому-то. Теперь это было его одинокой ношей.

***

На обед Флистер подал отварную спаржу и холодный ростбиф, нарезанный тонкими, почти прозрачными ломтями. В столовой все окна были распахнуты настежь. Лёгкий сквозняк шевелил крахмальные салфетки и гонял по полу пылинки, купавшиеся в косых срезах солнечных лучей. Мысли метались. Рене и его предложение о статье. Хорошая ли это идея — выносить на первую полосу его одного, не дожидаясь Лихтмана? С другой стороны, почему он должен постоянно сверяться с каждым своим шагом? Вздохнув, он отпил из бокала. Белое вино было прохладным, на гладком стекле выступала влага. От раздумий его отвлекли шаги. В комнату вошёл Элиот с кожаной папкой в руке. Брат выглядел непривычно. Недавно он неудачно подстригся, и теперь прямые русые волосы, обычно безупречно уложенные, падали ему на лоб, задевая брови. Эта небрежность резала глаз: Элиот всегда был образцом сдержанного порядка. — Приятного аппетита, — бросил он. — Спасибо, — кивнул Геллерт, отставляя бокал. Элиот положил папку на соседний стул и сел напротив. В комнате появился Флистер. — Хозяин Элиот, вы желаете отобедать? — проскрипел эльф, складывая длинные пальцы. — Нет. Но вина можно. Флистер кивнул и бесшумно исчез. Элиот откинулся на спинку стула, его взгляд был пристальным и изучающим. Геллерт почувствовал знакомое напряжение. Брат был здесь не случайно. — Надо поговорить, — тихо сказал Элиот. — Давай. — Мне кажется... тебе пора остановиться. Геллерт замер с ножом в руке, которым только что разрезал последний кусок мяса. — Считаешь, я много ем? — он попытался вложить в голос шутку, но получилось плохо. — Я сегодня пропустил завтрак, между прочим. — Геллерт… — Да, Элиот, я тебя слушаю. Может, будешь поконкретнее? — Всё то, что ты делаешь… с ним... С Батистом. Геллерт медленно опустил нож на тарелку. — А, ты про это... — Я вчера встретил его в коридоре, когда он выходил из твоей комнаты. — И? — Я не думаю... что это правильно. — «Правильно», — Геллерт коротко беззвучно рассмеялся и отшвырнул от себя приборы. Они звякнули о фарфор. — А правильно ли, Элиот, что ты притащил его тогда ко мне в комнату? В мою, чёрт возьми, комнату, а сам куда-то предусмотрительно удрал! Может, тебе изменяет память, но это ты начал. Считай, что подарок понравился. Элиот побледнел. — Это было на один вечер, — наконец выдавил он. — Один. Чтобы выбить тебя из этого ступора. Но теперь ты ведёшь себя, как одержимый. — Что конкретно тебя бесит? — голос Геллерта стал низким. — Батист сам согласился остаться и получил внушительную сумму. Между прочим, тебе бы потребовалось два года работы на министерство, чтобы столько заработать. — Да, но меня бы там никто не… не трахал против моей воли! — А это как посмотреть, — отрезал Геллерт. В этот момент вернулся Флистер с бокалом вина. Элиот резко обернулся. — Вон! Эльф вздрогнул, глаза его расширились от непонимания и страха. Он замер, бокал в тонких пальцах задрожал. — Я сказал: вон! — повторил Элиот, громче. Флистер испарился с тихим хлопком. В комнате снова стало тихо. Элиот провёл рукой по лицу, сгоняя непослушную прядь волос. — Ты сам не свой, Геллерт. Прошло столько месяцев… — Спасибо, что напоминаешь. — Думаешь, я не вижу? — Элиот наклонился вперед, упираясь локтями в стол, и его взгляд стал пристальным. — Как ты вздрагиваешь от каждой совы, что приносит письма. Как ты не спишь ночами. Лучше ведь не становится, я прав? — Замолчи… — Нет, не замолчу, — Элиот не отводил глаз. — Встреться с Альбусом. Поговори с ним, Геллерт. — Исключено. — Почему? — Потому что он не захочет со мной разговаривать! — вырвалось у Геллерта. — Да, возможно, — не отступал Элиот. — Но это не значит, что не стоит попробовать. — Нет. — Чёрт! Хватит себя жалеть, Геллерт! — Жалеть? — Да — жалеть! — Элиот ударил ладонью по столу, и стеклянная посуда звякнула. Геллерт даже вздрогнул от такой несвойственной брату вспышки. — Ты сбежал тогда… оставил ему чёртову записку! Записку! Не поговорил! И теперь чего ждёшь? Что он сам будет тебе писать после всего, что произошло? — Элиот… — Я не договорил! — грубо перебил его Элиот. — Он потерял мать, сестру… всё за один месяц, а потом — человека, которого любит. И не делай такого лица, Геллерт! Любит. Он вытащил тебя тогда из той… той задницы, рискуя всем! А ты не можешь поступиться своей проклятой гордостью и просто встретиться с ним? Геллерт чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Нервы, натянутые за последние месяцы, звенели, как струны. Он сжал кулаки под столом. — И что я ему скажу, Элиот?.. Я виноват во всём, что тогда случилось. — Не больше, чем его чёртов брат! — вскрикнул Элиот в отчаянии. — Он ненавидит меня... — прошептал Геллерт, глядя в пустой бокал. — Возможно. Но ты не узнаешь этого, пока не посмотришь ему в глаза. А это всё равно будет лучше, чем то, чем ты занимаешься сейчас. — И чем же я занимаюсь? — Геллерт поднял голову. — Тем, — устало произнёс Элиот — что заставляешь приходить к тебе того, кто даже не может сказать «нет». Это низко, Геллерт. — Вот не тебе читать мне лекции о морали! Выбор у него был. — Ты серьёзно сейчас будешь использовать это как аргумент? — в голосе Элиота снова вспыхнуло раздражение. — Загонять кого-то в угол, где любой выбор — катастрофа, и называть это «свободой выбора»? Это не выбор. И ты это прекрасно знаешь. Геллерт ничего не ответил. Он уставился в одну точку на скатерти, где лежала грязная серебряная вилка. В этот момент в дверном проёме, робко прижав к груди длинные пальцы, снова материализовался Флистер. Его огромные глаза были полны тревоги. — Хозяин Элиот… извините за беспокойство, — пропищал он. — К вам пришёл господин Лонес. — Чёрт, — тихо выругался Элиот. — Да. Проводи его в кабинет. Я сейчас подойду. Элиот встал, взял со стула папку. На мгновение задержался: его взгляд скользнул по Геллерту, который так и не поднял глаз. — Мы ещё не договорили, — бросил он и быстрыми чёткими шагами вышел в коридор.