Пусть только ветер знает наши мысли

У комнаты, что досталась Геллерту в новом доме, было одно несомненное достоинство: днём сюда, пробиваясь сквозь листву старого каштана, падало солнце. В такие часы находиться внутри становилось почти приятно. Золотистые пятна ложились на паркет, на ковёр, на спинку кресла, и спальня на час-другой переставала быть просто помещением, а становилась чем-то живым, тёплым. Единственное, что нарушало покой, — вечерние часы. Ближе к семи, а особенно к восьми, улица за окнами начинала звучать иначе. Даже сквозь двойные стёкла доносился смутный, нарастающий гул: стук экипажных колёс по булыжной мостовой, отрывистые выкрики извозчиков, хлопанье дверей, чьи-то шаги — быстрые, резкие, спешащие по своим делам. В этот вечер окна были распахнуты настежь. Майский воздух, ещё прохладный, но уже напоённый весенней влажной свежестью, затекал в комнату, шевелил край тяжёлой портьеры. Геллерт стоял, опершись ладонями о подоконник, и смотрел вниз. Там, в золотистом свете вечернего солнца, ещё не ушедшего за крыши, текла своя неторопливая жизнь. Вот по тротуару прошла пожилая пара: женщина в светлом платье опиралась на руку мужчины, они о чём-то негромко переговаривались. Вот мальчишка-рассыльный выскочил из подворотни, зажав под мышкой свёрток, и понёсся вдоль по улице, едва не сбив с ног зазевавшегося прохожего. Где-то вдалеке, на пересечении с бульваром, мелькнул велосипед — блеснули спицы колёс и фигура велосипедиста, согнувшаяся над рулём, скользнула дальше в синеву вечера. Геллерт всматривался в эти движущиеся силуэты, но видел не их. Он искал одного — того, кто должен был появиться с минуты на минуту. Часы в гостиной внизу уже пробили восемь, когда колокольчик на соборе Сент-Огюстен начал вызванивать свой вечерний перезвон. Гулкие удары поплыли над крышами, смешиваясь с уличным шумом. Геллерт досчитал до последнего, потом ещё немного постоял, глядя, как зажигаются бледные огни в окнах напротив. Батиста не было. Всё это время Геллерт думал, что ему этого будет достаточно. Что тишина и покорность — именно то, что нужно. Первые недели были тихими, обезличенными и удобными. Геллерт брал своё, не задумываясь о том, кто лежит под ним. Батист терпел, не пытаясь ничего изменить. В этой схеме всё работало безупречно. Но где-то к концу апреля — а потом и в мае — когда встречи стали регулярными, Геллерт начал замечать то, на что не обращал внимание раньше. Как Батист задерживает дыхание в определённые моменты. Как его пальцы, обычно сжатые в кулаки, иногда расслабляются и ложатся на простыню раскрытыми ладонями. А когда всё заканчивалось, он не торопился вставать и одеваться — лежал ещё несколько минут, глядя в стену, и в тишине комнаты было слышно его дыхание, всё ещё неровное, сбитое. Геллерт ловил себя на том, что ему легче, когда Батист не смотрит на него. Когда взгляд скользит мимо — в сторону, вниз. Когда между ними нет ничего, кроме действия, лишённого смысла, — кроме самого факта: я здесь, ты здесь, и это происходит. В такие моменты исчезала необходимость быть кем-то ещё. Не нужно было думать о выборе, который он так и не сделал. Не нужно было помнить о том, что осталось там, за проливом. Можно было просто двигаться в такт, чувствовать чужое тепло, чужое дыхание, чужую дрожь — и на несколько минут забыть, кто ты и где ты. Оттолкнувшись от подоконника, Геллерт прошёлся по комнате и остановился у кресла. Взгляд упал на подушку, где всего три дня назад лежала голова Батиста — тёмные волосы разметались по светлой ткани, глаза закрыты. Было уже далеко за полночь, и он, кажется, просто провалился в сон, так и не найдя в себе сил уйти. Тогда Геллерт долго смотрел на него, не решаясь разбудить. Просто смотрел, как вздымается и опадает его грудь, как дрожат ресницы, как расслаблено лицо — впервые за всё время не напряжённое, не застывшее в ожидании чего-то плохого. И сейчас, вспоминая это, Геллерт почувствовал знакомый холодок. То, что начиналось как сделка, как способ заглушить боль и забыться хотя бы на час, — превращалось во что-то иное. Во что-то, чему нет названия, но что уже невозможно было игнорировать. Внизу звякнул колокольчик. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, послышались голоса. Геллерт повернул голову, прислушиваясь к шагам. Они приближались быстро и шумно — неровные, сбивчивые, будто кто-то перескакивал через ступени. Затем — четыре быстрых удара. — Входи. Ручка медленно повернулась. Батист проскользнул внутрь и замер, глядя куда-то в сторону. Круглые очки сползли на переносицу, и сквозь стёкла было видно, как часто моргают его глаза, не решаясь подняться выше уровня груди Геллерта. Волосы, обычно зачёсанные назад, сбились от быстрой ходьбы и теперь торчали в стороны непослушными прядями — какую-то часть пути он явно бежал. — Простите, я опоздал... — начал Батист, с трудом переводя дыхание. — На работе задержали, потом не мог трансгрессировать: на улицах полно маглов, пришлось обходить и ждать... Геллерт молчал. Он стоял, опираясь бёдрами о край стола, и не сводил с гостя глаз. Батист, не дождавшись ответа, принялся стягивать с себя пиджак, следом — жилет; пальцы уже потянулись к рубашке. Всегда эти робкие, похожие на мышиную возню звуки: шорох ткани, тихий выдох, когда очередная пуговица не поддавалась. — Мне лечь или встать... на колени? — спросил он, запнувшись на последнем слове. — Подожди. Не сегодня. Оттолкнувшись от стола, Геллерт сделал несколько шагов вперёд. Батист замер, почувствовав приближение: спина напряглась, пальцы застыли у воротника. Геллерт видел, как под тонкой тканью рубашки обозначились лопатки, как перестала вздыматься грудь: он даже дышать забыл в ожидании. — У меня к тебе есть вопрос, — начал Геллерт. — Да?.. — Батист заставил себя поднять глаза. — Скажи, как тебе этот месяц? — Что?.. — Повторяю. Как тебе этот месяц? — Я… всё хорошо, — последовал торопливый ответ. — Правда? Вместо слов — короткий судорожный кивок. Геллерт подошёл ближе. Теперь их разделяла пара сантиметров, и он чувствовал жар, исходящий от тела Батиста, слышал его прерывистое дыхание. — Значит, тебе не неприятно тут быть? Батист уставился куда-то в пространство за плечом Геллерта. — Всё в порядке… Геллерт позволил себе усмехнуться: — Знаешь... а я видел, как тебя вчера стошнило на улице. Лицо Батиста сначала побледнело, но уже через мгновение на щеках и шее проступили неровные красные пятна. Он инстинктивно подался назад и тут же остановился, упёршись лопатками в невидимую границу. — Я… я что-то съел на ужин, — выдавил он, запинаясь. — Стало плохо… — Правда? А может, я настолько тебе омерзителен? — Геллерт наклонился ближе, почти касаясь губами его виска. Его пальцы сами потянулись к лицу Батиста, приподняли подбородок. Кожа под ними была горячей и ещё влажной от пота. Геллерт изучал его черты — линию скул, разрез глаз, припухшие от постоянного недосыпа веки, — ища в них хоть что-то, что могло бы оправдать это месячное безумие. — Нет, я просто… мне было плохо… — Батист сглотнул, кадык дёрнулся под пальцами Геллерта. — Всё в порядке. Мы с Вами договорились, и я… тут. Договорились. Это слово резануло слух. Да, договорились. Ты — мне, я — тебе. И Геллерт низвёл себя до уровня покупателя дешёвых утех, до уровня тех самых циничных богачей, которых всегда презирал. И теперь сам стоял перед человеком, которого купил. — Я слишком груб с тобой? — продолжил он, чувствуя, как откуда-то взявшаяся злость начинает разъедать его изнутри. Злость на себя. На ситуацию. На всю эту чудовищную нелепость, в которую они оба вляпались. — Нет… — растерянно прошептал Батист. — Врёшь, — выдохнул Геллерт. — Я что-то делаю не так? — тихо спросил Батист. — Скажите и я… — Ты? — голос Геллерта прозвучал громче. — Единственный, кто тут что-то делает не так, — это я. Не считаешь? Батист съёжился, вжал голову в плечи, будто ожидая удара. — Я не… не думаю... — Вот именно. — Геллерт разжал пальцы, отпуская его подбородок, и отступил на шаг. — Ты вообще когда-нибудь думаешь? Или только киваешь и делаешь, что скажут? Батист стоял, не шевелясь. Геллерт видел, как подрагивают его ресницы, пытаясь сдержать то ли слёзы, то ли слова, которые тот всё равно не посмеет произнести. — Где ты работаешь? — спросил Геллерт. — Что?.. Геллерт вздохнул и провёл рукой по лицу. — У тебя что, сегодня уши заложило? Где ты работаешь? — В лавке лечебных зелий, — пробормотал Батист поспешно. — На Рю де ла Пепиньер. — Давно? — Почти год. — Хорошо разбираешься в зельях? — Да. То есть… — он запнулся. — Я ещё учусь. Стараюсь запоминать свойства ингредиентов. Это… это интересно. — И почему у тебя был такой долг? Батист уставился в пол. — Мой... отец, — начал он тихо. — Он умер два года назад, а долг остался. Он занимал у Ренье, когда я ещё учился в школе. А после смерти всё перешло ко мне. Пока я заканчивал школу, никто не платил — проценты росли... и к концу седьмого курса сумма была уже такая. Геллерт не отпускал его взглядом. — И как ты планировал отдавать? — Я сам продолжаю учиться, — Батист повёл плечом. — Потом стал бы больше зарабатывать. И как-нибудь отдал бы. Может, лет через семь-восемь... — То есть торговать собой у тебя в планах не было? Батист вспыхнул: снова эти неровные пятна пошли по шее, а уши покраснели. Он опустил голову ниже. — Нет, я... ничего такого вообще не планировал. Просто в тот день я был у Ренье и поругался с ним... а потом... — ...а потом мой брат оказался рядом, — закончил Геллерт. — Да, — кивнул он, нервно теребя пальцами край рубашки. Взгляд приклеился к носкам ботинок, будто там, на потёртой коже, было написано что-то важное. Геллерт запустил руку в карман брюк, достал сложенный вчетверо тонкий пергамент и протянул Батисту. — Возьми. Тот посмотрел на лист, потом на Геллерта, потом снова на лист — и взял. Пальцы дрожали так сильно, что край листа ходил ходуном, прежде чем он сумел его развернуть. Глаза забегали по строчкам — раз, другой, третий. Затем Батист поднял голову, и в его лице читалась полная, почти беспомощная растерянность. — Я не понимаю... — выдохнул он. — Вы хотите всё отменить? Но я... мой долг ещё два месяца... оставшаяся сумма, я должен её... Геллерт вздохнул. — Ты читать разучился? Там же всё на французском. — Нет, я вижу, но... я не понимаю, — голос Батиста сорвался. — Вы хотите... — Если кратко, — перебил Геллерт, — ты свободен. И ничего мне больше не должен. Совсем. Батист снова уставился на пергамент, потом — на Геллерта. Казалось, он отказывался воспринимать услышанное или пытался найти подвох, скрытое условие — что-то, что могло превратить эти слова обратно в клетку или жестокую шутку. — Но... я не понимаю... Геллерт молчал несколько секунд. Потом его рука снова потянулась к лицу Батиста. Ладонь легла на щёку, пальцы скользнули к затылку, придерживая. Большой палец провёл по скуле, задел край очков и влажную кожу под глазом. — Послушай меня внимательно, — сказал Геллерт. — Этот месяц… — он остановился, подбирая слова. — Это была ошибка. Не твоя. Моя. — Но вы же… — Батист судорожно вдохнул. — Вам было… — Мне было больно, — признался Геллерт, — и я решил, что это хороший выход. Но это не так... Его ладонь задержалась на щеке ещё мгновение, а потом медленно соскользнула вниз. Геллерт отвернулся, сделал несколько шагов к окну и остановился у стола, словно ища, за что теперь зацепиться взглядом. — Значит, мне больше не нужно приходить? — спросил Батист неуверенно. — Нет, — Геллерт оглянулся через плечо. — Ты свободен. — Вы… — он сглотнул. — Вы уверены? — Да. Ты можешь идти. За спиной послышался шорох: Батист, кажется, сделал шаг, но не к двери, а куда-то в сторону. Геллерт смотрел в открытое окно. Солнце уже село, но небо ещё светилось глубокой синевой, которая держится над Парижем в мае до половины десятого. Где-то за крышами кричали и носились стрижи. — Я... — начал Батист и осёкся. — Что? — Можно я задам один вопрос? Последний. Геллерт устало прикрыл глаза. — Говори. — Почему Вы передумали? — Потому что ты — не вещь. Этого достаточно. — И это не из-за того человека? — Батист замялся. — Альбуса? Геллерт резко обернулся и внимательно посмотрел на него. Батист дёрнулся, заморгал часто-часто и виновато, будто его застали за чем-то постыдным. — А вот это не твое дело, — сказал Геллерт тихо, без злости. — Иди. Он повернулся к нему спиной, ясно давая понять, что разговор окончен. Ещё какое-то время Батист не двигался. Геллерт слышал только своё дыхание и далёкий гул улицы за окном. Потом за спиной зашуршала одежда — Батист, видимо, поднял пиджак с пола, — звякнула пряжка. Секунду ничего не происходило, а затем раздался шаг, за ним — другой. Дверь закрылась. За ней послышались звуки на лестнице, и вскоре внизу хлопнула входная дверь. Только тогда Геллерт медленно выдохнул и несколько секунд просто стоял, вглядываясь в раскидистые зелёные ветви каштана напротив. Затем он опустил взгляд вниз. Батист вышел из дома и теперь переходил дорогу. Он шёл медленно, с трудом переставляя ноги. В одной руке он всё ещё сжимал пергамент. Другой, кажется, вытирал лицо. Его силуэт двигался к углу, к фонарю, который ещё не зажёгся. Батист дошёл до него, остановился на секунду, поднёс бумагу к глазам — и снова неуклюже двинулся дальше. Геллерт смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не превратилась в слабо различимую точку, которая растворилась в вечерних сумерках.